Ради тебя я оставил небеса...

Элиза зашла в дом. Ключ дрожал в руке, когда она вставляла его в замок. Три попытки, прежде чем попала. Дверь открылась с тихим скрипом — знакомым, домашним, но сейчас не приносящим утешения. На её лице застыло выражение, которое невозможно было описать одним словом — шок, смятение, истощение, всё вместе, перемешанное в коктейль, который парализовал мысли. Столько всего за один день — слишком много. Мозг отказывался обрабатывать информацию, просто складывал события в кучу, откладывая разбор на потом. Из оцепенения её вывел голос матери — резкий, недовольный, идущий из гостиной: — Почему так поздно? Не «ты в порядке?», не «что случилось?» — только обвинение. Элиза медленно сняла туфли, поставила их аккуратно у стены, разгладила складки на куртке — механически, оттягивая момент ответа. — Случилось кое-что, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Конечно, случилось, — мать вышла из гостиной, скрестив руки на груди, лицо недовольное, брови сдвинуты. — Потому что такая дура, как ты, не понимает элементарного: нельзя гулять так поздно. Но нет, ты же всегда всё знаешь лучше. Слова падали как камни — тяжёлые, безжалостные, целясь точно в самые больные места. — У меня нет сил спорить с тобой, — устало ответила Элиза, и голос прозвучал пусто, выгоревше, как старая фотография. Она направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, где была её комната — ноги несли её автоматически, держась за перила, потому что без опоры можно упасть. У них были непростые отношения с матерью — не просто плохие, а токсичные. Каждый разговор превращался в допрос, каждое действие подвергалось критике, ничего не было достаточно хорошим. Оценки — недостаточно высокие, одежда — недостаточно приличная, друзья — их просто не было, а теперь, когда появилась Алиса, она наверняка тоже «плохое влияние». Иногда Элиза мечтала узнать, что она не родная, что где-то есть настоящая семья, которая будет любить её просто за то, что она есть — глупая мечта, детская, но она грела в особенно тяжёлые дни. Слёзы хлынули из глаз — неожиданно, неконтролируемо. Ни один разговор с матерью не проходил без слёз, никогда, и она ненавидела это, ненавидела собственную слабость, неспособность держать лицо, сохранять достоинство. Из прихожей послышался другой голос — тёплый, знакомый, любимый: — Зачем ты так с ней, мам? Стейси — старшая сестра, единственная опора в этом доме. — Потому что надо, — отрезала мать. — Не вмешивайся, Стейси, это не твоё дело. — Моё. Она моя сестра. — В голосе Стейси прозвучала сталь. — У неё наконец-то появилась подруга, они вместе гуляли, провели время — в чём проблема? — Подруга? У неё? — мать усмехнулась язвительно. — Не смеши меня. Она социопат, её лечить надо, а не гулять отпускать. Элиза замерла на середине лестницы — слова пронзили насквозь, острее любого ножа. Социопат. Её собственная мать считает её больной, неправильной, сломанной. — Как ты можешь так говорить о собственной дочери? — голос Стейси задрожал от возмущения. — Как вообще можно... — Я говорю правду, кто-то должен. — Нет, ты просто жестока. — Стейси глубоко вдохнула, собираясь с силами. — Слушай внимательно, мама — если ты ещё раз вот так с ней поговоришь, если ещё раз назовёшь её такими словами, я не буду молчать, не буду просто стоять в стороне, я вмешаюсь, и тебе это не понравится. Тишина, потом звук шагов по лестнице — лёгких, быстрых, целеустремлённых. Стейси поднялась следом за сестрой.

