Ради тебя я оставил небеса...

— Зачем я вообще тебя родила? Голос матери — резкий, злой, усталый от собственной жизни — разносился по квартире, проникал сквозь стены, просачивался в коридор. — Вот и мне интересно, — Элиза стояла у двери своей комнаты, руки сжаты в кулаки, голос дрожит, но она держится. — У тебя есть Стейси — идеальная дочь, красивая, успешная, правильная. Так я-то зачем? Зачем ты меня оставила, если ненавидишь? — Не выдумывай! Я не ненавижу, я просто... — Что? Разочарована? Устала? Жалеешь? Тишина — тяжёлая, ядовитая, полная невысказанного ответа, который звучал громче любых слов. Вопли из квартиры Элизы слышались по всей округе — не впервые, не в десятый раз, уже даже не в сотый. Соседи на это перестали реагировать давно, не вызывали полицию, не стучали в стены — ссоры в этой квартире стали неразлучной частью их жизни, фоном, который просто игнорируешь, как шум машин за окном. Вечером дверь резко открылась — с таким грохотом, что задребезжали стёкла, и из дома выбежала Элиза в тонкой куртке, без шарфа, без шапки, хотя на улице было холодно, ноябрь, почти зима, и со слезами на глазах — горячими, солёными, размазанными по щекам. Она споткнулась на пороге, чуть не упала, поймала равновесие и побежала дальше — прочь, куда угодно, лишь бы не слышать этот голос, эти слова, которые разъедали изнутри, как кислота. Остановилась только у подъезда, прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться, успокоить бешено колотящееся сердце. Достала телефон дрожащими руками, хотела позвонить Алисе, но пальцы не слушались, экран расплывался сквозь слёзы. И тут, как нельзя кстати, зазвонил телефон — имя на экране: «Ник». Она ответила, даже не думая: — Ник... — сквозь слёзы пробормотала она, и голос сорвался на всхлипе. — Где ты? — коротко, без лишних вопросов спросил ангел, и в голосе звучала тревога. — Я возле дома, — она вытерла нос рукавом куртки. — Пожалуйста, приходи, мне надо с тобой поговорить, мне... мне плохо. Гудки. Он повесил, не попрощавшись, но она знала — он уже в пути.

***

Ник только что был на небесах — в своей комнате, где прятался от патрулей, которые его искали. Он был в розыске — официально не объявленном, но все знали. Ангел, который посмел влюбиться, который отказался вернуться, который шантажировал небеса Тайной — такого нельзя было оставить безнаказанным. Но друзья ему помогали — Гавриэль и Эзекиэль прикрывали, отвлекали патрули, предупреждали об облавах. — Мы не знаем, получишь ты взаимность или нет, — сказал Гавриэль, когда они встретились в укромном месте между колоннами. — Но мы рядом, можешь на нас рассчитывать. — Спасибо, — Ник сжал его плечо. — Правда, спасибо. Эзекиэль протянул ему книгу — большую, в кожаном переплёте, с золотыми буквами на обложке: «Элиза Патерсон». — Вот, держи, — тихо сказал он, оглядываясь. — Мы взяли её из архива. Если кто узнает — нас троих сотрут к чёрту. Ник взял «Книгу судьбы» Элизы дрожащими руками — это был величайший запрет, величайшее нарушение, такие книги нельзя было выносить из небес. Открыл первую страницу — там была её фотография, та самая, с которой всё началось, высокая кареглазая брюнетка. Под ней — краткая информация, а дальше... Дальше страницы были странными — первая половина исписана аккуратным, ровным почерком, будто машина печатала, каждое слово на своём месте, каждое событие зафиксировано с точностью до минуты. Это была её изначальная судьба — та, что была приписана ей до рождения. Но вторая половина... вторая половина была хаотичной, исправленной, перечёркнутой, переписанной. Даты прыгали, события менялись местами, новые строки появлялись между старых. После вторжения Ника в её жизнь книга перестала быть устойчивой — её судьба, которая должна была быть