Колыбель тишины

— 2010 год

Со стороны Михаила подобный поступок – безумство, причём натуральное и неприкрытое. Двадцать четыре года, совсем мало времени в NOTE, неустойчивые данные типа места жительства и деятельности – куда уж такому человеку удочерять бездомных маленьких девочек со способностью такой степени, что можно пару зданий разрушить подчистую? Правильно, никуда. Вот и организация так считает. — Ты всё ещё полон сил, — устало замечает Борис. Он выглядит совсем измотанным, и, хотя Михаил тоже давно не спал, работая напропалую, он признаёт: другу приходится куда тяжелее. Порой ответственность становится бременем хуже, чем что-либо иное. Борису было бы лучше везде, кроме этого места, медленно высасывающего из него энергию. — Мне наконец-то есть, за что бороться. У Михаила и минутки толком не даётся, чтобы передохнуть. Он не особо жалуется; в тишине разливает по двум бокалам игристое вино. В нём тают сомнения. Борис, отказывающийся от выпивки всегда, теперь так изнурён, что только принимает подношение. — Как ребёнок? Михаил бросает взгляд на дверь. Его квартирка в Авельске совсем крохотная, не для семьи; они и сейчас не семья. — Спит в соседней комнате, — говорит он. — Всегда сворачивается клубком, занимая минимум места. Привычка с улиц, должно быть. Они пьют в молчании. Скулы Бориса постепенно розовеют, приобретая странный контраст с общей серостью лица и темнотой мешков под глазами. Он отставляет стакан и позволяет другу налить ещё. Михаил не знает, что ещё рассказать, но у него почему-то вырывается: — Она мне не доверяет. Боится. Не даёт касаться себя лишний раз, близко не подходит, даже когда мы одни. На улице только держится немного ближе, но и тогда диковато сторонится. Запуганная. Такая маленькая, а уже запуганная. — Их не били в лабораториях, — замечает Борис. — Там было хуже. — Да, я читал доклады. Вот же ублюдки… — Осторожно, а то ребёнок ещё услышит. — Друг ещё способен на усмешку. — Ты так заботишься о ней… Знаешь ведь, что тебе не дадут добро на её удочерение. Она останется никем для тебя. За окном мигают окнами многоэтажки. Этот город — гнилое и свистящее ветрами место, здесь нет убежищ, которые спасли бы пару невинных душ. Спасением занимается NOTE. Но не спасает. Михаил смотрит на вино в бокале и покачивает его, заставляя напиток цвета вишнёвой крови мягко ласкать стеклянные стенки. — Я не собираюсь отступать, — сообщает он. Там, за стенами, сопит и сны страшные видит маленький ребёнок, отчаянно в нём нуждающийся. Но дело, кажется, даже не в Насте; дело в том, что это Михаил в ней нуждается. Эгоистичное желание, да, но… — Организация всё равно поступит по-своему. — Я знаю. — Михаил стучит ногтём по бокалу и слушает эхо тихого звона. Пить больше не хочется. Хочется делать хоть что-нибудь, чтобы изменить решение верхушки. Что-нибудь, что позволило бы Насте остаться с ним. Что-нибудь, чтобы она больше не выглядела такой хрупкой. — Но я никому не отдам её. Борис хмурится — устало, а не зло. — Тогда ищи выход, — даёт он пустой совет и, понимая это, только отпивает вина. — Может, и получится что. Это же ты. «Я верю в тебя» он, конечно, не говорит. Не в его стиле. Михаил туманно улыбается, и мысли его становятся немного светлее. Он не скрывает сомнений по поводу методов организации по «поддержке» таких опасных странных. Настя не будет в безопасности под их руководством. Но если… — У меня есть идея, — произносит Михаил с усмешкой. За окном рябит разводами дождей Авельск.