Stockholm Syndrome

      Элис бежала, перебирая ножками в разноцветных сандалиях так быстро, что едва не упала, когда коридор резко вильнул вправо. Она, наверное, так бы и стояла там, смотря, как мертвецы надвигаются на неё вонючей и хрипящей толпой, если бы не Дин. Ненавистный мальчишка, жадина, отобравший у неё мячик, спас ей жизнь. Он подбежал к кричащей Элис, схватил за руку и с совсем недетской силой потащил по коридору.       Его ладошка была сухой и тёплой. Дин так крепко сжимал её и так уверенно бежал по гладкому полу, что Элис поняла: всё же он не такой плохой, каким казался. Смелый жадина.       Толпа мёртвых людей всё ещё была где-то там, пробиралась по коридору и хотела съесть её. Элис никогда ещё не видела ходячих так близко. Конечно, она знала, что они есть, что они где-то там на улицах и что из-за них погибли папа с мамой и ещё много людей. Но увидеть их вживую, рычащих и шагающих на неё целой оравой, – это иное.       Ужас.       А потом Дин выпустил её руку и остановился. Он тяжело дышал. Тощие коленки подогнулись, и мальчишка согнулся, схватившись за них руками.       Устал.       Элис и сама еле бежала. Она оглянулась, пытаясь понять, куда их занесло.       — Похоже, мы в заброшенном коридоре. — Девочка повертела головой и привстала на носки.       Не так давно они с местными ребятами на спор бегали сюда. Нужно было продержаться тут пять минут в одиночестве. Все смельчаки выбегали через три с диким визгом.       — Нам надо наверх… Там Тина и все наши. — Дин оглянулся и развернул кепку козырьком назад.       Элис никогда не понимала, почему он щеголяет в ней как дурак целыми днями. Дин никому не говорил, но чёрная кепка с красными полосками по бокам – всё, что осталось от его старшего брата. Мальчик носил её не снимая и в своё время до крови подрался с Крисом, когда тот попытался сдёрнуть её с головы будущего друга.       Дин и другие ребята не терпели к себе жалости и сочувствия. Каждый из них повзрослел на несколько лет, когда казавшаяся надуманной и такой далёкой эпидемия гнилым смрадом доползла до их семей. Искалеченные и лишённые детства, они цеплялись за остатки той жизни так крепко, что порой тонули в прошлом, напрочь забывая о реальности.       Элис всем говорила, что не особо скучает по старой семье и что теперь у неё есть новая: Тина и ребята. Никто так и не узнал, что в маленьком кулончике, который она носит не снимая, лежит тёмная прядка волос милой женщины с тёплыми руками и ласковым взглядом, которая любила печь круассаны каждое воскресенье.       — Пошли, Элис.       Дин махнул ей рукой и развернулся в сторону пожарной лестницы.       Крис выкатился с запасного входа, запутавшись в собственных шнурках, и едва не растянулся на гладком полу. Позади уже маячила перепуганная и растрёпанная Тина.       — Элис, Дин! — Женщина бросилась к ним.       Трогательные и переполненные страхом объятия прервал удивлённый крик.       — Дин! — Крис бросился к другу и схватил его обеими руками.       Он до нервной трясучки переполошил всех наверху и в итоге смог вырваться. Под шумок юркнул в проход, чтобы разыскать своего друга, которому, конечно же, нужна помощь. Тина заметила его побег слишком поздно. Она бросилась за нерадивым ребёнком сразу же, как только поняла, что рыжей макушки нет среди выживших.       — Теперь все за мной и без глупостей. — Тина посмотрела серьёзным взглядом на всех сразу, остановившись на Крисе. Парень дёрнул плечом. Ну что опять?       Дети засеменили за своей воспитательницей дружно и без вопросов. Элис пристроилась к женщине справа и, оглянувшись на шептавшихся о чём-то ребят, взяла её за руку.       Возле пожарной лестницы сандалик девочки расстегнулся, и она присела за секунду до того, как Тина открыла дверь.       Ходячий вывалился из прохода на больничную маму так резво, что никто не успел даже закричать. На лестничном марше позади трупа хрипело ещё несколько мертвецов, уже толкавшихся друг с другом, ожидая своего шанса выбраться из пролёта.       Тина пнула Элис ногой в сторону с такой силой, что та отлетела, прокатившись по полу, как такой желанный всеми больничными детьми красный мяч. Женщина схватилась с ходячим голыми руками. Она проиграла ещё тогда, когда пустилась догонять своего воспитанника в кишащей мертвецами больнице без оружия. И теперь её ошибка вцепилась ей в правую руку, отрывая кожу и сухожилия.       Женский крик потонул в вое сирены, про которую все успели забыть.       Дин и Крис бросились на помощь, но наткнулись на стену женского желания защитить тех, кто так полюбился за время, проведённое в больнице. Женщина любила ребят, как собственных детей, и не могла допустить, чтобы с ними что-то случилось.       