Darling...

Вейлону уже давно казалось, что он сходил с ума в этом месте. Да и как вообще можно было оставаться адекватным человеком, когда наступаешь на чьи-то кишки во время побега от очередного, больного на всю голову, пациента. Парку было уже просто плевать. На все и на всех. На придурков из охраны, которым Блэр запретил вызвать по рации подмогу. Он был даже рад, что они сдохли. Но не Блэр, нет. Эта скотина знала больницу, как свои пять пять пальцев, и уж он-то точно свалил из этого адского места, пропахшего гниющими трупами. Ему было даже плевать на Лизу. На его милую, добрую жену. Она бы здесь не выжила и пары минут. Что уж говорить про детей..? Вейлон с облегчением думал о том, что не привез их сюда, хотя ограничений на ввоз семьи не было. Им бы выдали комнаты недалеко от швейной мастерской. Он сглотнул — внезапно ставшую вязкой — слюну. Той самой мастерской, в которой Парк сейчас находился. Запертый в ящике из-под одежды, он уже несколько часов наблюдал, как Глускин пытал мужчин и немногочисленных женщин, пытаясь сделать из них идеальную «невесту». В первый час компьютерщику даже казалось, что «жених» забыл о нем. Наивно и очень глупо. Этот псих помнил о нем и после того, как расчленил первый труп, с жутким оскалом подошел к этому ящику. — Дорогая, тебе же понравился мой свадебный подарок? — Почти детская надежда звучала в этом хриплом голосе, звучавшим до ужаса трепетно, когда Глускин говорил «дорогая». — Конечно, тебе понравилось! Не могло не понравиться, — он почти с нежностью посмотрел на изуродованный труп молодой девушки. В тот момент Вейлона чуть не вырвало. Да, он ходил по трупам. Да, был по локоть в чужой крови, но такой жестокости еще не видел. Он еле сдержался только потому, что понимал, что если его вырвет, то вся блевотина будет на нем, на стенках шкафчика и неприятная вонь станет невыносимой. Эдди отошел от ящика обратно к столу и поморщился, сразу же со злостью скидывая труп на пол. — ТЫ ЕЙ НЕ НРАВИШЬСЯ!!! Моя любимая тобой недовольна! Шлюхой нельзя быть довольной! Дорогая, — уже обращаясь к Вейлону, снова с этой тошнотворной нежностью в голосе, — я уберу эту суку отсюда и найду кого-нибудь другого. Того, кто тебе понравится, обещаю. — Он потащил труп в соседнюю комнату, продолжая что-то злобно говорить, обращаясь к телу девушки. Там, где Глускин протащил её, оставалась кровавая дорожка. Не выдержав, Вейлон потерял сознание, все еще слыша крики в своей голове и просьбы о пощаде. А потом… когда он очнулся в следующий раз, то Парку было уже плевать. Какая разница, кто их убьет? Глускин или же кто-то другой. Они все равно не смогли бы выжить. Не в этом месте. Спустя еще пару часов этот маньяк тащил четвертое или пятое тело, честно говоря, Вейлон уже сбился со счета, к спортзалу. Компьютерщику было все равно, мужчины это или женщины, пациенты или сотрудники компании. Все они одинаково кричали от боли, когда их тела разрезали пилой, все они просили не убивать их. И все они мертвы. А их тела висят в нескольких метрах от пола, истекая кровью. — Дорогая, тебе не угодить. — В голосе Глускина звучал нежный упрек. Будто это Вейлон был виноват в том, что они мертвы. Не он пытал их. Не он… но позволял это делать. Даже не пытался остановить «жениха» и под конец даже смог насладиться хрипами жертвы. Парк осознал, что и правда наслаждался предсмертной агонией. – Но я не виню тебя. Они сами виноваты. Тебе просто не могли понравиться эти… вульгарные… шлюхи. – Эдди улыбнулся почти виновато, явно признавая свою вину, что не смог найти кого-то более…невинного. Чистого. Он не смог найти того, кто был похож на его возлюбленную, и даже был этому рад. Никто не сравнится с ней. Глускин с нежностью вспомнил, какой взгляд, полный страсти, был у его невинной невесты, когда он убивал последнюю суку. А как она кричала… его возлюбленной явно понравилось. А Вейлону было страшно и противно. Осознание того, что ему понравилось, как кричал тот парень, ужасом прошлось по его мозгу. Парк уже не мог отрицать, что сходил с ума. Всю свою жизнь он презирал жестокость в любом её проявлении, а сейчас... он сошел с ума. Ему было противно от самого себя, он боялся такого себя. Вейлон даже не осознавал, что по его лицу катились слезы, что он дрожал в истерике. Это уже был не Вейлон Парк, а кто-то другой. Такой же монстр, как и Глускин, который спал долгие годы, дожидаясь своего часа. И вот наконец проснулся. Одна часть сознания билась в истерике, пока вторая, злобно скалясь, говорила, что больше не уснет. Что Вейлон привыкнет, что ему понравится… А Глускин, с головы до ног покрытый кровью, с нежностью смотрел на свою возлюбленную, представляя их совместное будущее.