Ради тебя я оставил небеса...

Как только Никэиль вернулся на небеса, начались проблемы. Он опять без предупреждения тайно спустился на землю. Не заполнил документы, не получил разрешения, не прошёл процедуру. Но самое страшное — в этот раз он контактировал с Элизой. Принял человеческий облик. Говорил с ней. Пил кофе. Проводил домой. Трансформировался. — Да уж, теперь у тебя проблемы, — с сочувствием говорили со всех сторон, когда он проходил мимо рабочих столов. Ангелы переглядывались, перешёптывались. Кастиэль и Гавриэль смотрели с тревогой, но не решались подойти. Он никому не рассказывал, что влюблён в свою подопечную, и друзья были в недоумении. Зачем ему понадобилось спускаться? Зачем рисковать карьерой, репутацией, будущим ради одной девушки? Ему сделали строгое предупреждение и запретили любые контакты с подопечной на неделю. Неделя небесного времени — это примерно три дня земных, но для Никэиля это была вечность. Он лежал в своей комнате — маленькой, белой, стерильной ячейке, где жили ангелы-одиночки. Смотрел в даль, сквозь прозрачную стену, которая открывала вид на бесконечное небо. Не в силах преодолеть ярость, бурлящую внутри. Как такой человек, как Конор, смеет обижать её? Она же такая удивительная. Он часто думал, что Элиза не похожа ни на кого. За свою долгую жизнь — а ангелы существуют веками — он наблюдал за тысячами людей. Многие девушки казались одинаковыми: те же мечты, те же страхи, те же ошибки. Но Элиза выделялась, хоть сама и не понимала этого. В ней была какая-то внутренняя сила, которую она упорно отрицала. Способность любить так глубоко, что это пугало. Талант видеть красоту там, где другие видели серость. Ей нужен был лишь повод, чтобы засиять. Маленький толчок. Луч света в темноте. Но она боялась перемен. Боялась отпустить прошлое, боялась шагнуть в неизвестность. Если бы у него был шанс быть рядом, заботиться о ней... Не невидимым призраком, а настоящим, живым, способным держать её за руку... Вдруг у него разболелась голова. Резко. Внезапно. Будто тысячи игл вонзились одновременно в мозг. Никэиль схватился за виски, скорчившись от боли. Упал на колени. В голове образовался непонятный шум — белый, оглушающий, режущий слух. А сквозь него — обрывки фраз, вырванные из контекста, лишённые смысла: «...перешли грань между смертным и ангелом...» «...поцелуй смертного и ангела...» «...сто дней...» Никэиль нахмурился, пытаясь ухватить ускользающие слова. Откуда это? Почему звучит так знакомо? Будто он уже слышал это раньше, но память отказывается всплыть на поверхность. Он не придал этому значения — решил, что это последствия стресса, перенапряжения. Ангелы тоже могут уставать, особенно когда эмоционально истощены. И вскоре шум превратился в отчётливую речь. Точнее... молитву. Ангелы слышат молитвы своих подопечных — это часть их природы, часть связи. Но обычно молитвы приходят фоном, тихим шёпотом на грани восприятия. А сейчас голос звучал громко, отчаянно, пронзительно. Он узнал голос своей возлюбленной. Элиза. Видение развернулось перед его внутренним взором, будто он стоял рядом с ней. Она сидела на подоконнике своей комнаты — той самой серой комнаты-музея, наполненной воспоминаниями о Коноре. Ноги поджаты к груди, руки обхватили колени. За окном темнота — поздний вечер, почти ночь. Луна скрыта за облаками. В комнате не горит свет. И она молилась. Шёпотом, сквозь слёзы, в пустоту: — Пожалуйста... — голос дрожал. — Пожалуйста, сделай так, чтобы мне не было так больно. У меня сердце обливается кровью. Я не могу больше. Не могу просыпаться и вспоминать, что его больше нет рядом. Не могу видеть их вместе. Не могу слышать её смех и знать, что он смеётся вместе с ней. Сделай же что-нибудь! Зачем ты так со мной? Я же старалась быть хорошей. Старалась всё делать правильно. За что мне это? Пауза. Всхлип. — Ты обещал, что будешь рядом. Где ты? Где ты, когда мне так одиноко? Я чувствовала тебя — утром, под дождём, когда ты обнимал меня. Чувствовала тебя в аудитории, когда ты вытирал мои слёзы. Почему ты ушёл? Вернись, прошу... Не оставляй меня одну... Она начала безутешно плакать — тихо, надрывно, так, что каждое всхлипывание отзывалось болью в груди Никэиля. Он вскочил на ноги, игнорируя головокружение. Крылья расправились инстинктивно, готовые к полёту. Он должен к ней. Сейчас. Немедленно. Но тут же вспомнил: после предупреждения ему нельзя было неделю контактировать с ней. Любое нарушение — и его вызовут снова. Или того хуже — отстранят от опеки над Элизой насовсем. Приставят другого ангела, который не будет любить её так, как любит он. — Ну уж нет. К чертям правила, — строго решил он, делая шаг к окну. И в этот момент голова опять разболелась. Сильнее. Нестерпимее. Будто череп раскалывается пополам. Никэиль схватился за голову, упал на колени. И вновь обрывки воспоминаний атаковали сознание — но теперь они были чётче, яснее, настойчивее: «Сто лет назад в наших рядах был ангел по имени Натаниэль...» «Один поцелуй. Всего один. И процесс запустился...» «Мы вынуждены будем стереть твои воспоминания о нём...» Разум помутился. Образы вспыхивали и гасли: белая комната, свиток с печатями, голос из радио, его собственная ложь — «Нет, я ничего не чувствую к Элизе». Память возвращалась осколками, режущими, болезненными. Стирание было неполным. Что-то ускользнуло, спряталось в глубинах подсознания и теперь прорывалось наружу. Он упал на пол, теряя сознание.