Тина собрала все силы и толкнула мертвеца в дверной проём, влетая в толпу первобытного голода и хрипа. Она обернулась и посмотрела на своих детей. Им было страшно. Ей хотелось улыбнуться и сказать, что всё будет хорошо. Наверное, это и делали супергерои, историями про которых зачитывались все и про которых так любили читать её ученики. Они всегда бесстрашно бросались в самую гущу, принося себя в жертву ради спасения остальных, и они уж точно никогда не дрожали от страха, вытаскивая на себе чужие жизни. Но она не супергерой…       Тина не хотела умирать. Она любила жизнь. Даже в этом страшном и диком новом мире. Любила детей. Собирая перепуганных сирот вокруг себя и занимаясь их воспитанием, оберегая их, она восполняла то, что у неё отнял ужасный две тысячи пятый год.       И когда она обернулась и посмотрела на тех, кто заменил ей семью, в последний раз, то поняла: умирать всегда страшно, но страх, что умрёт тот, в кого ты вложил часть себя, всё же чуточку сильнее. Уцелевшей рукой Тина захлопнула дверь пожарного выхода.       Элис поднялась с пола и посмотрела на застывших мальчишек. Растрёпанная и заплаканная, она похромала к ним, смотревшим на пожарную дверь с застывшими во взгляде слезами. Разбитая коленка болела, и ногу обжигало при каждом шаге. Раньше мама дула на ссадины, чтобы было не так больно и чтобы остановить град девчачьих слёз. Теперь этого делать уже некому. Элис потеряла первую на кафеле белой кухни с узорными салфетками и шторами в цветочек. Теперь в темноте и гнилом дыхании ушла и вторая.       — Ребята, надо идти. — Девочка схватила Дина за запястье.       Её ладошка была влажной и скользкой. Мальчик дёрнулся и посмотрел на Элис, как на ещё одного мертвеца, решившего прогуляться с ним за руку. Крис всё ещё безучастно смотрел на железную дверь.       — Пойдёмте! — Элис топнула ногой. Её лицо было мокрым от слёз, а глаза, почти совсем прозрачные, смотрели на парнишку в чёрной кепке со всей детской мольбой, на которую девочка была способна.       Дин толкнул Криса, и тот наконец начал осознавать происходящее. Он укусил себя за руку и со всей силы пнул валявшуюся рядом коробку.       Ребята посмотрели друг на друга совсем недетским взглядом, в котором вперемешку с отчаянием и страхом зарождались дружба и преданность, которых так не хватало всем в этом новом мире.       В коридоре вновь тревожно завывала сирена.       Элис шмыгнула носом и вложила свою ладошку в крепкую мальчишескую руку. Это казалось ей таким правильным, что было удивительно, почему она поняла это только сейчас. Ладонь у Дина сухая и тёплая. С ним можно прошагать об руку всю жизнь.

***

      Боб как раз выходил из уборной, когда это случилось. Сирена заверещала так надрывно и яростно, что захотелось вернуться в туалет. Тревогу не поднимали с тех пор, как каждый выбрал себе койку в больнице. Поэтому не удивительно, что люди в коридоре, и так не привыкшие к опасности, носились в панике, как стая перепуганных цыплят.       Растолкав беснующихся постояльцев, мужчина влетел на пожарную лестницу. Железная конструкция загрохотала так, будто по ней нёсся гиппопотам. Боб никогда особо не любил физкультуру и поэтому к своим тридцати четырём годам обзавёлся небольшим брюшком и одышкой. Но на удивление это не помешало ему взлететь по ступеням, как на ракете.       Коридор, где располагались вип-палаты, пустовал. И когда Боб вывалился из пожарного выхода, то успел увидеть, как дочь местного врача скрылась за поворотом. Что-то нехорошее шевельнулось у мужчины внутри, когда он подлетел к двери в палату номер семь.       А когда распахнул её, то просто охуел.       Эрик валялся на полу, распластавшись как морская звезда. Чёрная футболка блестела на правом боку, будто измазанная в масле. Глаза у мужчины были закрыты, и можно было подумать, что он спит. Если бы не рваное дыхание, вырывающееся из грудной клетки, и бордовая лужа на полу.       Боб подбежал к брату и приподнял футболку. Похоже, была задета печень. Кровь хлестала из Эрика, как сок из перезрелого помидора. Боб оказывать первую помощь не умел. Его знакомство с медициной ограничивалось просмотром фильмов, где иногда мелькали кадры с какой-нибудь операцией или врачами. Поэтому он просто сидел и смотрел то на рану, то на лицо брата, у которого, похоже, наступил болевой шок.       Наверное, у него и самого был шок. Потому как прошло минуты две, прежде чем Боб смог взять себя в руки и попытаться реанимировать умирающего. Скудные знания и нервный паралич не оставили последнему никаких шансов.       Эрик так и не пришёл в себя, чтобы разразиться отборной руганью или сказать напоследок младшему брату пару слов.       