Ради тебя я оставил небеса...

Уроки прошли в тумане. Элиза сидела, не слыша лектора, не видя доски. Ник рядом — тихий, тёплый, реальный. Его присутствие было якорем, не дающим ей окончательно раствориться. После занятий он исчез — сказал, что нужно срочно уйти, и ушёл, не объясняя причин. Алиса подошла к Элизе, присела рядом: — Как ты? — Не знаю, — честно ответила Элиза. — Я... я ничего не чувствую. Это нормально? — Не знаю что нормально, — Алиса взяла её за руку. — Но знаю, что тебе нельзя сейчас оставаться одной. Пойдём со мной. — Куда? — Увидишь. — Алиса улыбнулась. — Обещаю, будет терапевтично. Или хотя бы отвлекающее.

***

Алиса привела её в маленькую арт-студию на окраине города. Место было уютным, наполненным светом из огромных окон. Пахло краской, деревом, свежезаваренным кофе. На стенах висели работы разных людей — яркие, экспрессивные, живые. — Что мы здесь делаем? — спросила Элиза. — Будем рисовать, — улыбнулась Алиса. — Вернее, ты будешь. Я уже давно сюда хожу. Это помогает, когда внутри слишком много... или слишком мало. Когда слова не работают, иногда работают краски. Она дала Элизе холст, кисти, акриловые краски в тюбиках — целую палитру цветов. — Рисуй что угодно. Что чувствуешь. Или что хочешь чувствовать. Или просто мажь краской — без смысла, без цели. Тут нет правильного или неправильного. Элиза взяла кисть неуверенно. Последний раз она рисовала в школе, и то — по заданию. Но сейчас... сейчас руки сами потянулись к краскам. Серый. Конечно, серый. Она выдавила краску на палитру, смешивала оттенки — светло-серый, тёмно-серый, пепельный, грифельный. Наносила мазки — бездумно, интуитивно. Холст заполнялся серыми пятнами, переходящими друг в друга, перетекающими, поглощающими. Пятнадцать минут. Полчаса. Час. А потом её рука остановилась над палитрой и потянулась не к серому. К жёлтому. Яркому, солнечному, почти кричащему. Она выдавила краску — целый тюбик, щедро, расточительно. И провела одну жёлтую полосу посреди серости. Потом ещё одну. И ещё. Мазки становились увереннее, шире, смелее. Через два часа холст был полон — серые тени и жёлтые вспышки света, борющиеся друг с другом, переплетающиеся, создающие что-то новое. — Красиво, — тихо сказала Алиса, подойдя сзади. — Как назовёшь? Элиза посмотрела на свою работу — на серое и жёлтое, на тьму и свет — и неожиданно для себя ответила: — Пробуждение. Алиса улыбнулась: — Точное название.

