Stockholm Syndrome

5 месяцев назад, Вудберн, штат Орегон.       Стрелка часов медленно приближалась к четырёхчасовой отметке, а спать решительно не хотелось. Прикроватные часы в форме маленького чёрного котёнка работали на удивление громко, выбивая из себя последние силы, чтобы окончательно прогнать сон своей хозяйки.       Гвен, растрёпанная и помятая, выбралась из вороха одеял, придирчиво оглядывая полумрак вип-палаты. До рассвета оставалась пара часов — значит смены караула ещё не было. Папа обещал ей, что сегодня поставит на дежурство, и Гвен очень не хотелось опозориться и уснуть прямо на посту.       А сон, как назло, не шёл.       Прикроватная лампа, пару раз мигнув, загорелась приятным жёлтым цветом. Гвен, потягиваясь, ступила на холодный гладкий пол. Одежда кучей валялась в углу, брошенная в неаккуратный ком ещё с вечера. Пригладив чисто для вида футболку, Гвен поспешила одеться. Утро в штате Орегон не отличалось особо тёплым климатом.       Из коридора противно несло хлоркой; видно, ночью опять чистили западное крыло. Решив, что пройтись лишним не будет, Гвен спустилась на кухню через заброшенные коридоры. По причине малой заселённости часть центральной больницы Вудберна представляла собой декорации для голливудского ужастика: темно, пустынно и грязно. Но там было тихо, и шанс встретить кого-либо был нулевым. Гвен любила ходить через них на кухню; другой путь регулярно подвергался чистке, а запах хлорки был невыносимым ещё со времён школы.       Правда, отец запретил ей бродить там по ночам; на вопрос «Почему?» последовало строгое и краткое «Так надо». Списав всё на родительскую паранойю, Гвен украдкой бегала через нежилую часть на кухню выпить горячего кофе.       Ночью больничные коридоры не освещались по причине экономии энергии, поэтому и выглядели устрашающе. Только если на этаже терапии, где располагались вип-палаты, а по совместительству личные комнаты наиболее привилегированных жителей, было просто неуютно, то в отделении интенсивной терапии было жутко: перевёрнутые каталки, осколки разбитых стёкол, бурые пятна на стенах и гробовая тишина.       Гвен покрепче сжала в руке фонарик; не хотелось наступить в темноте на куски стекла: вторых порванных кед за неделю отец ей не простит. До лестницы, ведущей прямо к кухне, оставался один поворот, когда из соседнего коридора послышался женский крик.       Гвен замерла на месте. Отделение было заброшено; людям было запрещено заходить сюда, особенно ночью.       Не успев сделать и двух шагов, девушка снова остановилась. Взрыв хохота всё из того же коридора сотряс стены. Неужели кто-то решил поразвлечься в запретной зоне? В принципе это было нормально: люди тут не ходят, полно кроватей и каталок – резвись не хочу. Но вот только смеялось несколько человек, а кричала одна женщина и отнюдь не от удовольствия.       Гвен не спеша, сталкером начала пробираться в сторону голосов. Приходилось смотреть под ноги; в этом коридоре ей бывать не доводилось, мало ли, во что можно наступить в темноте.       Тонкая полоска света пробивалась из-под одинокой двери. Гвен медленно подошла к заляпанной деревянной дверце; перекошенная и затёртая табличка болталась на одном гвозде.       «Кабинет заведующего отделением», — одними губами прочитала Гвен и тут же вздрогнула. Снова кто-то кричал, только в этот раз это был истошный вопль, перешедший в слабое поскуливание. А затем опять громкий и басистый смех. Липкое чувство страха пробежало по позвоночнику.       Дверной замок был вырван с корнем, поэтому Гвен присела на корточки и заглянула внутрь кабинета.       Элитную охрану больницы она узнала сразу. Высокие, поджарые мужики в поношенных тряпках. Если её отец был главным в больнице, то эта пятёрка по значимости была сразу за ним. Они всегда вели себя фривольно и чересчур нагло, но Гвен не было до них особого дела. Ей редко приходилось пересекаться с ними, разве что на общих собраниях. Папа не пускал её ни в патруль, ни на вылазки, ни на дежурство.       