***

Они жили душа в душу с самого детства, разница в возрасте — четыре года — не сказывалась на их отношениях. Стейси была не просто старшей сестрой, она была защитницей, подругой, иногда — единственным взрослым человеком в жизни Элизы, который действительно слушал. Конечно, они ссорились из-за одолженной без спроса одежды, из-за громкой музыки, из-за мелочей, которые кажутся огромными в момент конфликта и смешными через день, но секретов друг от друга у них не было. Стейси зашла в комнату Элизы — ту самую серую комнату-музей, которую Конор так метко описал — закрыла дверь за собой, повернула ключ. Мама не должна слышать этот разговор. Подошла к сестре, сидящей на краю кровати, обхватившей колени руками, и просто обняла — крепко, тепло, без слов. — Ты же её знаешь, — тихо сказала Стейси, гладя сестру по волосам. — Не принимай близко к сердцу. — Сколько можно? — голос Элизы дрогнул. — Изо дня в день я не могу ей угодить, что бы я ни делала — всё неправильно, всё недостаточно хорошо. Я устала, Стейс, так устала... Стейси прижала её сильнее, давая выплакаться, не говорила банальности вроде «всё будет хорошо» или «она не то имела в виду» — просто была рядом, и иногда это важнее слов. Когда слёзы иссякли, Стейси отстранилась, посмотрела сестре в глаза: — Как прошёл день? До того, как ты пришла домой. И Элиза рассказала ей всё — о Даяне и кофе, о Нике, который встал между ними, о записи Алисы, о студии, где она рисовала жёлтым по серому, о рамене, который вернул вкус жизни, о нападении в переулке, о спасителе с крыльями в тени. Стейси слушала внимательно, не перебивая, изредка кивая, и когда рассказ закончился, она долго молчала, переваривая информацию. — Лиз, — наконец сказала она осторожно, — ты всё так же думаешь, что этот Ник — человек из твоего сна? — Да. Нет. Не знаю. — Элиза сжала виски руками. — Что-то тут не сходится, но я не пойму что — сколько думаю, не могу сложить пазл. — А ты подумала... — Стейси замялась, явно взвешивая слова. — А может, он не человек? Элиза уставилась на неё: — Что? — Ну, подумай — он появляется из ниоткуда, у него на тени крылья, он дерётся как... как не знаю кто, супергерой какой-то. — Стейси пожала плечами. — Я серьёзно. — Хватит шутить, — Элиза фыркнула, но улыбка была слабой. — Опять всю ночь «Сверхъестественное» смотрела? — Да, но это тут ни при чём! — запротестовала Стейси, и они обе рассмеялись — тихо, устало, но искренне. Смех стих, Стейси поцеловала сестру в макушку и ушла к себе, оставив Элизу одну. Ночь длилась целую вечность — Элиза лежала в темноте, глядя в потолок, и не могла заснуть. Мысли роились в голове, как рассерженные пчёлы, чувства сменяли друг друга — страх, облегчение, смятение, что-то похожее на радость. Перед внутренним взором проносились события дня — как Ник встал между ней и Даяной, принимая удар на себя, как защищал её словами, спокойными, но непоколебимыми, как спас в переулке, не колеблясь ни секунды. От этих воспоминаний что-то внутри становилось невесомым, лёгким, будто гравитация ослабла, и она вот-вот взлетит. Какое-то непонятное, странное чувство счастья охватило её — нахлынуло волной, тёплой, сладкой, захлёстывающей с головой, и она залилась смехом — тихим сначала, потом громче, неудержимым, граничащим с истерикой. Списав всё на стресс, на переизбыток эмоций, на нервное истощение, она наконец заснула — с улыбкой на губах.