неизменной, зафиксированной, предопределённой, изменилась в ту же секунду, как Ник появился в её жизни как Ник, а не как невидимый ангел-хранитель. И сейчас её судьба была у него в руках — в прямом смысле слова, тяжёлая, тёплая, пульсирующая слабым светом. Когда он прощался с друзьями и благодарил их за помощь, за риск, который они на себя взяли, он вдруг сжал своё сердце рукой — резкая, острая боль пронзила грудь. Голова разрывалась от боли — не физической, а эмоциональной, отражённой, идущей не от него. Это могло означать только одно — с Элизой что-то не так. Ангелы могут чувствовать боль своей подопечной, особенно сильную, особенно острую — это часть связи, часть того, что делает их хранителями. — Мне нужно идти, — выдохнул Ник, сжимая книгу. — Она... — Иди, — Гавриэль кивнул. — Беги к ней. Ник спустился на землю, потом — трансформация в смертного, быстрая, точная, и в ту же секунду набрал её номер. Она плакала — он слышал по голосу, по прерывистому дыханию, по тому, как она глотала слова. Узнав местоположение девушки, Ник сорвался с места — побежал, потом вспомнил, что может телепортироваться. Переместился немного дальше её дома, за угол, так, чтобы она не увидела, как он появляется из воздуха. Свернул за угол и увидел её — стоящую возле подъезда, прислонившуюся к стене, маленькую, сжавшуюся, обхватившую себя руками. Элиза с красными, опухшими глазами посмотрела на него, и на секунду не узнала — просто смотрела, как на незнакомца, потом сознание вернулось, и она поняла, что это Ник. Подбежала и обняла его — резко, сильно, отчаянно, уткнулась лицом ему в грудь. Ник немного смутился, не знал, куда деть руки, но тихий плач девушки отвлёк его от мыслей — он обнял её в ответ, крепко, защищающе, одна рука легла на спину, другая на затылок. — Ник, спаси меня, — тихо сказала она, и её слеза упала на руку ангела — горячая, влажная, оставившая мокрый след на коже. — Я так больше не могу, не могу жить в этом доме, с этой женщиной, которая ненавидит меня... — Идём, — Ник осторожно отстранил её, заглянул в глаза. — Я покажу тебе одно местечко, там хорошо, там можно дышать. Он взял её под руку — бережно, как хрупкую вещь, которая может сломаться от неосторожного движения — и они пошли дальше по улице. Элиза шла, ни о чём не спрашивая, просто доверяя, позволяя вести себя, и это доверие согревало Ника больше, чем любые слова любви. Высокие унылые подъезды с облупившейся краской вскоре сменились шикарными апартаментами — стеклянные фасады, ухоженные дворики, дорогие машины на парковках. Это был «Сильвергейт» — квартал богачей, место, где жили те, кто никогда не знал, что такое кричать на дочь за то, что она родилась. Рядами тянулись гаражи — аккуратные, одинаковые, каждый со своим номером. Элиза с недоверием посмотрела на своего спутника — что они здесь делают? Как Ник знает это место? Они дошли до коричневого гаража в конце ряда, и Элиза увидела — сбоку, почти незаметно, была лестница, узкая металлическая, ведущая наверх. — Поднимайся первая, — Ник кивнул на лестницу. — Я сзади подстрахую. Элиза с некой опаской посмотрела на лестницу — она была старой, ржавой, ступени скрипели под весом, но вновь то чувство, что она может полностью довериться Нику, овладело ею, и она начала подниматься. Почему она так доверяет ему? Всего месяц назад они были незнакомы, он был просто человеком дождя, случайной встречей, а теперь... теперь она позволяет ему вести себя куда-то в темноте, не боясь, не сомневаясь. Какое-то неизвестное ранее чувство поглотило её с головой, и она поддалась, перестала сопротивляться, просто плыла по течению. Девушка с лёгкостью закинула ногу через последнюю ступень лестницы, подтянулась на руках и забралась на крышу гаража. За ней последовал Ник — быстрее, увереннее, будто делал это тысячу раз. И перед ними открылся вид. Захватывающий, ошеломляющий, заставляющий забыть обо всём. Весь город, как на ладони — огни, тысячи огней, мерцающих, переливающихся, создающих узоры в темноте. Высотки тянулись к небу, освещённые окна складывались в созвездия. Дороги вились лентами, фары машин двигались, как светлячки. Вдали виднелась река — тёмная полоса, отражающая луну. На крыше ты можешь увидеть всех, но тебя увидеть никто не может — как будто ты король мира, наблюдающий за своими владениями с высоты, недосягаемый, свободный. Свежее дуновение ветра — холодного, но приятного, пахнущего осенью и свободой — позволило Элизе почувствовать себя совершенно свободной, впервые за весь этот ужасный день. Она искренне заулыбалась — широко, открыто, как ребёнок, увидевший что-то волшебное — и залилась смехом, детским, невинным, полным радости и облегчения. Ник самозабвенно смотрел на неё, не отрывая глаз — как же она прекрасна в этот момент, с взъерошенными ветром волосами, с горящими глазами, с улыбкой, которая освещала всё лицо. Как же она проста и наивна, беззащитна перед миром, который так жесток к ней, и от этого ему ещё больше хотелось защищать её, оберегать, строить стены между ней и всем, что может причинить боль. Он любил её слишком сильно, чтобы когда-либо отдать другому, слишком глубоко, чтобы просто забыть, если она выберет не его. Элиза заметила его взгляд — повернула голову, поймала, как он смотрит, и смущённо отвела глаза, улыбка стала мягче. — Я знаю, что ты думаешь, — тихо сказала она. — Я похожа на ребёнка, да? Радуюсь глупым вещам, как пятилетка. — Нет, — Ник покачал головой, и голос был серьёзным, искренним. — Я думаю, ты уникальна, не такая, как все. Впервые за всю жизнь Элиза услышала эти слова — не «ты странная», не «ты неправильная», не «с тобой что-то не так», а «ты уникальна». Она сама не осознавала этого, но всегда хотела услышать именно это — что её отличие не изъян, а особенность, что быть не такой, как все, не значит быть хуже. Но как и все, кто долго слышал обратное, она не так просто приняла истину: — Что во мне уникального? — она села на край крыши, свесив ноги. — Ты это говоришь, потому что мы друзья, и ты хочешь меня подбодрить. — Я могу назвать десять тысяч причин, почему я так думаю, — Ник сел рядом. — И ещё... мы с тобой не друзья. Элиза резко на него посмотрела, глаза расширились: — Что? — Что? — повторил Ник спокойно. — Ты же знаешь, что я к тебе чувствую, я не скрывал этого. Может, для тебя я и друг, но для меня ты — безответная любовь. Повисло молчание — тяжёлое, неловкое, звенящее от невысказанных слов. Он всё сказал, открыто, честно, без недомолвок. Она слов не находила, просто смотрела на огни города, не зная, что ответить, как реагировать. И решила сменить тему, чтобы не было так невыносимо неловко: — Я... поругалась с мамой. Снова. — Опять? — Ник вздохнул. — Да уж, вы часто ругаетесь. Элиза опешила, резко повернулась к нему: — Ник, откуда ты... я не рассказывала никому. Даже Алисе не говорила, как часто это происходит. Ангел понял, что ляпнул — он же знает об этом как ангел-хранитель, который наблюдал за ней годами, а не как Ник, который знает её всего месяц. — Ну, я это... — он замялся, подбирая слова. — Ты часто грустной бываешь, не рассказываешь о семье, всегда уходишь от темы, когда кто-то спрашивает о родителях. Вот я и подумал, что... что там не всё гладко. Прости, если обидел, не хотел лезть. — Да нет, ничего, проехали, — ответила девушка, но интуиция — тонкая, почти неуловимая — подсказывала, что надо будет поразмыслить на эту тему позже, что здесь что-то не сходится. — Она часто говорит, что я ошибка в её жизни, — голос Элизы стал тише, глуше. — Что я ей не