Останься, даже если нельзя
23 июля 2017 г., 01:05
Дыхание сбивается — рваное, неровное, будто после долгого бега, хотя они не двигались, только сидели на этих старых качелях под раскидистым дубом.
В голове пустота — не болезненная, не пугающая, а странно умиротворяющая, будто все мысли, все тревоги, весь шум внутреннего диалога вдруг выключились, оставив только тишину и это ощущение губ на губах.
Не существует никого кроме них — мир сузился до двух точек в пространстве, до двух людей, замерших в поцелуе, до этого момента, который растягивается, становится вечностью.
Не существует прошлого — нет Конора, нет разбитого сердца, нет серых стен и музея его величия, нет матери с её ядовитыми словами, нет ничего, что было до этой секунды.
И не существует будущего — нет завтрашнего дня, нет вопросов «что дальше?», нет страхов «а вдруг повторится?», есть только сейчас, только это мгновение, драгоценное и хрупкое, как первый снег.
Есть только этот миг.
Поцелуй был нежным, но полным чувств — не страстным, не требующим, а отдающим, согревающим, исцеляющим. Они растворялись друг в друге, границы стирались, и невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой.
Нехотя они отстранились — воздуха не хватило катастрофически, лёгкие требовали кислорода, но губы не хотели расставаться, тянулись друг к другу, как магниты.
Тёплый взгляд пронзил сердце девушки — тёмные глаза Ника, такие близкие, смотрели на неё с такой нежностью, с таким обожанием, что внутри что-то сжалось, заныло, запросило пощады.
— Прости... — едва слышно промолвила она, отводя взгляд.
— За что? — Ник нахмурился, не понимая.
— Я не могу быть с тобой.
Слова упали между ними как ледяная стена, разделяя, отталкивая, замораживая тепло, которое только что окутывало их обоих.
Мир, полный грёз и мечтаний, рухнул на голову ангела — медленно, разрушительно, как здание, подорванное изнутри, когда сначала идут трещины, потом осыпается штукатурка, потом падают балки, и наконец всё превращается в руины.
— Я не понимаю, что чувствую, — Элиза говорила быстро, нервно, заламывая пальцы, не глядя на него. — И мне страшно. Ты мне нравишься, правда нравишься, но я не могу понять как — как друг или как... как мужчина. И совсем недавно я рассталась с Конором, и мне до сих пор тяжело, сердце ещё болит, и я не знаю, это чувство к тебе настоящее, или я просто цепляюсь за первого, кто проявил заботу, и...
— Я подожду, — тихо, но твёрдо перебил её Ник.
Элиза замолчала, подняла глаза — в его взгляде не было обиды, не было гнева, только терпеливая, бесконечная нежность.
— Но... сколько? — прошептала она. — Неделю? Месяц? Год? Это нечестно по отношению к тебе...
— Сколько потребуется, — ответил он просто. — День, год, десятилетие — неважно. Я буду ждать.
Он отпустил цепи — они тихо звякнули, качнулись пусто, и ушёл, не оглядываясь, оставляя за собой пустоту в душе Элизы, которая расползалась, как чернильное пятно на бумаге.
Она смотрела ему вслед — на высокую фигуру, удаляющуюся по аллее парка, на светлые волосы, которые ловили последние лучи заходящего солнца, и губы шептали сами собой:
— Я не буду жалеть, это правильный выбор, я поступила правильно, не надо спешить, не надо бросаться в новые отношения, когда старые ещё кровоточат...
Но едва ли она верила в эти слова — они звучали пусто, фальшиво, как заученная мантра, которая должна была убедить, но не убеждала.
Ей было страшно — не просто тревожно, а по-настоящему, до дрожи в коленях, до комка в горле страшно. Она боялась, что Ник поступит так же, как Конор — сначала будет внимательным, заботливым, любящим, а потом остынет, потеряет интерес, найдёт кого-то ярче, интереснее, живее, и она снова окажется брошенной, разбитой, ненужной.
Боялась повторения. Боялась боли. Боялась любить снова.