***

Утро началось рано — Ник зашёл в аудиторию за полчаса до начала пары, хотел побыть в тишине, собраться с мыслями, решить, как поговорить с Элизой о вчерашнем. Но аудитория была не пустой — у окна стояла Даяна. Одна, без своей обычной свиты подружек, без Конора — просто стояла, глядя в окно, обхватив себя руками. Когда он вошёл, она обернулась, на лице мелькнуло что-то — облегчение? надежда? — но тут же исчезло, спрятавшись под привычной маской. — Привет, — произнесла она, отводя глаза. Голос тихий, неуверенный, совсем не похожий на обычную Даяну. — Привет, — безразлично ответил Ник, направляясь к своему месту в последнем ряду. Даяна сделала шаг в его сторону, потом ещё один — медленно, словно боялась спугнуть. Подошла сзади, и её руки легли ему на плечи — осторожно сначала, потом крепче, обнимая, притягивая к себе. Она прижалась всем телом к его спине, голова склонилась, щека коснулась его лопатки сквозь тонкую ткань рубашки. — Я знаю, — прошептала она, и в голосе слышалась дрожь, которую она пыталась скрыть, — что нравлюсь тебе. Что всё это вчера... защита Элизы... это было ради моего внимания, да? Ник застыл, не оборачиваясь, чувствуя, как её дыхание согревает его спину сквозь одежду. — Сначала я злилась, — продолжала Даяна торопливо, будто боялась, что если замолчит, то не найдёт сил продолжить. — Но потом поняла. Ты хотел вызвать у меня ревность, показать, что тебе не всё равно — это сработало, я заметила тебя, правда заметила. Она прижалась сильнее, руки скользнули с плеч на грудь, обхватывая его: — С Конором у меня несерьёзно, это просто... способ забыть, способ почувствовать, что кому-то нужна. Но я понимаю теперь — ты другой, ты... И в этот момент в дверном проёме появилась тень. Даяна увидела её краем глаза — замерла на долю секунды, но не отстранилась, наоборот, прижалась ещё крепче, повернув голову так, чтобы было видно, как она обнимает Ника. Губы изогнулись в едва заметной улыбке — не радостной, скорее торжествующей, почти жестокой. Она знала, кто там стоит, она хотела, чтобы Элиза это увидела. Элиза замерла в дверях, не в силах ни войти, ни уйти, просто стояла, впитывая картину — Даяна, обнимающая Ника сзади, прижавшаяся к нему всем телом, притяжательно, собственнически. Внутри не было слёз — они закончились вчера, или позавчера, или неделю назад. Только пустота, раздувающаяся, заполняющая всё пространство в груди, выжигающая остатки надежды, которая глупо, наивно теплилась после вчерашнего спасения. Конечно, думала она отстранённо, наблюдая за собой как бы со стороны, конечно, всё логично, он спас меня просто потому что так надо делать, а не потому что я ему нужна. — Нет, — вдруг сказал Ник — тихо, но твёрдо. — Что? — Даяна ослабила объятия. — Ты ошибаешься. И тут Элиза поняла, что больше не может здесь находиться — не может слушать это, не может видеть, не может дышать этим воздухом. Развернулась резко, неуклюже, споткнувшись о собственные ноги, и побежала — быстро, не оглядываясь, кроссовки стучали по линолеуму коридора, эхо разносилось по пустым стенам. Ник резко вырвался из объятий Даяны, развернулся: — Чёрт! Бросился к двери, на бегу кинув через плечо: — Ты ошибаешься, я люблю другую, и за то, что ты только что сделала — за эту сцену, за эти слова, за этот спектакль, который она увидела — ты поплатишься, запомни моё слово. И выбежал, даже не дожидаясь ответа. Коридор пустой, почти — в конце мелькнула