Колыбель тишины

Сашке не нравится расчёсывать волосы — они слишком длинные, ещё и светлые, любой колтун заметен, выпутывать что-то застрявшее (те же листья) — вообще мука страшная. Мыть голову постоянно, плюс ко всему неудобно, когда удираешь от Вальки, а она за волосы может дёрнуть, или за что-то зацепиться прядями и застрять, и вообще кошмар сущий! Сашке не нравится. Но вот почему-то не стрижётся она, не стрижётся и даже об этом не задумывается, покорно устраиваясь на табурет и позволяя наставнику со вздохом взяться за выкраденную из отделения расчёску. Сашка терпеть не может прикосновения к себе. Шутка «тронешь — укушу» в её случае перестаёт быть шуткой, потому что Сашка — дикий зверёк, она действительно кусается, причём больно. Сириус как-то попробовал с его страстью ко всему идеальному усадить девчушку да причесать как следует, а потом долго ругался и тряс кистью, прокушенную даже через перчатку. Сашку бесит, когда её касаются, и дело не в каких-то моральных травмах — это чужие ей, она просто ненавидит контакт с такими! И причём странно, что сама Сашка лезет к людям открыто, если ей то надо. Схватить за руку девчонку, которую к стене дома творчества какая-то гопота припёрла? На изи! Вцепиться в плечи Мефодия, чтоб покатал? Весело! Сашка шарахается от попыток притронуться к ней, но сама лезет в личное пространство безо всякого стеснения. Двойственная натура или просто хитрохвостая девчонка. Она никому не подчиняется, огрызается, отскакивает или подбегает, вертится юлой и козни строит, и её, должно быть, все ненавидят, хотя ей самой на их недовольство наплевать. Сашка не даёт никому к себе притронуться, не даёт — и всё, хоть убейтесь, гады! Но на каждое правило найдётся исключение, и единственное исключение Сашки — человек, которому не нужно даже пытаться её придушить, чтобы она послушала, ему хватает слова, чтобы девчушка устроилась на табуретке и сложила руки на коленях. Он не запугивает и не корит, и со стороны смотрится, наверно, забавно, но Сашке настолько всё равно, что о ней думают «чужие», что мнение «своего» принимается за неопровержимую истину. Свет и искристые лучи, и свободные углы, в которых не скапливаются тени. Сашка на табурете, смирно сидящая, потому что ее попросили, и ждущая. Ей не нравится расчесываться, заплетаться не нравится ещё больше, но волосы она не стрижёт почему-то. Им скоро на какой-то там концерт, и на Сашке чистое платье, и никто в отделении не может заставить ее усидеть на месте дольше двух секунд — кроме Максима. Максим заплетает ее длинные волосы в две косы, и Сашка жмурится и улыбается. Она не любит прикосновения чужих к себе, но наставнику всегда позволяет. Искристый свет на ресницах, на носках туфелек и в голосе Максима, говорящего, что осталось немного. Он аккуратен — часто заплетает длинные волосы, наверно — и справляется быстро, потому что присмирить дикую зверушку нельзя, а вот присмирить ребёнка, которому нужно лишь принятие — легко. Максим, видимо, — волшебник, потому что люди такими добрыми не бывают. Сашка улыбается и думает, что всё хорошо. Максиму можно, он хороший. Приручить — это не сложно. Нужно лишь понимать, как.