Колыбель тишины

— 2011 год

Миднайт умеет гадать на судьбу. В принципе, не такое уж это великое дело — с его-то странностью. Ему хватает взгляда, чтобы узреть самое сокровенное, самое таинственное, самое удивительное событие в человеческом существовании. Ему хватает взгляда, чтобы увидеть, когда и как человек перед ним умрёт. Это не страшно на самом деле. Сперва он, кажется, трясся над каждым взглядом в сторону постороннего, то сожалея, то страшась тени гибели. То, что Судьба беспощадна и всегда права, он уже тогда уяснил. Можно сбежать от кары, от людей, даже от совести — но не от своей смерти. Большинство людей об этом и не задумывается, а Миднайт не горит желанием им истину раскрывать: кто-то не поверит, а кому-то правда жизнь сломает. Жить нужно, даже если кончину знаешь. Миднайту, правда, несколько сложнее: он видит гибели всех, кроме себя. Правда, пара лет привыкания к странности, попытки манипулировать сокровенными знаниями (провалившиеся из-за чрезмерной человечности провидца), оттачивание мастерства, поиск пути — и он начинает осваиваться в стихии, в которой очутился. Это не сложно. Если его просят погадать — он просто гадает. Смотрит на ладонь, в стеклянный шар, смотрит на талисманы. Образ отточен до штриха карандашного, краскою залит; облик таинственный и загадочный, и Миднайт скоро начинает думать так же, как думал бы чудесный шаман, видящий судьбы. Но по правде он глядит лишь на самого человека, а не на карты, не на шар, не на узоры родимых пятен. — Ты будешь жить, пока ворон трижды не каркнет, — певуче протягивает провидец и ладонь отпускает. Гость смотрит на него остро, зло. Его зрачки колются. Миднайт возвращается в позу лотоса, складывает руки у груди, пальцы переплетает и терпеливо ожидает удивления или хотя бы намёка на недоверие. Человек, однако, только говорит: — Если не объяснишь слова, можешь умереть сам. — К чему? Неба предсказание читается немногими. Коль птица голос подаст — тогда жди кончины. Мало кто желает погадать на гибель, и к гостю Миднайт присматривается с оттенком интереса, достаточно поверхностным, чтобы гость не заподозрил человечности чувств. Шаман должен держаться, как великий колдун, а не паренёк двадцати лет, который ещё жизни истинной не познал. Хотя тут всё же спорный вопрос: не зная жизни, Миднайт знает смерть. — Эта странность давно у тебя? — резко спрашивает человек. Миднайт молчит, уязвлённый. Возможно, нейтралы его сдали, возможно ещё что, и шаман покорно ожидает ножа под рёбра или пулю в лоб, но… человек не делает ничего. — Много долгих зим. — Она мне пригодится. — Мужчина с косым шрамом кивает своим мыслям. Поднимает ясные, горящие глаза на предсказателя. — Ты идёшь со мной. Слово «Лекторий» тебе говорит о чём-нибудь? — О том, что я не посмею ослушаться, — протягивает Миднайт без раздражения. Ему, в принципе, всё равно, куда идти. Гадать одним, гадать другим — что угодно, тем более, если Лекторий будет содержать его скромное существование. — Действительно. Да, это так. — Мужчина хмурится более внимательно, чем мрачно. — Так что там о моей смерти? — Вы живы, пока трижды ворон не каркнет. Гость склоняет голову и на ноги поднимается, отражаясь в стеклянном шаре на полу шатра. Затем делает понятный жест, и Миднайт встаёт следом. — Меня зовут Верран, — представляется мужчина. — А ты теперь часть Лектория. Снаружи раздаётся карканье ворона, и Миднайт прислушивается. Но — только одно.