фигура, скрывающаяся за поворотом. — Элиза! — крикнул он. — Подожди! Но она не остановилась. Ник побежал быстрее, длиннее шаги, сердце колотится, в университете её не было — ни в библиотеке, ни в столовой, ни в туалетах, где проверила Алиса по его просьбе, значит, снаружи, но где? Город большой, сотни улиц, тысячи мест — где её искать? Он напрягал память, перебирая образы, слова, обрывки разговоров — где она бывала, когда ей плохо, куда бежала, когда нужно было спрятаться от мира? Парк? Нет, там слишком людно утром, кафе, где они пили кофе? Возможно, но... Вдруг перед ним возник Конор, преградил путь, расставив руки: — Слушай, нам надо поговорить. — Не сейчас, — Ник попытался обойти его. — Я спешу. — Нет, сейчас, — Конор не отступал, но в голосе не было агрессии, только усталость. — Что происходит между тобой и Даяной? Видел, как она тебя обнимала. Ник остановился, посмотрел на него внимательнее — Конор выглядел измотанным, под глазами тёмные круги, плечи поникшие, в глазах читалось что-то похожее на отчаяние. — Это Даяна ко мне приставала, — Ник резко освободил руку, которую Конор инстинктивно схватил. — И сказала, что между вами несерьёзно, что ты для неё просто способ позлить Элизу. На лице Конора промелькнула гримаса боли, челюсть сжалась, но он не выглядел удивлённым — скорее, услышал подтверждение тому, что уже знал, но отказывался признавать. — Я знаю, — тихо сказал он, и голос надломился. — Уже давно понял, что она... что всё это было спектаклем, что я ошибся. Но если я сейчас расстанусь с ней, если признаю это вслух, то... то придётся признать, что я разрушил три года с Элизой ради игры, ради манипуляции. Что я идиот, который повёлся на самые банальные трюки. Он провёл рукой по лицу: — Проще продолжать делать вид, что всё нормально, что я счастлив, что это был правильный выбор, понимаешь? — Понимаю, — Ник смягчился на секунду, потом вспомнил о бегущей Элизе. — Но мне правда надо идти, поговорим потом, хорошо? И, не дожидаясь ответа, выбежал из университета. На улице остановился, оглядываясь — куда, в какую сторону? — Где же ты? — прошептал он в пустоту. — Почему убежала? Ты же должна была... Вдруг мысль пронзила его, как молния — воспоминание, яркое, чёткое, он видел его, когда наблюдал за ней невидимым. Маленькая Элиза, лет семи, сидит на качелях в детском парке, качается, поёт что-то себе под нос, счастливая, беззаботная. — Конечно! — Ник развернулся и побежал в обратную сторону. — Детская площадка! Пробежал квартал, потом ещё один, потом остановился, хлопнув себя по лбу: — Идиот, зачем я бегаю? Я же могу использовать силу. Телепортация — одна из базовых способностей ангелов, но она требовала активации, сознательного усилия воли, концентрации на месте назначения. Обычно ангелы использовали её редко, экономя энергию, но сейчас было не до экономии. Ник закрыл глаза, сосредоточился, представил место — старые качели под большим дубом, ржавые цепи, скрипучие сиденья, запах влажной земли и старых листьев. Почувствовал, как реальность сжимается, складывается, как пространство деформируется, изгибается, подчиняясь его воле. В мгновение ока мир размылся, сложился, развернулся по-новому. Он открыл глаза. Детская площадка — пустая, заброшенная, не ремонтированная годами, песочница заросла травой, горка покрылась граффити, и качели, старые, ржавые, со сколами краски. На одной из них сидела Элиза. И разговаривала сама с собой.