***

— Существует «Тайна Небес», — голос из радио говорил медленно, с расстановкой, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Там описано, что будет, если... если... ну... после... — После чего? — прошептал Никэиль, глядя на свиток, который вдруг показался ему невероятно тяжёлым. Ещё одна пауза. Долгая. Мучительная. — После поцелуя смертного и ангела. Сказать, что ангел был в шоке, — ничего не сказать. Кровь отхлынула от лица. Руки онемели. В ушах зазвенело. Поцелуй. Смертного. И ангела. — Как вам это вообще в голову пришло? — голос прозвучал чужим, далёким. — Зачем вы мне это показываете? Я никогда... я бы никогда... — Есть то, что скрыто от учебников истории ангеловедения, — голос стал тише, почти интимным, будто рассказчик делился страшной сказкой у ночного костра. — Сто лет назад в наших рядах был ангел по имени Натаниэль. Он был таким же, как ты. Молодой. Преданный. Слишком опекал свою подопечную. Слишком переживал за неё. Слишком... любил. Последнее слово повисло в воздухе, как приговор. — И, не замечая этого, влюбился в неё. Сначала это была просто забота. Потом — привязанность. Потом... он уже не мог представить существования без неё. Он стал всё чаще перевоплощаться в смертного — сначала на минуты, потом на часы. Помогал. Спасал. Утешал. И девушка начала влюбляться в него. В его доброту. В его заботу. В то, как он всегда появлялся именно тогда, когда был нужен. Никэиль слушал, не в силах оторваться, хотя каждое слово обжигало. — Вскоре они перешли грань между смертным и ангелом. Один поцелуй. Всего один. И процесс запустился. В течение ста дней он превращался в смертного. День за днём терял свои силы, свой свет, свою связь с небесами. К концу он уже не мог летать. Не мог исцелять. Не мог даже чувствовать других ангелов. Он стал человеком. Смертным. Тленным. Печати на свитке одна за другой начали распадаться, превращаясь в золотую пыль. Никэиль развернул его дрожащими руками. Вдруг перед ним появился документ, где подробно описывалось, как в течение ста дней Натаниэль терял все свои ангельские силы. Ангел изучал документ, и с каждой строчкой в груди разрасталась пустота. Внизу, мелким почерком, была приписка: «Натаниэль прожил с любимой сорок лет. Умер в один день с ней. Счастливым». — Ты же ничего не чувствуешь к Элизе? — вопрос прозвучал внезапно, врезаясь в его мысли, как нож. Вопрос стал неожиданностью. Капканом. Западнёй. Никэиль открыл рот. Закрыл. В голове метались обрывки мыслей. Правда. Ложь. Что опаснее? Ангелам не положено врать. Никогда. Это один из основных законов. Но если он скажет правду... — Нет, — твёрдо ответил он, глядя прямо перед собой. Ложь вырвалась из его губ — первая настоящая, осознанная ложь. И в этот момент что-то внутри него надломилось. Он почувствовал это физически — будто тонкая нить, связывающая его с небесами, натянулась до предела. И так как ангелам не положено было врать, ему поверили. Или сделали вид, что поверили? — Ладно, — голос звучал облегчённо. Или это была лишь видимость? — Но так как никто не должен знать об этом документе, мы вынуждены будем стереть твои воспоминания о нём. Ты не будешь помнить о Натаниэле. Не будешь помнить о ста днях. Не будешь помнить о поцелуе. Ты будешь помнить только, что слишком опекаешь свою подопечную и это опасно. Только это. Ничего больше...