Мужчины смеялись, пили что-то; один из них встал прямо напротив двери.       — Боб, давай на кушетку. Не для того тащили её сюда, чтобы обтирать грязный пол. И заткните уже эту суку. — Голос у Эрика, главаря этой шайки, был хриплый и лающий, под стать внешности: черноволосый и заросший, повадками напоминающий огромного дворового пса. Гвен узнала его по голосу.       Когда тучная фигура отошла от двери, Гвен увидела, как на заляпанной кушетке лежит что-то светлое и маленькое. Освещение было ни к чёрту. Маленькая настольная лампа не справлялась с таким большим помещением и, как назло, стояла в другом углу. Пока один из мужиков не перетащил её ближе. Не одной Гвен было плохо видно.       И лучше бы лампа и дальше оставалась как можно дальше от кушетки. Непонятное светлое нечто оказалось девушкой с длинными светло-русыми волосами. Она вся сжалась, обхватила себя руками и тряслась в беззвучных рыданиях. На правой руке алел след мужских пальцев. Серая рубашка задралась до самых бёдер.       Гвен резко выдохнула. Осознание того, что тут происходит, опустилось на неё огромной лавиной ужаса и омерзения.       — Давай, Боб, не тяни. Скоро уже рассвет, у меня ещё дежурство. Хотелось бы успеть вздремнуть перед сменой.       Мужской хохот привёл девушку на кушетке в чувство; она попыталась спрыгнуть, но её перехватили, едва она успела опустить ноги. Под непрекращающийся смех патлатый Боб швырнул сопротивляющуюся жертву назад, залепив ей такую пощёчину, что голова девушки дёрнулась и повисла, как у куклы.       — Баба с огоньком. Не то, что та плакса на прошлой неделе!       Треск разрываемой ткани не смог перекрыть даже хохот пяти мужиков. Гвен в ужасе зажмурилась. Звякнула пряжка ремня, послышалось сопение, а затем пробирающий до костей нечеловеческий вопль. Который резко оборвался после серии звонких ударов.       Гвен распахнула глаза. Жертву держали за руки, на её лице горели следы тяжёлых мужских ладоней. Она извивалась как могла, пытаясь согнуть ноги, но силы были неравны. Эрик запихнул ей в рот что-то чёрное; зажатая между пальцев сигарета была в опасной близости от женского лица.       Девушка ещё дёргалась, пока Боб собирался с силами. Её сопротивление пресёк Эрик, делая последнюю затяжку и прислоняя к красной щеке окурок. Девушка взвилась и задёргалась пуще прежнего, ворочая головой из стороны в сторону, как болванчик.       Мужская фигура снова заслонила проём, и после смешков и хлопков послышались отвратительные чавкающие звуки.       Гвен отползла от двери. Она не знала, сколько так ползла, пока спина не ударилась о холодную больничную стену. Увиденное парализовало девушку. Полный ужаса взгляд не отрывался от двери, голова раскачивалась туда-сюда, руки трясло с такой силой, что фонарик с глухим стуком покатился по полу, не удержавшись в дрожащих пальцах.       Боль в руке вернула Гвен к реальности. Осколки разбитого окна больно впились в запястье. Агония, охватившая левую руку, подействовала не хуже хорошей пощёчины. Девушка подскочила как ужаленная, кинулась к двери и так и замерла с протянутой ладонью. Хотелось зайти, остановить этот кошмар, забрать девушку и увести подальше, но… Что она может сделать? Одна против пяти хорошо обученных мужиков, абсолютно безоружная?       — Боб, давай слезай, уступи другим место! И разверни её. Уже надоела эта зарёванная морда.       Слёзы лились из глаз, здоровая рука лежала на дверной ручке. И тут Гвен осенило. Она знала, кто может прекратить весь этот ужас, кто может помочь. И как ей раньше это не пришло в голову? Обругав себя за медлительность, она развернулась и бегом побежала в сторону лестницы.       Никогда ещё дорога до комнаты отца не казалась Гвен такой долгой и скользкой. Пару раз она навернулась на гладкой плитке и чуть не слетела с лестничного пролёта, сильно ударившись больной рукой. Кисть уже онемела, продолжая отдавать тупой болью. На капающую кровь Гвен внимания не обращала.       