Здоровье, никогда прежде не проверяемое, подвело мужчину, и он умер. Боб так и не понял, из-за болевого шока или потери крови. Но последней было много. Даже слишком. Вживую ему довелось увидеть только лишь однажды, когда их компания чересчур увлеклась и из, казалось бы, тощей девчонки вытекло как с хорошей коровы. Ну, или он так запомнил.       Но тем не менее Боб просидел на коленях с красными руками и отсутствующим взглядом, наверное, пол своей жизни. Он смотрел на Эрика и никак не мог осознать, что старшего брата больше нет.       Всю свою жизнь Боб просидел в его тени. Ещё с малых лет красивый и смелый Эрик заслонял собой полноватого и застенчивого младшего брата. С возрастом ничего не изменилось. На Эрика всегда смотрели девушки, улыбались ему, постоянно сбивались в стаи и хихикали, когда тот проходил мимо. На Боба же так никто не смотрел, никто не шептался с подружками при его приближении и никогда не просил помочь с починкой машины, накручивая на палец волнистую белокурую прядь. Не успев в своё время уехать в другой город, он так и остался приложением к черноволосому старшему брату.       И сейчас, смотря на его труп, Боб не мог понять, что чувствует. Ну, знаете, как это бывает между братьями. Ты его ненавидишь до глубины души, но в тоже время любишь так, что готов убить за него. И Боб убивал. Не раз и не два. Быть приложением не так уж и плохо, если над тобой человек, за которым можно пойти.       И когда мир перевернулся, Боб пошёл за братом и его идеями слепо, как котёнок. С ним он в первые ограбил, впервые убил, впервые изнасиловал. По началу последнее казалось диким и ужасным. Раньше Боб уныло зевал, когда по старенькому телевизору крутили все эти эфиры про искалеченных жертв и похотливых мужиков. Он никогда не представлял себя на месте тех, кто сминает под собой девушек, наслаждаясь их болью больше, чем теплом и мягкостью женского тела. Боб зачитывал до дыр «Способного ученика» Стивена Кинга и верил, что монстр живёт внутри каждого и что его собственный глубоко спит и скорее похож на мелкого ужа, чем на огромного дракона. И что таким, как слишком увлёкшийся чужими зверствами Тодд, он не станет.       Пока однажды они с Эриком не наткнулись на одинокую девушку, бредущую по автостраде. Она так радовалась, что встретила живых людей, так приветливо махала им. Боб так и не смог забыть разметавшиеся по траве чёрные пряди и перепуганные глаза на совсем юном девичьем лице, напоминающие глаза лани, загнанной в тупик. А потом жадность и животная страсть начали расти, да так, что Боб перестал запоминать девушек, превратившихся в какие-то размытые пятна, которых просто хотелось рвать, ломать и подчинять. И все эти эфиры, испуганные лица жертв и хриплый смех насильников стали частью его собственной жизни.       Дверь в палату открылась, и вся банда влетела в комнату. Мужчины врезались друг другу в спины; повидавшие всякого дерьма в этой жизни, они в шоке застыли, смотря на двух братьев. Лица вошедших почти одинаково вытянулись, когда Боб вытащил нож. Эрик подарил его брату на восемнадцатилетние. На красивом лезвии была выбита гравировка: «Blut ist nicht Wasser». Получив подарок, Боб ринулся листать старый немецкий словарь. Спросить перевод у Эрика он постеснялся: ещё решит, что младший брат совсем тупой. А после Боб всем показывал блестящий нож и гордо приговаривал, раскручивая его туда-сюда, что с немецкого это переводится как «Кровь не вода». Немного пафосно, но Эрик всегда любил всё такое… вычурное.       Подаренный нож вошёл в голову мертвеца легко, как в масло. И когда Боб встал, то стоящий впереди всех полноватый блондин всерьёз перетрухал.       — Почему тревога? — Ни один мускул не дрогнул на лице Боба. Словно он только что не нож в голову брату всадил, а свернул шею курёнку.       — Там пиздец. Полный. Мертвецы уже на втором этаже, и их много. Мы думали. — Блондин посмотрел на Эрика. — Мы думали, что это всё план или ещё что.       Он запнулся, когда Боб посмотрел на него. Тот пожал плечом.       — Как видишь, не план. Уйдём через пожарный выход. На улице припаркованы машины, возьмём их и съебём отсюда. Я не собираюсь тут подыхать.       — А Эрик?       — А Эрик с нами не идёт. Эта шлюшка, дочка доктора, грохнула его, пока вы шлялись не пойми где. И если сучка не сдохнет тут, то лучше ей не попадаться мне на глаза.       Боб вытер нож о штанину и кивнул парням на дверь. Те, будто пингвины, засеменили в коридор, а после толпой побежали к пожарному выходу. С этого момента пост вожака негласно перешёл от старшего брата младшему, и оспорить первенство последнего никто не решился.       И, уже стоя перед машинами на парковке, Боб вздохнул так, словно наконец-то выбрался из ужасно душной комнаты. Руки его всё ещё были в крови, собственный монстр внутри довольно заурчал. Эрика больше нет. Он свободен.

