Безмолвие души

«Лети, улетай, моя верная птица, Всё дальше и дальше, кричи на прощанье, Тебя ждёт пурга, где страданье таится, И жизнь нам даёт только то обещание…» Глубоко вздохнув, Тсунаёши отложил ручку и, прислонившись к стволу могучего дуба, прикрыл глаза. Вдохновение упорно не желало появляться, он с большим трудом написал за целый час всего четыре строчки. Парень как-то прочитал, что если слишком много заниматься чем-то, то вдохновение и желание напрочь пропадают, появляется даже некое отвращение к своему любимому делу. Судя по всему, подобное состояние настигло и его. Что, конечно же, не могло не огорчать юношу. Но, решив продолжать пытаться написать, он усадился поудобнее и сосредоточился на своём стихотворении. «Милая дева, цвета золота косы Свои распусти, не забудь о том важном. Улетев в иномирье, по сценарию пьесы Следуй всегда, будь же сильной, отважной! Не верь языкам злым, не верь таким людям, И всё, что сказали, всегда проверяй. Я же выпью потом, без каких-то прелюдий Приступлю к пианино, а ты доверяй.» Нет, всё, на этом достаточно. Тсунаёши решил, что закончит потом. Сейчас уже больше нет ни сил, ни времени. Пора бы уже возвращаться домой, а то начало темнееть. Он даже не заметил, насколько быстро пролетело время, пытаясь подобрать рифму и хоть как-то связать между собой предложения. Собрав вещи в небольшой рюкзачок, Тсунаёши бросил прощальный взгляд на дерево. Это дерево всегда каким-то невероятным образом дарило ему вдохновение, что же случилось сейчас? Обойдя дуб по кругу, он увидел позади него огромную кучу листьев. Чёрных листьев. Это сильно удивило Тсуну. Переведя взгляд на кору дерево, шатен поразила чернота, идущая от самых корней. Это дерево будто бы умирало. Тсунаёши приложил свою ладонь к дереву, даря ему сочувствие по поводу его мучений. В конце концов, с пяти лет кареглазый практически каждый день приходил сюда и писал, дуб всегда выглядел таким могучим и сильным. С него только однажды падали листья, такие же чёрные листья, — за день до того, как Тоши сильно избил Тсуну. Что же его ждёт такого в будущем, что дерево просто умирает на глазах? Глубоко вздохнув, шатен всё же ушёл. Просто ушёл, оставляя дуб умирать в одиночестве, в таком холодном и пустом одиночестве…

***

— Доброе утро, Тсу-кун! — мама радостно поприветствовала только что спустившегося кареглазого. Тот же, потирая свои красные и болящие глаза, поморщился от головной боли и, знаками показав Нане, что есть он не будет, развернулся и пошёл в ванную. Этой ночью Тсунаёши не спалось. Дурные предчувствия мучали его, проснулись давно забытые детские страхи и кошмары. Тсуне сильно хотелось заснуть, до какого-то безумия, однако он не мог даже просто прикрыть глаза. Это была ужасная ночь. Позабыв о всякой гордости, он беззвучно стонал и мысленно молил богов о том, чтобы они ему послали сон. Ему было плохо, настолько плохо, что даже те побои от его младшего брата меркли на фоне этого кошмара. Голова трещала, в теле дичайшая слабость, он еле заставил себя утром подняться с кровати. Умывшись, Тсунаёши достал из аптечки градусник. Засунув градусник в подмышку, он измученно сел прямо на пол. Спустя положенных пяти минут, он достал термометр. Сорок и три десятых градуса. Дело плохо. С трудом поднявшись и пройдя обратно на кухню, Тсуна тронул мать за плечо и на её вопросительный взгляд показал градусник. Охнув, Нана бросила свои дела и сразу же уложила сына на диван, попутно схватив свой телефон. Перепугано смотря на сына, она вызвала скорую. — Сейчас, сыночек, скорая быстро приедет, потерпи, — мягко говорила она сыну, гладя его по непослушным волосам. Тсунаёши же просто закрыл глаза, однако внезапно начавшиеся судороги мышц век заставили его вновь их открыть. Мир вертелся и расплывался, слабость будто бы резко увеличилась от увиденной на термометре цифры. Время пролетело незаметно, вскоре Нана открывала дверь врачам, торопя их. Увидев отметку на градуснике и потрогал его необычно холодный лоб, доктор заставил его перемерить температуру. Перед тем, как вновь отдать градусник врачам, кареглазый посмотрел на него: тридцать пять и три десятых. Быстро вколов что-то пациенту, врач предложил бедной матери госпитализировать юношу, однако их прервал чей-то детский голос: — Не надо, — хмурясь, в дверях стоял Реборн, а рядом с ним ещё и странного вида мужчина в медицинском плаще. — Можете идти, — он кивнул им на выход, освобождая проход, — Шамал, осмотри его. Тем временем тело Тсунаёши вновь будто бы горело. Боль захватила тело, ломало жутко. Не вытерпев этой пытки, уже погружаясь в небытие, он услышал голос Аркобалено Солнца: — Как я и думал. Именно он обладает сильнейшим пламенем из них двоих. Именно Тсунаёши должен стать следующим боссом Вонголы.

***

— Тсунаёши, мальчик мой! — Энгель встревоженно поприветствовал шатена на том же холме из его подсознания, где они последний раз расстались, — как же так получилось?! Энгель? Ты тут? Ты знаешь, что произошло? — К сожалению, да, — мрачно ответил Шварц, — испытал это на себе. Ты о чём? — О средстве об избавлении от неугодных мафии, не прибегая к крови. Ками-сама, я так надеялся помочь тебе избежать этого, — черноволосый глубоко вздохнул, — понимаешь, запечатать пламя можно по разному, есть всего два типа. Первый — такой, как у твоего брата Тоши — безболезненное временное запечатывание. К нему прибегают только если нужно временное сокрытие пламени от посторонних глаз. Впоследствии можно избавиться от печати, не испытывая какую-либо боль. Другой же вид запечатывания, его использовали на тебе… и мне, запечатывания пламени навсегда. Его применяют к тем, кого не хотят ввязывать в дела мафии. Обычно такой процесс происходит в глубоком детстве, потому что с постепенным взрослением увеличивается и сам уровень силы и общее количество пламени. Но были единичные случаи, когда пламя человека настолько сильное, что оно рвёт эту крепкую печать. Однако в истории был лишь один человек, который смог пробить её и выжить. Этот человек — я. И всё. Все остальные умирали в муках, подобные ощущения ты чувствовал в реальности. Что же мне тогда делать? — Остается только ждать и верить, — устремив свой взгляд в небо, сплошь усыпанное яркими звездами, Энгель прошептал, — ждать и надеяться… «Я буду играть ту мелодию сердца, Что вместе мы пели, стремясь в небеса. А ну же, лети, улетай, моя птица, Несся то, что дорого мне для тебя! »