Девушка колотила по двери отца с такой силой, что должен был проснуться весь этаж. Если бы большая его часть не была сейчас в заброшенном коридоре.       Заспанный и уставший Томас Вуд открыл дверь, удивлённо уставившись на взмыленную и растрёпанную дочь.       — Гвен? Почему ты не спишь? Что с твоей рукой?       Град вопросов прервала запыхавшаяся после долгого бега Гвен.       — Папа… там… в заброшенном коридоре… Эрик… насилует… девушку.       В боку кололо, дыхание сбивалось, но Гвен нашла в себе силы, чтобы схватить отца здоровой рукой и потащить на себя. Не было времени стоять и вести беседы.       Она не знала, что удивило её сильнее: то, что отец даже не дёрнулся, или то, что, резко схватив за локоть, затащил к себе в комнату, с силой захлопнув дверь. Гвен так и уставилась на него с открытым ртом.       — Гвен, я же запретил тебе ходить там по ночам. Почему ты никогда меня не слушаешь? — То, как устало, но спокойно прозвучали слова, удивило не меньше, чем безэмоциональная реакция за секунду до этого.       Томас подошёл к окну и замер, глядя на занимающийся рассвет. Только руки его слегка дрожали, но он тут же убрал их в карманы халата.       — Какая нахер разница, где я бродила? Там твои люди насилуют девушку! — Слова давались с трудом. Папа просто не услышал её из-за того, что она сбила дыхание, пока бежала. Сейчас он вместе с ней побежит вниз и вышибет этим ублюдкам мозги.       Но папа продолжал всё так же стоять и смотреть на ультрамариновое небо.       — Гвен, послушай меня. — Его голос, не по годам уставший, выбил всю почву из-под ног. — Наша община разваливается. Я пытался огородить тебя от всего этого. Хотя должен был предвидеть, что ты всё узнаешь. Ты всегда была слишком любознательной. Понимаешь, мне нелегко удержать власть. Люди отчаиваются. Добыча с вылазок становится меньше с каждым разом, а винят во всём меня. Без таких, как Эрик, мне не удержать власть, не сохранить нашу больницу, не уберечь тебя. Пойми, я не могу потерять это место, мы не можем его потерять. А Эрик и его отморозки требуют платы за свою работу.       Гвен перестала слушать, что говорит отец. В голове набатом билось: «Нет, нет, нет». Её папа не такой, он не может быть таким. Кто угодно, но не он.       Он же водил её в школу, лечил разбитые коленки, в двенадцать лет отвёз на Большой Каньон, подсовывал ей в сумку автомобильные журналы, думая, что она не видит, сажал под домашний арест за слишком развязное поведение в старшей школе. Её папа не мог поступить так, просто не мог.       Но, как бы Гвен ни оправдывала отца, от реальности не убежать. Добрый, заботливый Томас Вуд, смотрящий суперкубок с дядей Риком, трепавший её по голове, портя старательно заплетённую мамой причёску – всё это осталось там, в прошлом. А сейчас на неё смотрел готовый на всё ради сохранения собственной власти человек, который в один момент сделал то, что не смогла сама Гвен с начала апокалипсиса: сорвал с неё розовые очки.       Мысли проносились в голове с бешеной скоростью. Отец продолжал что-то говорить, оправдывать себя, Гвен же начала пятиться к двери, сжимая здоровой рукой взятый с отцовского стола пистолет. Если больше некому, она сама пристрелит животных.       Томас заметил движение дочери за спиной и в один прыжок оказался рядом, выхватывая оружие. Гвен взвизгнула, когда отцовская рука с силой вцепилась в покалеченное запястье.       — Гвен, Гвен, прости. — Отец начал поглаживать её по голове, повторяя все утешительные слова, которые только знал, не понимая, что плачет дочь не из-за боли в руке.       — Я не могу отпустить тебя туда. Просто не могу. — Гвен не успела ответить, как почувствовала лёгкий укол в области шеи, а после комната завертелась. Перед глазами всё плыло, хотелось закричать, но голос будто пропал. Девушка не смогла вымолвить ни звука, медленно оседая на пол.

