Колыбель тишины

— 2016 год, декабрь

Это идиотская шутка. Он просыпается в окружении темноты, бьётся, ударяется обо что-то, об стену, вероятно, захлёбывается духотой и падает лицом в подушку, обхватывая её. Подушка тёплая и мокрая. Мягкая. Она пахнет каким-то диковинным шампунем, и ему становится так тошно и больно, что он со злым воплем отбрасывает несчастный предмет прочь. Он словно весь пропах этими фиалками, тонким ароматом напитан, в каждой тряпице, в каждом лоскутке, в каждой чёртовой бумажке. Всё, чего касалась она, всё несёт её следы, и Мефодий с воем сползает с кровати. Она с ним постель не делила — он не самый мудрый, но даже он понимает разницу в возрасте. Она как-то обмолвилась, что «однажды», но он перевёл ловко тему. Так почему даже кровать её отпечаток хранит?! «Это твоё наказание», — смеётся шепот над ним, эхом затихающий по прохладным душным периметрам. Разносится он по каждой клеточке, в каждой линии, рассеивается в воздухе и режет с дыханием; Мефодий, корчась в агонии, не может от него избавиться. Этот голос перекрывает всё. Этот голос его убивает. — Я не хотел, чтобы ты погибла, — бормочет он в пустоту. «Прощай», — звучат отголоски слабнущие, он вновь на руках чувствует угасающую жизнь, он вновь ничего не может поделать. Мефодий кричит и бьёт по полу, только охая от боли в разодранных костяшках. Это однажды сведёт его с ума. Это не покончит с его мучениями, а только их растянет. «Страдай теперь, — издевательски шелестит реальность, жестоко ударяя воспоминаниями. — Вспоминай потерянную девочку, которую никогда не любил». Мефодий разбивает что-то стеклянное, и осколки задевают босые ноги, но это ничто по сравнению с навалившимся. Он задыхается, садится на колени и собирает черепки, царапая пальцы; скользкие от крови, они только касаются стекла без возможности поднять. «Прощай», — елейно протягивают воспоминания голосом умирающей девушки, и каждый её вдох отдаётся каждым его стоном, и каждый удар её сердца отзывается приступом дрожи. — Ты должна была выжить, — шепчет в темноту и плотную, сотканную болью ненависть, Мефодий, и тяжело опирается взмокшей спиной на кровать, лицо руками закрывает, металлический аромат от них ощущая. Даже запах крови лучше запаха фиалок. «Это будет с тобой вечно», — кричит ему на уши вина, и ответственность грузом неподъёмным вбивает его в землю. «Никогда не забывай, что ты натворил». И всё отражается, отражается, отражается. Запах фиалок. Шелковистые волосы, пропускаемые через пальцы. Белая кожа, теряющая тона жизни. Девушка. Умирающая на его руках, всю силу передавая из любви. Идиотская шутка, Судьба. Просто идиотская. «Прощай», — сотни тонов со всех сторон его окликают. Мефодий сжимает руки в кулаки, зубы стискивает, трясётся, разгорячённый и ледяной одновременно, и его разрывает изнутри. «Прощай», — шепчет ему умирающая Кристина, и с каждым мигом ему всё больнее. Мефодий, спотыкаясь, бредёт на кухню. Мефодий, шатаясь, поднимает на уровень глаз нож. Мефодий его рассматривает. Острый, подойдёт. Эхо отражается в его маленьком логове, настолько пропитанным присутствием близкого, что кажется всё почти недосягаемым. Это всё — не его. Это всё — Тины. Даже он сам себе не принадлежит, потому что его жизнь выкуплена ею, его грех ею поднят. — Прощай, — смеётся он судорожно. Остриё ножа направляется в грудь.