нужна, что она не хотела меня рожать, что если бы могла вернуть время назад, сделала бы аборт. Она винит меня во всём на свете — в том, что денег не хватает, в том, что она несчастлива. Даже в том, что я вообще родилась. Голос сорвался, и слёзы снова скатились по худому, измождённому лицу — беззвучно, горько. Ник подошел к ней, присел рядом и стёр с её прекрасных щёк слёзы тёплыми пальцами — медленно, бережно, будто прикасался к чему-то драгоценному. Она посмотрела на него — снизу вверх, глаза красные, ресницы слиплись от слёз, губы дрожат. Его тёплые руки грели не только лицо, но и сердце — как горячий шоколад в холодную погоду растекается по телу, согревая тебя целиком, заполняя теплом каждую клетку, так и Ник согревал её, прогонял холод, который поселился внутри после стольких лет материнского отвержения. Она опустила глаза с тихим «прости» на губах — за слёзы, за слабость, за то, что снова сваливает на него свои проблемы. Ник убрал руки, не желая давить, не желая пользоваться её уязвимостью. Они легли на поверхность крыши — холодную, жёсткую, но не важно — и просто смотрели на небо. Был вечер, который, сменив краски с золотого на лиловый, на синий, на чёрный, почти превратился в ночь. Звёзды начали появляться — одна, две, десятки, сотни, россыпью по темноте. — А кто тебе помогает пережить всё это? — после минутного молчания спросил Ник тихо. — Кроме меня? — Сестра, мы с ней близки очень, — Элиза улыбнулась, вспоминая Стейси. — Она единственная в семье, кто... кто на моей стороне. И... Голос стал мечтательным, взгляд потерял фокус, смотрел куда-то вдаль, сквозь звёзды. Парень насторожился, сердце ёкнуло — может, в её сердце кто-то есть? Кто-то, о ком он не знает? — И...? — подтолкнул он осторожно. — И он. — Кто он? — голос напрягся, несмотря на попытки сохранить спокойствие. — Ник, — Элиза повернула голову к нему, глаза серьёзные. — Ты веришь в ангелов? Ник вопросительно посмотрел на девушку, сердце пропустило удар — она знает? Каким-то образом догадалась? — Можешь считать меня глупой, — продолжала она быстро, — но... я точно знаю, что у меня есть ангел-хранитель. Он защищает и оберегает меня, всегда был рядом, даже когда никого другого не было. — Откуда ты знаешь об этом? — Ник старался, чтобы голос звучал нейтрально, любопытно, а не испуганно. — Я чувствую его присутствие, — она говорила с такой уверенностью, такой убеждённостью. — С детства чувствую. Когда мне плохо — он приходит. Я не вижу его, но знаю, что он здесь. Ощущаю тепло, будто кто-то обнимает меня невидимо. И ещё... я видела его во сне. Несколько раз. Один и тот же сон — поле, цветы, солнце, и он. — Она замялась. — Но знаешь, что самое забавное? — Что? — выдохнул Ник. — Во сне ангел был... эм... ну, как сказать? — Как есть, так и скажи, — отреагировал Ник, напряжённо ожидая. — В твоём обличии. Ник вздрогнул, будто его ударило током — она знает, она знает, она всё поняла, сейчас скажет вслух, и что тогда? Как объяснить? Как... Тут Элиза резко вскочила — подпрыгнула на ноги, глаза загорелись. — Я поняла! — сказала она с таким лицом, будто только что обнаружила новый материк, открыла величайшую тайну вселенной. Ник испуганно посмотрел на девушку, готовясь к худшему. — Мой ангел-хранитель прислал тебя ко мне! — выпалила она восторженно. — Он знал, что мне нужна помощь, что я не справляюсь одна, и послал тебя! Вот почему ты появился именно тогда, когда было хуже всего! Вот почему я так тебе доверяю! Он знал, каким ты станешь для меня! — Каким это? — облегчённо, почти задыхаясь от выброса адреналина, спросил Ник. Элиза посмотрела на него — долго, серьёзно, с такой нежностью в глазах, что у него перехватило дыхание. — Незаменимым, — тихо сказала она. — Ты стал для меня незаменимым, Ник.