Колыбель тишины

Общество Михаила оказывается не таким уж тяжёлым, когда привыкаешь. Или даже не так — когда понимаешь, где грань между наигранностью с манерами и истинным его настроением. У Каринова всё сливается в такую сплошную палитру, что и близкий бы не разглядел, где там правда вскрывается; однако Михаил не из тех, кто будет скрывать и ждать, пока его суть раскроют, он решительный, если он хочет кому-то себя доверить, то вручает сам прямо в руки. Для Бориса это вариант максимально выгодный. Борис в людях не копается, чувства их для него — тёмный лес, беспокоиться об эмоциях всяких ранимых личностей он не умеет и не собирается. А с Михаилом просто. Михаила фиг заденешь и из пушки напрямую, Борису, которого считает близким, он выражает мысли честно и прямо, так что не приходится копаться в дебрях его многосторонней души и пытаться выудить что-то дельное. Сочувствия или понимания Михаил не требует, смеха над своими дурацкими шутками — тоже, во время работы не отвлекает, эту же работу с личными делами не смешивает. Он настырный и бойкий. Вытаскивает Бориса за шкирку, когда пробивает час окончания смены, даже если остались недоделанные проекты; Круценко злится, пару раз пытается нахальному дипломату врезать, но со временем привыкает и уже сам либо отсылает пинком с порога, коль особо важный день, либо покорно идёт следом. Михаил не страстен к алкоголю, но любит бары. Он учит Бориса играть в боулинг и бильярд, донимает и доводит до белого каления, однако проходят месяцы — становится проще. Борис не позволяет никому одерживать над собой верх, но Михаил к этому и не стремится. Он навязывается, а Борису нужно, чтобы он навязывался, иначе никак. Да и после всего — Круценко очень даже «за» иметь при себе такого человека. Пусть оболдуй, зато отважный и верный. Михаил не просит, чтобы ему помогли зарастить раны, он сам их заращивает. Он не просит и чтобы Борис его слушал, но всё равно говорит. То, что вкладывает в их дружбу Борис — это прежде всего наличие опоры, и Михаил — безудержно одинокий и это осознающий — благодарен уже за возможность на кого-то опереться, даже если ею не пользуется почти. Хотя регулярно пользуется опорой в значении самом прямом. — Сволочь ты, Каринов! — ругается сквозь зубы Борис, таща незадачливого приятеля на себе. Михаил едва ногами перебирает и улыбается, как идиот, что, впрочем, недалеко от правды. — В следующий раз нужно тебя на стрелку взять, — замечает товарищ, обеспокоенно трогая разбитую губу. — Слушь, а «Территория» раны не заживляет? — Даже если бы заживляла, на тебе из принципа не стала бы! Зачем полез? — Да они пацана обворовали, — Михаил отмахнулся. — Он зелёный, а они подтасовывали. Уроды редкостные. Вот я и вмешался. — Ты такой же шулер, как они. — Естессна, а как ещё их обыграть? Борис нарочито не смягчает походку, но Михаил не жалуется. Двигается, сцепив зубы, и не морщится даже: организация уже успела его научить или это пережитки прошлого? Борис очень зло заворачивает за угол. — За дело тебя побили. И хватит вызывать меня, когда в передряги попадаешь! — Ну как же? — дипломат с наигранным удивлением хлопает светлыми ресницами. — У тебя уже закончилось дежурство, а дома тебе скучно!.. — С тобой не веселее. — Веселее, я ж знаю! Борис отмахивается — переубеждать Каринова в чём-либо бесполезно. Это одна из их общих черт, потому что ни сам Борис, ни Михаил вторжения в своё мировоззрение не переносят. Однако если не пытаетесь друг друга изменить, то и напрягаться нет смысла. В каком-то роде друг прав: с ним всяко интереснее, чем без него, даже если этот факт сам по себе порядочно раздражает. — Сунешься туда в следующий раз — сам тебе лицо разобью. — Понял, капитан! — Михаил смеётся. — Спасибо, что пришёл. — Сволочь ты. И всё равно придёт, даже если ситуация повторится. Борис устало трёт переносицу: вот уж незадачка, нашёл друга себе на голову. Но вообще-то… впрочем, он не против. Пока есть нечто подобное их дружбе, он может за многое в своём мире не опасаться. И дело даже не в биографии и положении Михаила, а в том, какой он сам. Но Каринову это знать, конечно, не обязательно.