***
Ночь выдалась длинной, бесконечной, как дорога без конца. Ник лежал в своей комнате на небесах — маленькой белой ячейке, которая раньше казалась домом, а теперь напоминала клетку. Смотрел в потолок, такой же белый, безликий, пустой, и думал, что именно он сделал не так. Слишком быстро? Слишком напористо? Надо было подождать? Но сколько? День? Неделю? Вечность? Сердце прожигала острая боль — не метафорическая, а почти физическая, будто кто-то сжимал его в кулаке, медленно, методично, выжимая всю радость, всю надежду, оставляя только пустоту. И страх — холодный, липкий, въедливый страх, что больше она не захочет его видеть, что завтра в университете отвернётся, пройдёт мимо, и между ними встанет стена вежливого безразличия, которую невозможно пробить. Сердце ангела разрывалось на части. Элизе было не лучше — она лежала в своей серой комнате, уставившись в потолок, и то и дело закрывала глаза, мысленно возвращаясь в тот момент. Момент, когда их губы сплелись — не в танце страсти, как написано в романтических романах, а в чём-то более простом и более глубоком одновременно. В понимании. В принятии. В тихом «ты мне нужен». Она помнила каждую деталь — вкус его губ, чуть сладковатый, запах, исходящий от него, похожий на озон после грозы, тепло его ладони, когда он коснулся её щеки, звук, который он издал, когда она ответила на поцелуй, что-то среднее между вздохом и стоном. И его глаза, когда он отстранился — мокрые, блестящие, полные невысказанных слов. Искренняя улыбка, которая появилась на его лице — не самоуверенная, не торжествующая, а благодарная, будто она сделала ему величайший подарок, просто позволив поцеловать себя. Страх был велик и непреодолим — он сидел тяжёлым камнем в груди, мешал дышать, мешал думать, мешал чувствовать что-то кроме тревоги. Она не могла верить в то, что её могут полюбить по-настоящему — не как Конор, который влюбился в идею неё, в покорную тень, готовую раствориться ради него, а в настоящую, со всеми недостатками, со всеми страхами, со всей сломанностью. — Ты же здесь, да? — спросила девушка в пустоту, когда почувствовала родное дуновение ветра из приоткрытого окна. Не ожидала ответа — просто говорила вслух, как привыкла делать в моменты одиночества. — Да, я тут, — отвечал Ник из угла комнаты, невидимый, бесплотный, прекрасно зная, что она не слышит. Он пришёл, не в силах оставаться вдали, трансформировался в небесную форму, чтобы наблюдать, утешать, хотя бы так присутствовать в её жизни. — Так что же мне делать? — сквозь слёзы проронила девушка, обхватив колени руками, раскачиваясь вперёд-назад. — Помоги, пожалуйста, подскажи, я не знаю, что правильно, мне страшно, мне так страшно... Голос сорвался, превратился в всхлипывание — тихое, надрывное, полное беспомощности. Ник подошёл к объекту своей безграничной любви — медленно, осторожно, будто боясь спугнуть, и стёр с её прекрасного лица слёзы тоски невидимыми пальцами. Она вздрогнула, почувствовав прикосновение — едва заметное, призрачное, но реальное. — Ты здесь, — прошептала она, не вопрос, а утверждение. — Знала, что придёшь. Ник уселся рядом на край кровати, слегка обнял её невидимыми руками — она не видела его, но чувствовала тепло, поддержку, присутствие, и это успокаивало, позволяло дышать ровнее. Как же он её любил — то чувство, что в начале было неясным, маленьким, как тусклый лучик в тёмной комнате, выросло, окрепло, превратилось в яркое солнце, полное тепла и уюта, ослепительное и всепоглощающее. Он любил её смех — редкий, но такой искренний, когда она забывала о страхах. Любил её упрямство — как она сжимала зубы и шла вперёд, даже когда хотелось сдаться. Любил её уязвимость — как она плакала, не стыдясь слёз, как честна была в своей сломанности. Любил её доброту — как заступилась за Алису, не думая о последствиях. Любил всё — даже серость, которую она так ненавидела в себе, потому что под этой серостью скрывалось столько цвета, столько жизни, что можно было ослепнуть. Вскоре он заметил, что Элиза заснула — дыхание выровнялось, стало глубоким, размеренным, тело расслабилось, голова склонилась набок. Медленно, бережно уложив её на кровать, он поправил подушку под головой, накрыл одеялом — мягким, пушистым, пахнущим кондиционером для белья. Заправил края, чтобы не замёрзла. Постоял, глядя на спящую — на лицо, умиротворённое сном, на волосы, рассыпавшиеся по подушке, на руку, подложенную под щёку, и приблизился к окну. Луна висела низко над горизонтом — большая, жёлтая, почти полная. Город внизу мерцал огнями — тысячи окон, тысячи жизней, тысячи историй. — До завтра, глупышка, — прошептал он с нежностью и болью одновременно. И Никэиль исчез под покровом ночи — растворился в воздухе, вернулся на небеса, где его ждала пустая комната и долгие часы до рассвета.***