***

      — У тебя белые волосы в чёлке! Ты что, такой старый? — Ирина звонко засмеялась и дёрнула парня в кожаной куртке за передние пряди.       Он с улыбкой выдохнул дым. Не объяснять же девчонке, что с тринадцати лет он вместо мультсериалов смотрел медицинские документальные фильмы, а журналы по анатомии ему заменяли любые комиксы. Династия врачей не могла прерваться на одетом в кожу и курящем травку в компании самой красивой девчонки района семнадцатилетнем Томасе Вуде.       Ирина Грин. Дочь директрисы местной школы. Такая правильная и сахарная, что сводило зубы. Вся их до смешного маленькая школа не чаяла в ней души с тех пор, как миниатюрная рыжеволосая девочка пересекла школьный порог в блестящих чёрных туфельках. А каждый раз, когда детская ладошка взмывалась вверх и директорская зазнайка выдавала как всегда правильный и не по годам серьёзный ответ, на лицах учителей расцветала та самая улыбка, от которой хотелось скривиться. Томасу так улыбнулись лишь раз, когда по школе пустили слух, что его исключат.       — Да, я стар от всего этого дерьма. Послушай, Ирин, может, рванём куда-нибудь? Отец свалил на какой-то охуенно важный форум куда-то на север и вернётся только через неделю. Мама укатила утешать очередную подружку. Кажется, какой-то богатый хер опять накосячил.       Ирина перекатилась на живот и положила под голову руки. Они у неё тонкие и гибкие. Местная принцесса с пяти лет ходила на гимнастику. На запястьях поблёскивали разноцветные фенечки. Но Томасу особенно нравилась одна – на ней аккуратненькие маленькие шарики разрисованы под флаги тех стран, в которых удалось побывать обладателю украшения. На каникулах Ирина ездила к кузине в Мексику. Пока на фенечке всего один шарик.       — Ты же знаешь, что мама не отпустит меня. Скоро выпускные, надо готовиться. Тебе тоже следует помнить об этом, если не хочешь завалить тест.       Томас затушил сигарету о ботинок и посмотрел на копну рыжих волос, раскинувшихся по траве.       Вой сирены застал директора больницы на выходе из подвала. Томас дёрнулся и поправил лямку походного рюкзака. Пачка антибиотиков, на скорую руку запихнутая в боковой карман, вывалилась и упала на белый кафель.       — Вот чёрт! — Мужчина присел и принялся складывать лекарства в основной отсек.       Сирена продолжала надрывно завывать.       Томас поднялся в столовую и быстрым шагом зашагал между неубранными с ужина столами. Под потолком уныло мигали несколько ламп.       Мужчина остановился у самых дверей в центральный коридор. Мертвец пожирал чей-то труп, противно чавкая и хрумкая, натыкаясь на кости. Когда Томас подошёл ближе, ходячий, почуяв живое тело, обернулся. У него отсутствовал один глаз и правое ухо, лицо, пепельно-серое, было измазано кровью, с нижней челюсти свисал лоскуток свежесодранной кожи. Он всё ещё продолжал жевать, когда попытался встать и захромать к новой жертве.       Томас воткнул ему нож в пустую глазницу так быстро и проворно, что тот упал и умер уже навсегда, даже не успев вытянуть в сторону мужчины единственную руку. Вытерев оружие салфеткой, бывший врач больницы, сменивший белый халат на походный костюм, достал из кармана фонарик и посветил на лицо пожираемого ходячим трупа.       На него смотрели стеклянные зелёные глаза одной из медсестёр.       Ирина удивлённо осматривала большой холл дома главного врача местной больницы. Она была одета так чинно и скромно, что казалось, будто её только что украли из монастыря. Наглухо застёгнутое чёрное платье и туфли-лодочки в тон. Ни дать ни взять паинька, ещё вчера завалившаяся в этот вычурно обставленный коттедж в коротком белом платье с тонкими лямками, так легко опускающимися под юношескими пальцами.       Но сегодня Ирина знакомилась с четой Вудов. И всё должно быть идеально. По-другому у неё и не выходило. Томас подошёл к ней со спины, и они вместе смотрелись в большое зеркало, на стоимость которого рядовая семья округа Кинг могла бы жить не один месяц. Ирина развернулась и придирчиво оглядела внешний вид своего спутника. Она заставила его нацепить на себя ужасно неудобный костюм, купленный в каком-то дорогом бутике с идиотским названием, и бабочку, в которой мама мечтала увидеть его с младших классов.       Томас смотрел ей в глаза. Они всегда ему нравились. В журналах все девушки с копной огненно-рыжих волос сверкали зелёными, как малахит, глазами, а какой-нибудь писатель неизменно заставлял их «сиять, как изумруды». Но у Ирины радужка какая-то болотная, с карими крапинками по бокам. Они всегда казались мутными, словно в абсент плеснули порцию виски. В детстве Томас постоянно дразнил рыжую девчушку: «Эй, ты что, всё время спать хочешь?»       Томас перешагнул через распростёртое тело и вышел в коридор. Смерть окружала его всю жизнь. Столько лет он спасал от неё людей, выдёргивая из её лап лишние года своим пациентам, что научился относиться к ней как к смене погоды. Но сейчас, подсвечивая фонарём дорогу и всматриваясь в очередное мёртвое лицо, он боялся увидеть стеклянные глаза своей дочери.       Тревожные лампы горели красным под непрекращающийся вой сирены.       