***

      Гвен сидела за столом, положив туго забинтованную руку прямо на пластиковый поднос. Там же стояла чашка горячего чая и блюдце с печеньем. На еду не хотелось даже смотреть. Гвен мутило от одной только мысли о завтраке. Успокоительное, которое ей любезно вкололи, вырубило на целый час. Отец, обработав дочери руку, ушёл, закрыв кабинет, чтобы Гвен не наделала глупостей.       Какой бред! Пялиться на горячий чай долго не пришлось; едва шаги отца затихли в коридоре, Гвен юркнула за стол, доставая приклеенный ко дну нижнего ящика ключ. Она его нашла ещё во время первого подобного ареста и решила оставить в кабинете, на случай таких вот ситуаций.       В предрассветных сумерках коридор отделения интенсивной терапии выглядел не так ужасающе, как ночью. Но произошедшее заставляло смотреть на замызганные стены с содроганием.       В коридоре было тихо. Отморозки ушли, видать, отсыпались перед сменой. Гвен с силой толкнула дверь в кабинет заведующего отделением.       Разбросанные по полу сигаретные окурки, бутылки из-под дешёвого пива, размазанная по белой плитке кровь вперемешку со спермой. Гвен не сдержала рвотный позыв, скрючиваясь и выплёвывая на пол противную жёлтую слюну.       Девушка валялась всё на той же кушетке. Белые волосы спутались в один большой ком, на руках уже синели следы чужих пальцев и алели ожоги от сигаретных бычков. На ватных ногах Гвен подошла к ней и, едва коснувшись, тут же отпрянула назад.       На неё уставились безумные глаза.       — Не надо, пожалуйста, не надо больше. — Незнакомка попыталась поднять руки в попытке защититься, но силы уже давно покинули её.       Гвен поняла, что девушка не из больницы. Она была безумно красивой. За такое лицо модельные агентства были готовы отвалить немало денег. Гвен часто видела таких же солнечных девушек, рекламирующих новую губную помаду или духи.       — Тише, тише. — Гвен не знала, как вести себя с жертвами изнасилования. Жизнь до этого момента уберегала её от таких ситуаций. Действуя интуитивно, она аккуратно коснулась целого участка кожи на плече. — Меня зовут Гвен. Тише, я хочу помочь. Можешь встать? Нужно увести тебя отсюда.       Попытка поднять девушку не увенчалась успехом ни в первый, ни во второй раз. Та безучастно смотрела в пустоту, повторяя только: «Не надо, пожалуйста, не надо больше».       Здесь нельзя было оставаться. Неизвестно, когда кто-нибудь из этих мерзавцев решит прийти сюда, чтобы прибраться.       С трудом, но Гвен всё-таки смогла поставить девушку на ноги. На секунду ей даже показалось, что в голубых глазах промелькнуло удивление. Она обхватила девушку за плечи и накинула на неё потёртую мужскую рубашку, благополучно прихваченную из отцовского гардероба.       Внезапно руки коснулось что-то холодное. На чёрном шнурке висел серебряный крестик. Гвен была готова снова разрыдаться. Но сдержалась, помогая девушке переставлять ноги.       Они шли очень медленно и долго. В коридорах уже было светло, поэтому шансы наступить на стекло были почти минимальны. Но Гвен приходилось следить за девушкой, чтобы та не порезалась. На босых ногах и так кровоточили алые царапины.       Гвен не придумала ничего лучше, чем отвести девушку в свою комнату.       Единственный врач в больнице – её отец, кандидатура не самая лучшая по многим причинам.       А так у неё было успокоительное, мягкая кровать и тишина. Большего Гвен пока что дать не могла. Поэтому, кутая дрожащую девушку в одеяло, не переставала шептать успокаивающие слова.       — Я сейчас принесу успокоительное. Выпей его, хорошо? Тебе нужно поспать.       Гвен встала, но не успела сделать и пары шагов в сторону ванной, как из груды одеял раздалось тихое: «Спасибо». Гвен качнуло из стороны в сторону, но она молча продолжила путь. Она не знала, что стоит отвечать в таких ситуациях. Язык не повернулся сказать «Всё будет хорошо».       Выпотрошив старенькую аптечку, Гвен всё же нашла заветные таблетки, но, когда вернулась в комнату, кровать была пуста. На полу валялись скомканные одеяла. Голубая занавеска колыхалась от сильного ветра. На окне в лучах солнца поблёскивал серебряный крестик.