***

— Ну конечно, Даяна, — бормотала она, раскачиваясь вперёд-назад. — Как же я сразу не подумала? Ну конечно же! Голос саркастичный, злой, направленный внутрь, но с истерическими нотками — слишком высокий, слишком быстрый, слова наезжали друг на друга. — Но как она может? У неё же есть парень? — Элиза качнулась сильнее, цепи заскрипели. — Отбила у меня Конора, а теперь изменяет ему! Или нет, подождите, может, она права, может, между ними действительно несерьёзно, значит, Конор для неё просто что? Игрушка? Оружие против меня? Или я параноик? Может, я всё выдумала? Может, мне уже пора к психиатру, как мама говорит? Социопат, да? Смешок — резкий, нервный, граничащий с рыданием. — Как же она меня бесит! Нет, знаешь что, не она! Я сама себя бешу! — Голос сорвался на крик, потом упал до шёпота. — Потому что я поверила... такая дура, поверила, что Ник... что он меня... что вчера было что-то настоящее, а не просто... не просто... Элиза остановила качели, уперев ноги в землю, схватилась за голову руками: — А Ник? Естественно! Стоило Даяне пофлиртовать с ним разок, обнять его вот так, всем телом, и он у её ног! Все парни одинаковые, все, ВСЕ, без исключения! — Последнее слово она прокричала в пустоту, и эхо вернулось, насмешливо, жалко. Резко поднялась, начала ходить кругами вокруг качелей: — Хотя на что я надеялась? На что, Элиза? Что ты особенная? Что кто-то выберет тебя просто так, без причины? Серую мышь? Социопата? Того, кто даже мать не любит? Села обратно на качели, обхватила голову руками, раскачиваясь вперёд-назад: — Забудь, просто забудь, спой песенку, отвлекись, да, точно, отвлекись. И негромко, фальшиво запела, голос дрожал, срывался: — В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла... зимой и летом стройная... стройная... как Даяна, да? Красивая, как она? Уверенная? Замолчала, рассмеялась истерически: — Нет, не помогает! Ничего не помогает! — Снова начала раскачиваться, всё сильнее, выше, опасно высоко. — Что же делать? Ладно, решено, я не буду думать, точно, мне всё равно, ля-ля-ля, всё равно, абсолютно, мне плевать, плевать, ПЛЕВАТЬ! Последнее слово выкрикнула в небо, качаясь так высоко, что казалось, сейчас перелетит через перекладину. Ник стоял в нескольких метрах, наблюдая за этим спектаклем одного актёра, и улыбка непроизвольно растянулась на его лице — не от насмешки, а от нежности, от понимания, что её нервная система настолько истощена, что эмоции мечутся от отчаяния к истерическому веселью и обратно, не находя баланса. Было что-то трогательное в том, как она пыталась убедить себя в безразличии, что-то милое в этом бормотании, что-то очень человечное. Он подошёл сзади, бесшумно, как тень. Качели были расположены под огромным старым дубом — раскидистым, с густой кроной, листва защищала сидящего от прямых солнечных лучей, создавая кружевную тень, но всё же, когда Элиза смотрела вверх, часть лучей пробивалась сквозь листья, слепила глаза, заставляла щуриться. Она начала качаться с полной силой — высоко, почти до горизонтали, ветер свистел в ушах, сердце замирало в верхней точке. И вдруг качели резко остановились — замерли в воздухе, дёрнулись, повисли. Элиза посмотрела вверх, зажмурившись от света — что-то круглое закрывало солнце, большое, тёмное, отбрасывающее тень. Ей потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к контрасту, и она поняла: это не «что-то круглое», это голова. Голова Ника, склонившегося над ней, держащего цепи качелей, останавливающего её полёт. — Ч-что ты тут делаешь? — испуганно выдохнула она, сердце подпрыгнуло. В голове промелькнула паническая мысль: «Он слышал? Сколько он здесь стоит? Что именно он слышал?» — Что делаю? — Ник улыбнулся. — Тебя ищу. — Зачем? — голос прозвучал более резко, чем она хотела. — Разве Даяна не... разве вы не... я видела, как она тебя обнимала, как ты... как вы... — Чтобы сказать правду, — перебил он, и голос стал серьёзнее. — Между мной и Даяной ничего нет, совсем ничего, никогда не было и не будет. У Элизы почему-то отлегло от сердца — резко, ощутимо, будто камень свалился с груди, и она еле смогла скрыть довольную улыбку, норовившую растянуться на лице, опустила взгляд, кусая губу. Всё это время Ник держал цепи качелей, а