Через трупы тех, кто ещё недавно подавал ему чай по утрам и стыдливо опускал глаза, выпрашивая съестное, он перешагивал, как через больничный мусор. Он берёг этих людей очень долго, пришло время им самим заботиться о себе. В конце концов, в тусклом кабинете главного врача Томас Вуд наконец понял то, что ускользало от него все эти годы. В этой жизни есть только он и его семья.       — Я думаю, это мальчик. — Ирина закуталась в махровый плед и поднесла к губам чашку чая.       — Надеюсь, он пойдёт в тебя и будет темноволосым. Рыжий парень – ужас просто, — смеялась она.       Томас снисходительно улыбнулся и бросил на тумбочку пачку автомобильных журналов. Он и сам ждал сына.       — А если будет девочка, пусть тоже пойдёт в меня?       Ирина закусила губу и пожала плечами.       — Я хочу много детей. Много-много. Чтобы ни один из них никогда не чувствовал себя одиноким. Но будет лучше, если девочка всё же пойдёт в меня. — Она улыбнулась своей самой милой улыбкой.       Один коридор сменялся другим, а Гвен не было ни среди умерших, ни среди тех, кто в спешке пробегал мимо. Таких беглецов Томас убивал предательски дрожащими руками. Удивление и неверие в их глазах оседали на сердце бывшего доктора горькой печалью. Вот парень, который мечтал стать врачом, но провалил вступительные тесты; вот девушка, которая всегда всем улыбалась. От рождения немая, она заменяла слова улыбкой.       Томас выкашивал попадавшихся выживших, как пшеницу, и с каждым разом обрывать чью-то жизнь становилось всё легче. Он начал понимать Эрика. Когда ты убил уже десяток, что изменит ещё одна пара?       Коридор вильнул вправо, и Томас почувствовал, что дочь стоит впереди, раньше, чем её увидел. Ему так много нужно было сказать. Он столько всего сделал, столько натворил…       — Гвен! — Она оглянулась, и в свете красных ламп каштановые пряди полыхнули огнём.       Двенадцатая вспышка фотоаппарата за вечер, и счастливые молодожёны приветственно помахали прошедшим мимо гостям. Копна рыжих волос сверкнула медью под лучами майского солнца, и Ирина повернулась к своему супругу.       — Я уже устала от всей этой шумихи. Помнишь, ты предлагал мне убежать? Предложение ещё в силе? — Она улыбнулась и отсалютовала кузине из Мексики стаканом яблочного сока. Какой поднялся гомон, когда престарелые матроны подумали, что беременная хлещет на собственной свадьбе виски!       — Твой отец шмальнёт в меня из своей винтовки, если я попробую вытащить тебя куда-либо за пределы этого кафе. — Томас кивнул в сторону пожилого мужчины в военном мундире.       — Только не говори потом, что я с тобой не соглашаюсь! — Ирина хлопнула будущего отца своего ребёнка по плечу и, взяв мужчину под руку, зашагала к родителям.       Сирена наконец замолкла. Либо кто-то выключил эту проклятую штуковину, либо питание-таки закончилось.       Томас шёл к единственной дочери так медленно, словно нёс на себе не походный рюкзак, а все годы своей жизни вкупе со всем дерьмом, которое успел совершить. Когда ему уже осталось пройти пару шагов, то он замер.       Собственная дочь наставила на него пистолет.       Пауза.       — Гвен?       Томас Вуд оглянулся, но за спиной никого не было, кроме одиноко лежащего тела. Маленький мальчик раскинул руки словно в свободном падении. Брюшная полость его была вывернута так, что виднелся хребет. Детское лицо застыло в гримасе боли и ужаса. Оказывается, Томас перешагнул его не глядя, приняв за кучу больничного мусора.       — Эрик рассказал мне, как погибла мама и как ты абсолютно ничего не сделал. — Гвен смотрела на отца, и руки её подрагивали. — Это правда?       В своё время Томас попал под начало одного пожилого доктора. Гений своего дела, но не без греха. Пациенты умирали у всех, рано или поздно. Спасти каждого не выходило ни у кого. Любой, носивший белых халат в их отделении с врачебным бейджем на груди, имел пятна в своём послужном списке. Пожилой хирург научился выходить к родным и бросать им страшные слова таким безжизненным тоном, что пробирала дрожь от безэмоциональности этого человека. Так говорили о проблемах за океаном и о войнах древних времён. Томас Вуд изрядно удивился, услышав такой же тон из уст своей дочери, всегда чересчур эмоциональной и взбалмошной.       — Гвен, послушай. — Томас поднял руки и шагнул к дочери, но тут же замер. Та крепче сжала оружие.       — Ответь на вопрос.       Не так Томас хотел рассказать единственному важному для него человеку правду, которую тот заслужил узнать. Но уверенно держащая пистолет в поцарапанных руках Гвен не оставила ему выбора.       — Ну, хорошо. Раз ты хочешь правду.       Красное свечение лампы упало на Томаса, когда он сел на уцелевшую лавку, скрыв проступившую на лице мужчины бледность.       Его рассказ, так не похожий на самодовольный монолог Эрика, закрутился в воздухе и вышиб из Гвен дух в первые же секунды.       — Ты приехала к нам уже в самый разгар эпидемии. Ты же тогда работала в Нью-Йорке, строила карьеру и не приезжала в наше захолустье. За несколько месяцев до начала всего этого апокалипсиса Ирина забеременела. Снова. Это было чудом. Столько лет она не могла, а тут… Она грезила о сестре для тебя или брате, скупала детскую утварь, когда другие, начитавшись газет, затаривались консервами и лекарствами. Она решила не говорить тебе, чтобы ты не срывалась с работы, да и хотела сделать сюрприз. Но, думаю, она боялась потерять ребёнка. Ну, знаешь, все эти суеверия. — Он помахал рукой, мол, женские глупости, что поделаешь.       — Никто, кроме меня и миссис Пит, не знал. Других врачей она не подпускала. Мальчик родился недоношенным, как раз когда вирус добрался до нашего штата и косил города за недели. Ребёнок умер на третьи сутки. Твоя мать… — Томас запнулся и закрыл глаза.       — Ирина… Она успела дать ему имя, и, Боже, когда он ожил… Я думал, она сойдёт с ума. Никогда не смогу забыть те минуты, когда… — В глазах мужчины заблестели слёзы. Гвен опустила пистолет. Мужчина, который не проронил и слезинки на похоронах собственных родителей и её выпускном, плакал. Её папа плакал.       — Военные зачистили госпиталь. Я успел вывести её, но ребёнок остался там. Мне кажется, часть твоей матери так и не выбралась из той больницы. Со временем она смогла оправиться, и я даже подумал, что она забыла. По крайней мере, ты ничего такого не заметила. Но оказалось, что Ирина решила найти способ вернуть мёртвым сознание. Она загорелась этой идеей. Она верила, что ходячим можно помочь, можно их спасти. Ей хотелось верить, что у её сына был шанс выжить, что тот, кого она так ждала, не стал монстром навсегда. — Томас грустно улыбнулся и протёр дрожащей рукой лицо.       Гвен застыла. Осознание навалилось мёртвым грузом. Информация и факты, странности в поведении мамы из разрозненной кучи собирались в ужасный пазл.       — Она убрала заграждения и запустила в канализацию ходячих. Разговаривала с ними и неизвестно что ещё делала. Пыталась пробудить в них хоть что-то человеческое, кроме голода. Всё это она рассказала мне после того, как застукала Эрика и его банду. Она плакала и уверяла меня, что те мертвецы, которых она собирала, лучше, чем люди в моей охране. Ирина была права, но, Гвен, твоя мать обезумела. Она угрожала Эрику, просила его убраться. Ирина всегда была против убийства кого бы то ни было. С детства она не выносила даже убийства лисиц, таскавших курей на ферме её бабушки, а тут речь о невинных девушках. — Мужчина вновь нервно вздохнул. За всё время своего повествования он не поднимал взгляда на дочь.       — А потом она попросилась на вылазку. Умоляла меня взять её за стены. Я не мог отпустить её туда одну, поэтому поехал вместе со всеми. Только потом, потом я понял, что надо было приковать её цепями, да чем угодно, но не пускать никуда. Ирина хотела умереть. Она верила, что когда обратится, то мы с тобой сможем вернуть ей разум. Кто ещё сможет достучаться, если не самые близкие?       — Я бы не смог её убить. Даже если бы она обратилась, даже тогда… Не смог бы. Я любил её большую часть своей жизни. Влюбился с тех пор, как рыжая девочка врезалась в меня на розовом трёхколёсном велосипеде.       — Я не убил Эрика, потому что боялся. Можешь считать меня трусом. Но ты – единственное, что у меня осталось. И безопасность – это всё, что я мог тебе дать. Без надёжной охраны обеспечить сохранность такого места, всех этих людей невозможно. По крайней мере, для меня. Я любил свою жену и разорвал на куски любого, кто посмел бы обидеть её. Но потеря сына сломила её раньше, чем сломался я сам. Она умерла в тот день, когда наш мальчик второй раз открыл глаза. — Томас устало выдохнул, словно груз этой правды не давал ему нормально дышать всё это время.       — Вот история, которую ты хотела услышать.       Томас смотрел невидящим взглядом в стену, а в мыслях видел прошлое, не оставляющее в покое мужчину так долго и выпустившее все иглы разом.       Рыжая девочка влетела в него на полной скорости. На её велосипеде столько звёздочек, что, казалось, они кружились перед мальчишкой все разом в цветастом вихре.       Дочка директрисы кинула на него беглый взгляд, когда он специально сшиб её пенал с парты.       Ирина смущённо улыбнулась, когда суровый доктор Кристофер Вуд поинтересовался насчёт салемских ведьм.       Ирина в первый раз затянулась сигаретой и с кашлем выдохнула дым. По её щекам потекли слёзы, и она куталась в вязаный шарф, стоя на зимнем морозе. Её папа снова угодил в больницу с инфарктом.       Постаревший Томас Вуд смотрел на красные стены. Неужели всё это было с ним? Неужели когда-то это была его жизнь? Неужели были эти рыжие волосы и мутные зелёные глаза? Неужели у него тоже было счастье, а не огромная пропасть с изломанным телом мечтавшей о большой семье женщины на дне и единственной дочерью на другом её крае?       Гвен осела на пол, всё ещё сжимая в руках пистолет. Чудовищный пазл в голове сложился, и последняя его часть встала на место. Беспомощность, лавиной опустившаяся на неё, оголила всю бесцельно прожитую жизнь. Посвятив свою карьеру, жизнь, саму себя помощи другим, выслушивая чужие проблемы и жалобы, пытаясь найти для всех решение, она всё это время упускала нужду тех, кто был так близок. Как же это было гадко — осознавать, что человек, на которого ты равнялся и боготворил, медленно угасал, пока твоя жизнь текла мимо него в вихре бурной юности и карьерного роста.       Гвен мысленно прокручивала историю отца, утопая в его словах, как в трясине, из которой уже не выбраться. Она увязла в этой правде навсегда. Клеймо её беспомощности и эгоизма не сорвать уже ничем.       