Истинная сущность

      Путь обратно до комнаты показался бесконечным. Наваливаясь друг на дружку, стены и предметы мебели, они едва дошли до кровати, да там и повалились, сипло дыша и цепляясь за обрывки сознания.       Антон подмял под голову подушку и попытался стянуть мокрую от пота и воды футболку. Рядом лежал Завулон. У него сил не хватало даже на это простое действие, и под темно-серой рубашкой намокли простыни. Темный лежал, закрыв глаза и раскинув руки в сторону.       Собравшись с силами, Антон перестал бороться с футболкой и слегка ткнул Завулона ногой по голени. Темный приоткрыл глаза.        — Помочь? — Антон едва шевельнул головой в сторону торса Темного.       — Нормально, — маг снова закрыл глаза.       Минут десять они молча лежали. Антон думал, что вот-вот заснет. Голова была как будто туманом наполнена, но без сонливости. Так что вскоре он вновь открыл глаза и слегка переполз с промокшей подушки в сторону, меняя положение тела так, чтобы дать затекшей руке немного отдыха. Тем более, он мерз.       — Ты не мог бы перестать скаться? — Все так же с закрытыми глазами попросил Завулон.       — Не спится.       — Ну так и не спи, — Темный, казалось, вообще не двигался с того момента, как упал на кровать. Ему явно досталось сильнее. За коротким приливом сил после ритуала последовала томительная тяжесть и усталость. И холод.       Антон слегка приподнялся и стянул-таки мокрую футболку, после чего подтащил ближе к себе одеяло и завернулся в него. Стало теплее.       — Эгоист, — коротко процедил Всетемнейший, скосив глаза на дозорного.       Антон подполз ближе и сдернул последние пару выживших пуговиц из петель. Завулон слегка прогнулся, опираясь на лопатки, что позволило стянуть с него рубашку. Светлый поделился одеялом и затих, стараясь не мешать мужчине востанавливаться.       Спустя еще какое-то время он позвал:       — Завулон.       — Ну?       — Так почему я еще жив? — задал животрепещущий вопрос Городецкий.       Темный выпростал из-под одеяла руку и устало потер веки.       — Потому что я тебя не убил. Признаться, я уже несколько жалею об этом, Антон. Я сейчас несколько не в том состоянии чтобы разглагольствовать.       — Ладно, — Светлый пожевал губу, после чего спросил, — медиацентр есть?       — О, нет, — Завулон слегка покосился на Светлого, но головы так и не повернул, ибо головная боль, поселившаяся у него где-то в затылке, караулила любое его неосторожное движение, — есть. Где-то в ногах должен быть пульт.       Завулон почувствовал, что музыка окончательно все порушит.       Антон достаточно проворно, для его состояния, нашарил ногой пульт и вручил его Темному. Слегка медля, тот пару раз нажал на кнопки и негромко заиграла музыка.       Он ревновал ее к дождю       И укрывал джинсовой курткой       Ее июневые кудри,       А зонтик прижимал к локтю.       Притихнув, Антон лежал на боку и слушал переливы песни.       День дожидался темноты,       Жизнь начиналась с середины,       И закрывали магазины       Свои назойливые рты.       Руки давно замерзли, и маг решил, что наиболее рациональным будет прижаться к Темному. Однако идея оказалась неудачной: Завулон оказался еще холоднее.       Ветра стояли на своем,       Шатая цепь священнодейства,       И пошлое Адмиралтейство       Сдавало ангела в наем,       Короткий вдох. Поднялся-опал под одеялом живот Темного.       Но их надежно берегли       Два добрых духа Джин и Тоник,       И мир, казалось, в них утонет,       Едва дотронувшись земли…       Городецкий практически физически почувствовал, как колышется, мечется и регенерирует его изорванная аура. Судя по открывшимся в изумлении глазам Завулона, восстановление было обоюдонаправленно.       А мне казалось,       Что белая зависть — не грех,       Что черная зависть — не дым,       И мне не писалось,       Мне не писалось,       Мне в эту ночь не писалось, —       Я привыкал быть великим немым.       Наконец, шевельнулся Темный, придвигаясь чуть ближе. Антон уткнулся лбом в его плечо, обхватил за локоть ладонью и ощутил мурашки, покрывшие кожу Всетемнейшего.       Он ревновал ее к богам       И прятал под мостом от неба,       А голуби просили хлеба       И разбивались за стакан.       — Завулон?       — Тише…       И плоть несло, и дух опять       Штормил в девятибальном танце —       От невозможности остаться       До невозможности унять.       Ногами обхватив ноги Темного, Антон поджал пальцы. Онемение из конечностей слегка отступило.       А мне все казалось,       Что белая зависть — не бред,       Что черная зависть — не дым.       И мне не писалось,       Мне опять не писалось,       Не пелось и не писалось, —       Я стал почти что великим немым…       Медленно-медленно Завулон обхватил побелевшие пальцы Городецкого. Легкий поворот головы отдался свинцовым шаром, катнувшимся внутри черепной коробки. Не холодно.       И отступил девятый вал       И растворил свой сахар в дымке…       К стихам, к Довлатову, к Ордынке       Он вдохновенно ревновал,       Антон прочертил лбом рваную линию вверх по плечу Завулона, умещая нос где-то под его подбородком. Одеяло не грело — грел Завулон.       Но вместо рифм бежали вслед       Два юных сфинкса Джин и Тоник,       И воздух был упрям и тонок,       Впитав рассеянный рассвет.       Завулон опустил голову еще чуть ниже к макушке Городецкого, и их носы встретились. С оттягом он перевернулся на бок и обнял Светлого мага.       Не важны были ни мокрые простыни, ни напоминающие о себе тонкой ноющей болью шрамы на руках.       Два бледных, измученных существа лежали рядом, греясь теплом друг друга.       И это было прекрасно для этих двоих.