***

Сколько он пролежал — неизвестно. Время на небесах течёт иначе. Может, минуты, может, часы. Но когда он встал, его взгляд был решительнее, чем у любого героя в голливудском фильме. Он вспомнил всё. Весь разговор в Белой комнате номер 15. Натаниэля. Сто дней. Поцелуй. Превращение в смертного. И он понял: это не проклятие. Это шанс. С твёрдым намерением он расправил крылья и спустился на землю.

***

Застал он Элизу спящей. Она лежала на той же кровати, где несколько дней назад Конор разбил её сердце. Не переоделась — так и заснула в университетской одежде, обессилев от слёз. Одеяло сбилось, свисало на пол. Волосы растрепались, выбились из вечного конского хвоста. Никэиль материализовался в углу комнаты, всё ещё невидимый. Смотрел на неё, и сердце сжималось от нежности и боли одновременно. Она казалась такой хрупкой и беззащитной, что хотелось укрыть её от всего мира, построить стену между ней и всем, что могло причинить боль. Она лежала, запрокинув голову. Губы приоткрыты, дыхание размеренное, но иногда сбивалось — видимо, сны были неспокойными. На щеках застыли слёзы, оставив свой печальный блестящий след на грустном, но прекрасном лице. Даже во сне она хмурилась, будто боль не отпускала её даже в царстве Морфея. — Прости, я опоздал, — прошептал ангел и бесшумно уселся рядом на край кровати. Кровать не прогнулась под его весом — он всё ещё был больше духом, чем телом. Но он был здесь. Рядом с ней. Он наблюдал за ней часами, как верный рыцарь за своей принцессой. Он и есть рыцарь. Добрый, заботливый, преданный... невидимый. Так несправедливо — любить так сильно и не иметь права прикоснуться по-настоящему. Не иметь права быть увиденным, услышанным, признанным. Он просидел до полуночи, не отрывая взгляда. Изучал каждую черту её лица, словно художник перед шедевром. Считал её ресницы — длинные, тёмные, дрожащие. Запоминал изгиб губ, форму носа, россыпь едва заметных веснушек на переносице. Вспомнив слова «голоса» из Белой комнаты, ему захотелось поцеловать её. Сильно. Отчаянно. Невыносимо. Это же так просто — наклониться, коснуться губами её губ. Один поцелуй. Всего один. И тогда процесс запустится. Сто дней — и он станет смертным. Сможет быть рядом по-настоящему. Держать за руку. Обнимать так, чтобы она чувствовала. Любить не из тени, а на свету. Но он решил этого не делать. Не так. Никэилю было необходимо, чтобы это было с её согласия. Чтобы она захотела. Чтобы это был выбор — её выбор, а не его эгоистичное желание. Он наклонился, осторожно, едва касаясь, и оставил лёгкий поцелуй на её щеке. Метку любви. Обещание. — Я вернусь, — прошептал он. — Обещаю. Я найду способ быть рядом. Способ, который не заберёт у тебя право выбора. И улетел, оставив в воздухе лишь слабый запах озона и звёздной пыли.