она, разговаривая с ним, смотрела наверх — на его лицо, подсвеченное контровым светом, на котором читалась искренность. — Я рада, — неожиданно для самой себя произнесла она вслух. Ник приподнял бровь, улыбка стала шире. Элиза покраснела, осознав, что сказала: — То есть... я имею в виду, что... ну... просто как друг рада, что у тебя нет проблем с... с ней, с Даяной, потому что она сложный человек, и встречаться с ней было бы... сложно, наверное... Боже, она несёт чушь, полную, абсолютную чушь. — Мне и этого хватит, — тихо, с улыбкой сказал Ник. Секунд десять они просто смотрели друг на друга — он сверху вниз, держась за цепи, светлые волосы развеваются на ветру, глаза тёмные, глубокие, смотрящие так, будто видят насквозь, она снизу вверх, сидя на качелях, застывшая в неловкой позе, с бешено колотящимся сердцем. Тишина давила всё больше, не неприятная — наоборот, наполненная чем-то невысказанным, важным, требующим внимания, и оба боялись, что стук их сердец слишком громкий, что другой услышит, поймёт, узнает. Внезапно Ник наклонился ниже, ещё ниже, так близко, что Элиза почувствовала его дыхание — тёплое, пахнущее мятой и чем-то сладким. И поцеловал её — просто, без предупреждения, без спроса. Губы коснулись губ — мягко, осторожно, почти невесомо. Элиза широко распахнула глаза от шока, не в силах понять происходящее. Её первый поцелуй подарил ей Конор — в ту ночь на выпускном, у фонтана, под звёздами, она помнила его до мелочей: как он наклонился, как их губы встретились, как сердце билось так громко, что, казалось, весь мир слышит. Но почему-то сейчас это было совершенно другое — тот поцелуй был долгожданным, выстраданным, выпрошенным у судьбы, а этот был неожиданным, спонтанным, настоящим. Тот поцелуй был исполнением мечты, этот — пробуждением. Элиза медленно закрыла глаза, позволяя чувству захлестнуть её, несмело, робко ответила на поцелуй — едва заметное движение, но Ник почувствовал, и его губы изогнулись в улыбке прямо в поцелуе. Она жила — прямо сейчас и здесь, впервые за долгое время не существовала, не выживала, а жила, чувствовала, дышала, ощущала вкус его губ, тепло его дыхания, прикосновение его пальцев к её лицу. Человек дождя подарил ей крылья, и она была благодарна ему за это. Ник медленно отстранился — на миллиметр, на дюйм, не слишком далеко, открыл глаза и взглянул прямо в глаза Элизы. Она смотрела на него — испуганно, смущённо, счастливо, щёки горели, губы припухли от поцелуя, дыхание сбилось. Он улыбнулся — мягко, нежно, так, как улыбаются только тем, кого любят больше жизни. Позади, за деревьями, за площадкой, за городом, солнце клонилось к закату, небо окрасилось в оттенки розового, оранжевого, алого, тени удлинились, воздух стал золотым. Близился закат — такой близкий и далёкий одновременно. Так прекрасен мир, если есть с кем его делить... И в этот момент Ник почувствовал это. Начиналось изнутри — в самой глубине, где-то в районе солнечного сплетения, тепло, разливающееся медленными волнами по телу, не болезненное, скорее странное, непривычное, словно что-то фундаментальное начинало меняться на клеточном уровне. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев — не как иголки, а как слабый электрический ток, пульсирующий в ритм с сердцебиением, едва ощутимое головокружение — мир чуть-чуть, совсем незаметно качнулся, будто земля под ногами стала менее твёрдой, менее надёжной. Связь с небесами — та невидимая нить, которая всегда была частью его существа, тонкая, но прочная — вдруг дрогнула, стала тоньше, словно кто-то начал её медленно распутывать, ослаблять натяжение, готовясь оборвать. Крылья — невидимые, сложенные в межпространстве — ощущались тяжелее, плотнее, будто постепенно теряли свою эфемерность, становились более материальными, более принадлежащими этому миру, чем тому. Дыхание стало чуть глубже — не затруднённым, просто более осознанным, словно тело вдруг вспомнило, что дышать нужно не просто по привычке, а по необходимости, что воздух теперь важен не символически, а жизненно. Изменение было тонким, почти незаметным, но неоспоримым — что-то фундаментальное сдвинулось, начало трансформироваться, запустило необратимый процесс. Процесс начался. День первый из ста.