Следующим утром в университете всё было как раньше — они болтали и смеялись, обсуждали домашнее задание, делились мемами в телефоне, сидели рядом на лекции. А всё потому, что утром, встретившись у входа в университет, они договорились «забыть» о вчерашнем — кавычки были почти слышны в воздухе, потому что оба прекрасно понимали, что забыть невозможно, но притворяться можно. Никто из них, конечно, не сдержал слово — Ник ловил себя на том, что смотрит на её губы, вспоминая вкус, Элиза краснела, когда их руки случайно соприкасались, доставая учебники. Но они договорились остаться друзьями — пока Элиза не разберётся в своих чувствах, не залечит раны от прошлых отношений, не перестанет бояться. Ник согласился мгновенно — лучше быть другом рядом, чем любовником вдали, лучше видеть её каждый день и не касаться, чем не видеть вовсе. После первой пары, когда профессор отпустил их на перерыв, Конор вскочил со своего места — резко, театрально, опрокинув стул, и с грозным видом подошёл к Нику. Лицо напряжённое, челюсть сжата, в глазах читалось что-то между гневом и отчаянием — не холодная ярость, а горячая, иррациональная, подогретая бессонными ночами и грызущим чувством вины. — Выйдем, поговорим, — не просьба, а требование. Ник поднял глаза, оценивающе посмотрел на него, потом кивнул: — Хорошо. Они вышли из университета — молча, напряжённо, Конор шёл впереди, Ник следом, Элиза смотрела им вслед с тревогой, но не пыталась остановить. Алиса положила руку ей на плечо — успокаивающе, без слов. Направились к заброшенному дому напротив. Окна заколочены досками, стены покрыты граффити. Прошли внутрь через разлом в стене — узкий, тёмный, пахнущий сыростью и мочой. Оказались в большом пустом помещении — бетонный пол, потрескавшиеся стены, высокий потолок с дырами, через которые пробивался свет. — Чего лезешь к Даяне? — выпалил Конор, разворачиваясь лицом к Нику. — Эй, она моя девчонка, понял? — Мне на неё плевать, — со спокойным выражением лица ответил Ник, скрестив руки на груди. Он не понимал как за день Конор переобулся. Лишь вчера он говорил что понимают весь абсурд ситуации. — Да как ты смеешь?! — крикнул Конор, и что-то внутри него лопнуло. Все накопившееся за последние дни — вина перед Элизой, осознание собственной глупости, невозможность вернуть время назад, страх признать ошибку, злость на Даяну, которая манипулировала им, злость на себя, который позволил манипулировать, — всё это вырвалось наружу в одном порыве. Он набросился на Ника — бездумно, яростно, целясь в лицо. Удар пришёлся в скулу — болезненно, костяшки хрустнули, Ник качнулся назад, но не упал. Конор бил ещё и ещё — кулаками по лицу, по рёбрам, куда попадёт, не техника, не мастерство, просто слепая ярость, попытка выбить из себя боль физической болью. Ник принимал удары несколько секунд, потом оттолкнул его — сильно, резко, Конор полетел назад, ударился спиной о стену, сполз на пол. Ник шагнул вперёд, теперь он был в выгодном положении — солнце светило прямо в глаза Конору через дыру в стене, и он не видел противника, только тёмный силуэт на фоне света. Ник времени зря не терял — удар с разворотом прямо в почку, точно, профессионально, Конор согнулся от боли, задохнулся. Они оба были красные от гнева — лица налились кровью, дыхание частое, в глазах безумие. Ник со всей силы ударил Конора по носу — хруст, брызнула кровь, ярко-алая, Конор зажал лицо руками, застонал. Сломал, точно сломал. Но тут случилось непредвиденное. Вдруг Нику стало очень плохо — резко, внезапно, будто кто-то выключил свет и одновременно включил сирену. Голова будто разрывалась на части от боли — не головная боль, а что-то более глубокое, более фундаментальное, будто сама структура существа начала меняться, переформатироваться, и это причиняло нестерпимую агонию. По всему телу он почувствовал неприятную дрожь — мелкую, конвульсивную, не холод, а что-то внутреннее, будто клетки спорили, сопротивлялись трансформации, и неописуемую слабость, когда ноги подкосились, руки повисли, тело отказывалось слушаться команд. Ангелы не чувствуют боли — это была аксиома, часть их природы, защита, встроенная в саму сущность, но сейчас он чувствовал, о, как чувствовал, каждый ушиб, каждую ссадину, каждое место, куда пришлись удары