***

Опять утро. Элиза открыла глаза — опухшие от слёз, тяжёлые, слипающиеся. Голова раскалывалась. Во рту — сухость. Тело ломило, будто она пробежала марафон, а не просто спала. Она лежала несколько минут, глядя в потолок, собираясь с силами встать. Хотелось остаться в кровати. Укрыться одеялом с головой и не выходить. Никогда. Но жизнь продолжается, даже когда не хочется. Элиза заставила себя подняться, переодеться — снова что-то серое, снова неприметное — и пошла в университет. Всё как обычно. Колкости Даяны — сегодня что-то про «девушек, которые плачут в общественных местах и смущают окружающих». Смех однокурсников — уже не такой громкий, скорее автоматический, по инерции. Взгляды Конора — быстрые, виноватые, тут же отведённые в сторону. Как же надоело. Вот бы просто исчезнуть. Раствориться в воздухе. Перестать существовать — хотя бы для них. Элиза уселась на последней парте и достала учебники, пытаясь сосредоточиться на чём-то, кроме пустоты в груди. Вскоре зашёл профессор — пожилой мужчина с седой бородой и добрыми глазами — и поздоровался: — Доброе утро, студенты. Сегодня у нас небольшие изменения в составе группы. Хочу представить вам новых учеников, которые перешли на ваш факультет с параллельного потока. Заходите, ребята. Дверь открылась, и зашла девушка. Среднего роста, худощавая, с длинными каштановыми волосами, собранными в два низких хвоста. Одета просто — потёртые джинсы, объёмный вязаный свитер цвета мяты, старые кеды. На рюкзаке висели два маленьких брелока в виде кошек — один синий, другой розовый, оба явно самодельные, связанные крючком. На запястье — несколько тонких браслетов из бисера и ниток, явно тоже сделанных вручную. Лицо открытое, без косметики. Глаза карие, большие, с лёгкой настороженностью — как у человека, который уже знает, что мир может быть жестоким, но всё ещё надеется на лучшее. Она подошла к кафедре и слегка кивнула: — Привет. Я Алиса. Голос спокойный, но с лёгкой дрожью. Не от страха — скорее от волнения. Руки нервно теребили лямку рюкзака. Несколько секунд тишины. Все оценивали новенькую. А потом раздался голос Даяны — сладкий, как мёд, и ядовитый, как змеиный укус: — О, посмотрите. Любительница хендмейда. Что это, браслеты дружбы из летнего лагеря? Или ты их продаёшь на блошином рынке по выходным? Несколько человек хихикнули. Не все — многие просто опустили глаза или уткнулись в телефоны, не желая участвовать. Алиса замерла. Пальцы инстинктивно сжали один из браслетов — тот, что был сплетён из голубых и белых ниток. На её лице мелькнуло что-то болезненное. — Этот браслет, — тихо, но твёрдо сказала она, глядя прямо на Даяну, — сделала моя младшая сестра за неделю до того, как попала в больницу. Она подарила его мне на день рождения. Так что да, я ношу его каждый день. И буду носить, пока он не износится до нитки. Тишина стала плотнее. Даяна открыла рот, но ничего не сказала — впервые её оружие не сработало. Алиса развернулась и пошла в конец аудитории, выбрав место перед Элизой. Села, положила рюкзак на соседний стул. Плечи были напряжены, но голова поднята. Элиза смотрела на девушку с неожиданным уважением. Она ожидала увидеть слёзы, смущение, бегство. Но вместо этого — достоинство. Она наклонилась вперёд и тихо сказала: — Это был красивый ответ. Алиса обернулась, и на её лице появилась усталая, но благодарная улыбка: — Спасибо. Просто устала оправдываться за то, что мне дорого. — Я Элиза, — представилась девушка. — Рада познакомиться. — Я тоже. — Алиса помедлила, потом добавила: — Извини, если прозвучало резко. Просто... этот браслет правда важен для меня. Моя сестра Лиза — она болеет лейкемией. Плела его три месяца, потому что руки дрожали от химиотерапии. Отдала мне и сказала: «Носи, пока я не выздоровею». Прошло два года, и она всё ещё борется. Так что для меня это не просто украшение. Голос дрогнул на последних словах, но Алиса не отвела взгляд. Элиза почувствовала, как горло сжимается: — Мне очень жаль. Как она сейчас? — В ремиссии, — улыбка стала чуть светлее. — Врачи говорят, что шансы хорошие. Но я не снимаю браслет. На всякий случай. Знаешь, как талисман. — Понимаю, — Элиза протянула руку и осторожно коснулась её ладони. — Если тебе когда-нибудь захочется поговорить... или