***

После студии они зашли в маленький азиатский ресторанчик — уютное место с бумажными фонариками под потолком и низкими столиками у окна. Официантка — девушка с короткой стрижкой и улыбкой — принесла меню на японском и английском. — Что будете заказывать? — Два мисо-рамена с яйцом и свининой, — сказала Алиса. — Гёдза с курицей. И два зелёных чая со льдом. Они сели у окна. За стеклом шёл дождь — тихий, успокаивающий, не похожий на тот дождь, что принёс боль. Еда пришла быстро. Большие керамические чаши с рамэном — янтарный бульон, от которого шёл пар, пахнущий мисо, имбирём, чесноком и чем-то ещё, неуловимым и уютным. Сверху — половинка варёного яйца с жидким желтком, ломтики свинины, маринованные грибы, зелёный лук, нори. Элиза взяла палочки, зачерпнула лапшу. Поднесла ко рту. Вкус взорвался на языке — солёный, насыщенный, согревающий изнутри. Бульон был густым, богатым умами — той пятой вкусовой нотой, которую невозможно описать словами. Лапша упругая, яйцо тает во рту, свинина нежная, буквально распадается. Она ела медленно, смакуя каждый кусочек, и вдруг поняла — она голодна. Давно не чувствовала настоящего голода. Последние дни ела механически, потому что надо, не чувствуя вкуса. А сейчас вкус вернулся. Гёдза были хрустящими снаружи и сочными внутри. Начинка из курицы, капусты, имбиря обжигала язык приятной остротой. — Ты любишь азиатскую культуру? — спросила Алиса, обмакивая гёдзу в соевый соус. — Да. — Элиза сделала глоток холодного чая — терпкого, с лёгкой горчинкой. — Смотрю дорамы, аниме. Читала мангу. Всегда мечтала поехать в Японию. — Я тоже, — улыбнулась Алиса. — Моя сестра Лиза одержима японской культурой. Учит язык по приложению. Собирает коллекцию манги. Мечтает поехать туда, когда выздоровеет. — Голос дрогнул на последнем слове, но Алиса быстро взяла себя в руки. — Мы с ней договорились — когда она поправится, поедем вместе. Посетим храмы, попробуем настоящий рамен, купим сувениры на рынке. — Как она сейчас? — В ремиссии. Уже полгода. Врачи говорят, шансы хорошие. — Алиса достала из кармана маленькую коробочку. — Вот, для тебя. Внутри лежал серебряный кулон с японским иероглифом — чёрным, выгравированным на светлом металле. — Что это значит? — спросила Элиза, поворачивая кулон на ладони. — 智 — мудрость. — Алиса застегнула цепочку на её шее. Металл был прохладным, приятно тяжёлым. — Лиза научила меня читать некоторые иероглифы. Этот — её любимый. Она говорит, мудрость — это не знание фактов. Это понимание себя. Своих желаний, страхов, границ. Элиза провела пальцами по кулону: — Спасибо. Правда. За всё. За сегодня. — Ну, кто-то же должен тащить тебя в арт-студии и кормить рамэном, — пожала плечами Алиса с лёгкой улыбкой. — К тому же, ты мне нравишься. Ты не пытаешься быть кем-то другим ради меня. Не жалеешь меня из-за Лизы. Просто... есть. — Я тоже рада, что мы познакомились, — тихо ответила Элиза. Они доели рамэн, выпили чай, поделились одним моти на двоих — мягким, тягучим, со сладкой пастой из красной фасоли внутри.

***

Было уже темно, когда они вышли из ресторана. Дождь закончился, но воздух был влажным, пахнущим озоном и мокрым асфальтом. Фонари отражались в лужах жёлтыми размытыми пятнами. Алиса настояла проводить Элизу до дома, но та отказалась: — Я живу близко. Десять минут ходьбы. — Уверена? Темно уже. — Абсолютно. Иди, а то твоя мама будет волноваться. Они обнялись на прощание — долго, тепло, по-настоящему. — Увидимся завтра, — сказала Алиса, отстраняясь. — Увидимся. Элиза пошла домой по знакомой дороге. Настроение было... другим. Не счастливым — нет. Но и не таким пустым, как утром. Словно сквозь серые тучи пробился первый луч света. Как на её картине. Она шла, напевая мелодию из аниме, о котором они говорили с Алисой. Тихо, себе под нос, почти неслышно. Улица была малолюдной. Фонари горели через один — экономия электричества. Между светлыми участками зияли провалы темноты. Элиза проходила мимо одного такого провала — узкого переулка между двумя домами — когда из темноты вышли силуэты.