Конора, горело, ныло, пульсировало. Конор, увидев, что противник согнулся, держась за голову, воспользовался моментом — встал, смахнув кровь с лица, и начал жестоко избивать беззащитного Ника. Удар в живот — воздух вырвался из лёгких свистом, Ник согнулся. Удар коленом в лицо — голова откинулась назад, кровь брызнула изо рта. Ещё удар, и ещё, и ещё — методично, безжалостно, вся накопленная ярость нашла выход. Раны кровоточили — разбитая губа, рассечённая бровь, кровь из носа, смешиваясь, стекала по лицу, капала на бетонный пол. На теле образовались синяки — тёмные, багровые, расползающиеся под кожей. — Будешь знать теперь, как к моей девчонке клеиться, — выдохнул Конор, сплюнув кровь, и удалился, прихрамывая, держась за рёбра, оставив ангела совершенно беспомощно лежать на холодном грязном асфальте. Ник лежал, не в силах пошевелиться, каждый вдох причинял боль, каждая попытка пошевелить рукой отзывалась вспышкой агонии в рёбрах. Скоро от боли, от шока, от истощения он потерял сознание — мир потемнел, звуки стихли, осталась только темнота. Проснулся где-то через два часа — медленно, с трудом, пробираясь сквозь слои бессознательного, как сквозь густой туман. Первое, что он почувствовал — боль, всепоглощающую, пульсирующую в каждой клетке. Второе — чьё-то присутствие рядом. Открыл глаза с трудом — один почти не открывался, заплыл, веко опухло. Увидел перед собой обеспокоенное лицо возлюбленной — Элизу, склонившуюся над ним, лицо бледное, глаза красные, губы дрожат. Он тепло улыбнулся — насколько смог разбитыми губами. — Идиот! — взорвалась она, и слёзы, которые она сдерживала, хлынули. — Дебил! Кретин! Безмозглый придурок! Сыпала «комплиментами», и в каждом слове читалась не злость, а страх, облегчение, любовь. — Ты хоть знаешь, как я волновалась?! — голос сорвался. — Алиса сказала, что вы с Конором ушли, а потом час прошёл, и ты не вернулся, и я думала... я думала... Не договорила, закрыла лицо руками. — Зачем ты подрался с Конором? Зачем?! — Это мужское дело, — коротко и ясно отозвался парень, пытаясь сесть и тут же застонав от боли в рёбрах. — Раз так, с ними и своё время проводи! — разгневанная Элиза вскочила на ноги. — Я пошла! И покинула помещение — быстро, стуча ногами по бетону, не оглядываясь. — Какая же она милая, — прошептал Ник с улыбкой, глядя ей вслед. — Минуту... а где это я вообще? Он начал осматривать помещение, где лежал — старые обои, когда-то, наверное, бежевые, теперь серо-жёлтые от времени и грязи, кое-где отвалились, обнажая голый бетон, украшали стены. На потолке образовались узоры от влажности — причудливые пятна, похожие на карту неизвестных земель, плесень зеленовато-чёрная расползалась по углам. От комнаты в целом пахло сыростью — тяжёлой, затхлой, въедающейся в лёгкие. Это была та заброшка, перед которой и была разборка с Конором — видимо, он потерял сознание здесь, а Элиза нашла его, притащила в помещение, чтобы хоть как-то укрыть от зорких глаз. Но что случилось в тот момент? Почему вдруг такая слабость, такая боль? Ангелы же не чувствуют телесной боли — это было одно из базовых свойств, часть защиты, которую даровали небеса своим стражам. Физические повреждения их не касались, раны затягивались мгновенно, боль просто не регистрировалась. И у них не бывает шрамов, синяков и... и... Неожиданно на Никэиля снизошло озарение — яркое, ослепляющее, как вспышка молнии. Он вспомнил слова голоса из Белой комнаты номер 15 — о Натаниэле, о ста днях, о постепенной потере способностей, о превращении в смертного. «День первый: лёгкое головокружение, крылья становятся тяжелее» — это было вчера, после поцелуя. А сегодня... сегодня какой день? Второй? Третий? Он попытался вспомнить список из документа, который видел в той комнате, образы всплывали обрывками, неполными: И где-то там, в начале списка, была строчка... какая? Он сосредоточился, прищурился, пытаясь вспомнить точные слова, и вдруг всплыло: «День второй-третий: потеря неуязвимости к физическим повреждениям» — Значит, я потерял силу неуязвимости, — прошептал он вслух, и голос прозвучал странно в пустом помещении, эхом отразившись от стен. Он посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, костяшки разбиты, кровь запеклась тёмными корочками. Провёл пальцами по лицу — почувствовал опухшее веко, разбитую губу, рассечённую бровь, всё болело, пульсировало, напоминало о себе. — Обратный отсчёт до становления человеком запущен... — произнёс он тихо, и в голосе не было страха, не было сожаления. Только принятие. И странное, тихое счастье.