просто помолчать рядом... я здесь. Алиса посмотрела на неё удивлённо, будто не ожидала такого предложения от незнакомки: — Правда? Ты серьёзно? — Абсолютно. Алиса улыбнулась — настоящей, тёплой улыбкой, которая озарила всё лицо: — Знаешь, я хотела сказать что-то вроде «мне не нужна жалость», но, честно говоря, мне действительно не хватает человека, который бы просто... понимал. В прошлом университете все смотрели на меня как на девочку с больной сестрой. Это единственное, что они видели. — А что ещё ты хочешь, чтобы люди видели? — спросила Элиза. Алиса задумалась: — Что я люблю старые книги с запахом бумаги. Что коллекционирую открытки с котами, даже если это глупо. Что плету браслеты не потому что модно, а потому что это успокаивает. Что иногда плачу над грустными фильмами, даже если знаю, чем они закончатся. — Она замялась. — Наверное, звучит сентиментально. — Звучит человечно, — мягко ответила Элиза. — И вообще не глупо. Алиса достала из кармана рюкзака маленькую связанную крючком фигурку — синюю кошку, пару к той, что висела на её рюкзаке: — Тогда... возьми. Я всегда делаю по две. Одну оставляю себе, другую дарю тому, кто мне понравился. Считай это знаком дружбы. Если хочешь, конечно. Элиза приняла скромный подарок, ощущая, как что-то тёплое разливается в груди: — Спасибо. Я... я не получала подарков уже давно. — Правда? — Алиса наклонила голову. — Тогда тебе явно не хватает правильных людей вокруг. Элиза прикрепила синюю кошку к чехлу телефона рядом с брелоком, который давно висел там — маленьким серым сердечком, подарком от Конора на первую годовщину. Рядом синяя кошка смотрелась... свежо. По-новому. Опять раздался голос профессора: — Отлично. У нас будет ещё один новый студент, тоже с параллельного потока. Заходи, парень. Дверь открылась. И зашёл высокий блондин. Все девушки в аудитории ахнули — буквально, хором, как в плохом романтическом фильме. Он был... поразительным. Высокий, стройный, с аккуратными светлыми волосами и точёными чертами лица. Одет просто — белая рубашка, чёрные джинсы — но выглядел так, будто сошёл с обложки модного журнала. Элиза подняла глаза от телефона и не могла поверить. Сердце пропустило удар. Дыхание застряло в горле. Мир вокруг замедлился, звуки приглушились. — Человек дождя... — тихо, почти неслышно прошептала она. Парень подошёл к кафедре и представился — голос спокойный, уверенный, тёплый: — Я Ник. Рад познакомиться со всеми. Даяна сразу выпрямилась, поправила волосы и крикнула, не теряя ни секунды: — Возле меня есть свободное место! Можешь сесть сюда! Голос слишком громкий, интонация слишком заинтересованная. Рука Конора, лежавшая на её талии, напряглась. Он бросил на неё быстрый взгляд — удивлённый? недовольный? — но промолчал. Ник не обратил на Даяну никакого внимания. Даже не посмотрел в её сторону. Вместо этого его взгляд скользнул по аудитории — медленно, методично — пока не остановился на последней парте. На Элизе. Их глаза встретились. И он улыбнулся — так, будто нашёл то, что искал. Направился прямо к ошарашенной Элизе, игнорируя изумлённые взгляды, перешёптывания, вопросительные взгляды. Сел рядом с ней на свободное место, положил рюкзак на пол. — Привет, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Как жизнь? Голос такой знакомый. Такой тёплый. — Ник... — Элиза не могла собрать мысли в кучу. — Но как ты... Ты же сказал, что учишься в другом универе. Как ты здесь? — Я счастлив, — ответил он просто. — Мои надежды оправдались. — Какие надежды? — Помнишь, мы выпили кофе, я проводил тебя домой и сказал, что надеюсь ещё увидимся? Элиза смущённо отвела взгляд, чувствуя, как щёки наливаются румянцем. Ник мило улыбнулся, и что-то в этой улыбке было невероятно знакомым. Не как у незнакомца, с которым она случайно столкнулась под дождём. А как у того, кто знал её всю жизнь. Алиса, сидевшая спереди, обернулась и с любопытством посмотрела на них обоих, но ничего не сказала — только слегка улыбнулась Элизе с пониманием. Профессор начал лекцию, и они все раскрыли тетради, делая вид, что слушают. Но на уме у ангела было только одно: «Я не сдамся. Я стану смертным и буду рядом с тобой. Не бойся, я буду бороться. За тебя. За нас. За право любить тебя не из тени, а на свету».