***

Их было четверо. Может, пятеро — в темноте трудно разобрать точно. Мужчины, лет двадцати пяти — тридцати. Одеты небрежно — мятые куртки, грязные джинсы, кроссовки без шнурков. Двигались, пошатываясь, поддерживая друг друга. От них несло алкоголем — резко, тошнотворно, перебивая запах дождя. — Привет, красавица, — протянул один, загораживая путь. Голос хриплый, слова нечёткие, склеенные. Лицо красное, глаза мутные. — Что так поздно одна гуляешь? Элиза остановилась. Сердце ёкнуло — не сильно, не страшно. Скорее от раздражения. От усталости. От мысли: «Ну что ещё? Разве мало было на сегодня?» — Отойдите, — сказала она ровным голосом, пытаясь обойти их. Один из мужчин шагнул в сторону, снова загораживая дорогу: — Ого, какая смелая. — Захихикал, запахло ещё сильнее. — Пойдём с нами. Повеселимся. Они начали окружать её — медленно, неуверенно, но методично. Один справа, двое слева, один сзади, отрезая путь назад. — Сказала — отойдите, — повторила Элиза, и в голосе появилась сталь. Но внутри что-то начало сжиматься. Что-то древнее, инстинктивное, не подчиняющееся логике. Главарь — тот, что говорил первым, самый высокий — шагнул ближе. Слишком близко. Элиза почувствовала запах — пот, алкоголь, что-то кислое. — Слушай, не зли нас, — он потянулся рукой, положил на её плечо. Ладонь тяжёлая, липкая, горячая. — Мы просто хотим поговорить... И тут что-то внутри Элизы сломалось. Не морально. Физически. Тело среагировало быстрее мозга. Адреналин хлынул в кровь — мощно, оглушающе. Сердце забилось так быстро, что в ушах зазвенело. Дыхание участилось, стало поверхностным, недостаточным. Руки задрожали. Ноги налились свинцом. Страх. Настоящий, животный, биологический страх. Не абстрактный «я хочу жить». А конкретный «я не хочу умереть здесь, сейчас, вот так». Зрение сузилось — туннельное, как через подзорную трубу. Звуки приглушились, стали далёкими, будто доносились из-под воды. Она видела себя со стороны — маленькую фигурку, окружённую крупными силуэтами, загнанную в угол. Видела, но не чувствовала. Будто это происходило с кем-то другим. — Не... не трогайте... — голос дрогнул, сломался. Главарь усмехнулся, потянул её ближе— И вдруг его рука была сброшена. Кто-то появился из темноты — бесшумно, стремительно, как тень. Высокий силуэт встал между ней и ними. — Она сказала отойти, — произнёс голос. Холодный. Спокойный. Абсолютно беспощадный. — Ты кто такой? — огрызнулся главарь, но в голосе появилась неуверенность. — Неважно. Движение было слишком быстрым, чтобы отследить глазом. Удар в солнечное сплетение — главарь согнулся пополам, хватая ртом воздух. Подножка — рухнул на колени. Удар локтем в затылок — упал лицом вниз на мокрый асфальт. Остальные бросились на помощь. Четверо на одного. Но высокий парень был быстрее. Намного быстрее. Блок левой, удар правой — челюсть хрустнула, брызнула кровь. Уклон от замаха, захват руки, рывок — плечо вывернулось с тошнотворным звуком. Удар ногой в колено — то подогнулось, мужчина завыл от боли. Через две минуты все четверо лежали на асфальте — стонали, держались за разбитые лица, за вывихнутые суставы, за выбитые зубы. — Валите, — тихо сказал спаситель. — И больше не попадайтесь мне на глаза. Они поднялись — с трудом, помогая друг другу, спотыкаясь — и ушли, растворились в темноте переулка. Элиза стояла, прижавшись спиной к стене. Дыхание рваное, сердце колотится, в глазах темнеет. Ноги подкашиваются. Она медленно сползла по стене, села на холодный мокрый асфальт. Обхватила колени руками. Тряслась — мелко, конвульсивно, не в силах остановиться. Шок. Посттравматическая реакция. Парень повернулся к ней, присел рядом: — Ты в порядке? Было слишком темно, чтобы разглядеть лицо. Только силуэт — высокий, широкоплечий. И голос — знакомый, такой знакомый. Элиза не ответила. Не могла. Дыхание сбилось, в горле застрял ком, губы дрожали. Парень подождал, не настаивая. Просто сидел рядом, давая ей время прийти в себя. Прошла минута. Две. Пять. Наконец дыхание выровнялось. Тремор уменьшился. Мир перестал плыть перед глазами. — Спасибо, — прошептала она хрипло. — Вы... вы спасли меня. — Просто оказался рядом. Он поднялся, протянул руку, помогая ей встать. Элиза взялась за неё — ладонь тёплая, сильная, надёжная. Поднялась на ноги, пошатнулась, поймала равновесие. Парень развернулся, собираясь уйти. И в этот момент луна вышла из-за облаков. Свет упал на него — бледный, призрачный, но достаточно яркий. Элиза увидела его спину. Светлые волосы, развевающиеся на ветру. Высокий рост. Широкие плечи. И тень. Его тень на мокром асфальте была неправильной. С одной стороны, где падал лунный свет, от силуэта отходило нечто огромное. Раскинутое. Величественное. Крыло… — Ник? — прошептала Элиза, и сердце забилось снова, но уже по другой причине. Не от страха. От чего-то другого. Более сложного. Парень замер. Плечи напряглись. Секунда тишины. Потом, не оборачиваясь, тихо ответил: — Вы обознались. И исчез. Буквально. Растворился в темноте — так быстро, так бесшумно, будто его и не было. Элиза осталась одна в пустом переулке. Под холодным светом луны. С кулоном мудрости на шее, тяжело лежащим на ключицах. С бешено колотящимся сердцем. С тысячей вопросов в голове. Но почему-то, впервые за долгое время, пустота внутри стала меньше. Заполнилась чем-то другим. Надеждой? Любопытством? Желанием узнать правду? Она не знала. Но знала одно: завтра она поговорит с Ником. И добьётся ответов.