Минуты текли. Томас Вуд так и сидел, застыв памятником собственного прошлого, а Гвен сидела на полу, погрязнув в бессильной злобе ко всем вокруг и к себе самой. Пока её внимание не привлёк всеми забытый мальчик, погибший из-за чудовищной ошибки взрослых.       Гвен перевела взгляд с обезображенного ребёнка на походный рюкзак отца.       Собранный недавно пазл вновь рассыпался.       — Папа. — Гвен посмотрела на отца так, словно он только что собственноручно убил бедного ребёнка. — А те ходячие, которые сейчас бродят по этажам и убивают наших людей…       Она даже не договорила фразу. Взгляд отца поглотил окончание её вопроса, уже весьма красноречиво ответив на него.       — Я выпустил их. Позволил людям, которые подпирали эти стены ежедневно, умереть. Я сам убивал их. Больница себя изжила. Всё, что теперь имеет значение, – это ты и я. Есть другие люди, Гвен, другие группы, которые сильнее нас и которые расправляются с несогласными кровавыми способами. Лучше эти люди умрут сейчас, чем потом им расколют черепа, как орехи.       Томас схватил рюкзак и яростно вскинул себе на плечо. Металл в сумке противно звякнул.       — Ты убивал наших людей? — Гвен конец фразы даже не уловила.       «Я сам убивал их».       — Я не мог позволить выжить тем, кто видел меня живым. Остальные, наверное, думают, что мы погибли. Для них так лучше.       — Это твоё оправдание? — Гвен вскочила с пола и ткнула в отца дрожащим пальцем.       Злость и боль от правды, которой стало вдруг слишком много в последние дни, ударили в голову.       — Ты убивал тех, кто бежал от стаи трупов, которых мама собирала ради своих экспериментов и которых ты выпустил, чтобы замести следы! Ты убивал тех, кто сидел с тобой за одним столом и подавал тебе чай каждое утро! Может, ты и этого ребёнка убил? — Она махнула рукой в сторону несчастного, но взгляд от отца не отрывала.       Это всё какой-то абсурд. У всех семей есть свои скелеты в шкафах, но Гвен, оказывается, пропустила в своей целое кладбище.       — Да, я убивал их. Убивал! И не жди от меня извинений или слов раскаяния!       Гвен отшатнулась, будто отец только что ударил её. Томас Вуд смотрел на дочь безумными глазами, его волосы растрепались. Всегда такой ухоженный, сейчас он напоминал оголодавшего вампира.       — Я их уже давно не жду. — Гвен отступила назад.       Томас шагнул к дочери и очень бережно взял руками её лицо. Он всегда так делал, когда в детстве Гвен обижали местные ребята, а потом обязательно говорил, что не стоит раскисать по пустякам, а эти тупицы ещё будут бегать за ней, как только поумнеют.       — Послушай, Гвен. Ты – всё, что у меня осталось. Я мечтал отдать тебе всё, дать то, чего сам был лишён, но теперь у меня нет ничего. Я всё потерял… Я люблю тебя. Прости меня, если сможешь.       Он помолчал. И в эти секунды горечь прожитых лет, ворох семейных проблем и невысказанных слов повисли в воздухе. Томас Вуд извинялся за всё, что сделал и что ещё не успел. Он так хотел, чтобы у его дочери был отец лучше, чем достался ему самому. Так хотел для неё лучшего будущего, которого лишился сам.       — И ты прости меня. — Гвен посмотрела в глаза отца, точную копию её собственных, и нажала на спусковой крючок зажатого в руках пистолета.

***

      Гвен Вуд покинула больницу спустя десять минут. На пути ей не встретилось ни одной души, ни живой, ни мёртвой. Словно сама лечебница хотела, чтобы её стены покинули как можно быстрее. На плече у девушки болтался рюкзак. Она даже не посмотрела, что в нём, просто схватила его и пошла.       Один раз Гвен всё же оглянулась. Посмотрела на такие спокойные белые стены, на кое-где разбитые окна и грязную полупустую стоянку. Постояла несколько секунд и ушла.       Она шла долго, пока не забрела в полуразвалившийся коттедж. Он стоял у дороги в самом начале какого-то мелкого поселения, с заколоченными окнами и кучей мусора во дворе. Территория вокруг дома была огорожена когда-то белым забором, на траве алел в лучах солнца резиновый мяч. Казалось, живущие здесь люди съехали несколько недель назад, а не пропитанных голодом и страданиями лет.       Гвен ввалилась в гостиную дома с таким шумом, что если бы в нём были живые или мёртвые, то неминуемо сбежались бы посмотреть на такую неуклюжесть. Но коттедж был пуст. Одиночество и безнадёжность пропитали каждый миллиметр однотонных голубых обоев и ветхого деревянного пола.       Гвен скинула рюкзак на выгоревший ковёр и улеглась на диван, возмущённо скрипнувший всеми оставшимися пружинами. Так и началась её новая жизнь.       В подвале обнаружилась бутылка Jack Daniel’s, а в одной из спален – помятый фотоснимок. Брюнетка в струящемся синем платье улыбалась в камеру, одной рукой обнимая парня в пляжных шортах с рисунками пальм и в белой майке. Позади пары переливалось огнями побережье Калифорнии.       «Это было лучшее лето. С любовью, Дженни».       Гвен плюхнулась на диван, прикладываясь к бутылке. Виски с непривычки обжёг горло, и Гвен зашлась кашлем, но фотокарточку из рук не выпустила.       С тех пор начались её пропитанные грустью и одиночеством два месяца жизни в четырёх стенах с отсутствующим душевным спокойствием. Она пила и смотрела на улыбчивую пару, придумывая их жизнь, прокручивая в голове моменты, как девушка в вечернем платье могла сойтись с парнем в гавайских шортах. Это стало её личным постапокалиптическим реалити-шоу.       На самом деле она просто не хотела думать о… Обо всём, что было до. Поэтому и увязла в выдуманной жизни реальных людей, которые уже наверняка стали чьим-то обедом. Их историю она выстраивала бережно, словно они были ей очень близки и от её решений зависела судьба счастливой пары. Но не забывая подкидывать им проблем в виде смуглых разносчиков пиццы и сельских красавиц. В жизни не может быть всё гладко, а уж в отношениях и подавно!       Однажды эту странно счастливую пару закинуло в утопающий в весеннем ветре и дурмане Амстердам. А потом в солнечный и как никогда романтичный Париж; шумный и спешащий впереди всего мира Нью-Йорк; в мокрый, но прекрасный своей старинной красотой Санкт-Петербург и в экзотические места дикой Южной Америки. Пока однажды они не осели в ничем непримечательной американской глубинке, арендовав небольшой коттедж с маленьким яблоневым садом, цветочными занавесками и кучей фотоснимков со всех углов живого и так до конца и неизведанного большого мира. В этом доме всегда пахло яблочными пирогами и молодостью в лице улыбчивой брюнетки в синем платье и растрёпанного парня в нелепых пляжных шортах.       Иногда, когда стены начинали давить слишком уж сильно, Гвен выбиралась на улицу. Собранные в рюкзаке консервы закончились, и голод мучил девушку так же, как одиночество подтачивало её разум. Рыская по округе и убегая от мертвецов, постоянно голодная, грязная и маячившая на грани безумия, Гвен дичала с каждым днём.       В приступе очередного вечернего голода и пропитавшего весь её мир одиночества она начала разговаривать сама с собой. Обсудить с таким собеседником можно было много чего, но чаще всего Гвен ввязывалась в спор с кем-то особенно придирчивым в голове. На какое-то время одиночество отступило, уступив место какой-никакой компании.       Один такой спор вышел особенно рьяным.       — Как можно было убить собственного отца?       — А как можно было убить всех тех людей? Убивать их, даже не задумываясь и ни капельки не сожалея! Не сказать мне о маме, пока эта сволочь не сболтнёт лишнего и я не спрошу сама!       — Он твой отец. Твоя семья. А ты просто бросила его там, даже не удосужившись похоронить.       — Что-то я не припомню, чтобы у мамы были похороны. И вообще, не стоит думать об этом.       — А как же Тина? Элис?       — …       — Это неправильно. Всё это.       Гвен отвернулась к стене и уснула. Тема больницы больше не поднималась, так и оставшись невыясненной, запрятанной глубоко-глубоко внутрь, где ни один спорщик её не найдёт.       Когда Гвен обнаружила маленькое озеро недалеко от своего прибежища, то вбежала в него, как дикая собака, даже не удосужившись проверить, не утонул ли там кто. А после вступила в спор с самой собой, решая, стоит ли пить воду из него или нет. Но в итоге нахлебалась этой воды так жадно и так много, что потом несколько дней мучилась не только от голода, но и от жуткой боли в желудке.       Но голод был страшнее. От нехватки еды становилось всё сложнее ходить и стараться оставаться в сознании. Даже беседы с самой собой больше не увлекали, сил на них просто не оставалось.       Еда начала ей сниться. Иногда это были невкусные консервы, а иногда и блюда изысканного французского ресторанчика, в который Гвен ходила в компании весёлого француза, с которым ей довелось в своё время работать. И такие сны были сущим наказанием, такая вкусная и красочная еда там в реальности рассыпалась ворохом пыли на пустых полках.       Один раз Гвен проснулась посреди ночи от боли в руке. Она покусала саму себя. Во сне она ела сочную куриную ножку из какого-то фаст-фуда в компании солнечного парня в гавайских шортах. С тех пор она старалась не спать, чтобы снова не начать грызть собственные руки. Но быстро сдалась. Во сне не чувствовался голод, там хотя бы ешь.       Такой её и нашёл отряд Спасителей: одичавшей, голодной и полубезумной. Она даже и не спрашивала, куда её везут. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что мужчин стоит остерегаться, особенно тех, кто подбирает девушек, но она была задушена одной мыслью о еде. Гвен отдала им лекарства и оружие, которое было в рюкзаке. Больше у неё ничего не было.       Она далеко не сразу влилась в жизнь пресного серого завода и таких же людей в нём, не сразу смогла начать разговаривать с кем-то, кроме себя, не сразу смогла осознать, почему все так боятся и уважают мужчину по имени Ниган. Но, когда это случилось, Гвен смогла забыть и про счастливую пару, чью жизнь она так и не довела до конца, и про больницу, чья история так гнусно и кроваво закончилась. Она смогла забыть про огромное кладбище в шкафу своей семьи.       — Так что там случилось с твоей роднёй? — Мэг стряхнула с сигареты пепел и посмотрела на Гвен своим цепким взглядом. Их в первый раз поставили работать вместе, заменив эту странную женщину с уродливой родинкой на щеке на тихую коротко стриженную блондинку.       — Все погибли ещё в начале. — Гвен пожала плечами и посмотрела на своё отражение в блестящем белом сервизе.