Stockholm Syndrome

      Они сидели в баре с совсем не романтичным названием «У Билла». Он и эта чудаковатая журналистка, которая на полном ходу врезалась в него гружённой продуктами тележкой. Ниган и сам толком не понял, почему решил пригласить её пропустить пару стаканчиков «лучшей текилы на всём Западном побережье», как любил приговаривать пожилой бармен. Просто это вышло как-то само собой, когда он поднимал выпавшие из её тележки яблоки.       Джинсы, бесформенная кофта, плетёная сумка, набитая тетрадками и прочим канцелярским хламом, – не его типаж. Совсем не его.       — Извините, я вас не заметила. — Она откатила свою тележку назад, будто они в парке колясками столкнулись.       Люсиль.       Это имя перекатывалось на языке, отдавая лёгким привкусом вишни. Люсиль курила уже четвёртую сигарету и делала вид, что ей абсолютно всё равно, чем закончится этот вечер. Она смеялась, рассказывала о себе не много, но и не мало, а ровно столько, сколько позволяла обстановка. Она держала в руках тонкие сигареты с ароматом вишни и пила по-мужски, не сгибая руку.       Ниган думал, что, пожалуй, не зря пригласил её в бар. Он улыбался над её историями, рассказанными в торопливой журналисткой манере, смеялся над её шутками и удивлялся тому, что с этой канцелярской заучкой вечер проходил очень даже неплохо.       Люсиль из тех девушек, которые сочетали в себе заложенные отцами или старшими братьями мальчишеские повадки с женским очарованием, едва уловимым, но когда всё же замечаемом, то бьющем как бейсбольная бита так, что улетаешь белым мячом за края поля. Угловатая, почти как подросток, в своей этой бесформенной кофте и джинсах, с кудрявыми волосами, блестящими в полумраке бара, она не казалась некрасивой.       Ниган смотрел на её руки, гибкие, как ивовые ветви, на выпирающие ключицы и тонкие губы без грамма помады и понимал, что она вполне себе ничего, но всё равно не его типаж.       Ниган кинул на стол пачку купюр, кивнул спорящему с посетителем о первенстве в NBA пожилому Биллу и вывел Люсиль на приятную вечернюю прохладу улицы. Они шли по ночному городу, как старые друзья, разговаривали обо всём и ни о чём одновременно. Напряжённой тишины не возникло ни разу.       Ниган смотрел на отблеск фонарей в кудрявых тёмных волосах и думал, что она совсем не его типаж. Люсиль не цеплялась к нему, не сталкивалась как бы невзначай руками, а наоборот, шла свободно, обдуваемая ветром и лёгким налётом четырёх стопок текилы.       У зелёной лужайки возле аккуратного белого домика с светло-синей кровлей Ниган долго не думал. Он не из тех парней, кто будет взвешивать все «за» и «против», чтобы в итоге получить утешительный приз – роль лучшего друга.       Волосы на ощупь жёсткие и слегка влажные от жары, а губы мягкие с привкусом лайма.       Угловатая журналистка, которая пила по-мужски, не сгибая руку. Она совсем не его типаж. Да и какая разница?

***

      — Да и какая разница!       Женский смех за соседним столиком заставил недовольно обернуться. Две девушки, которые пришли сюда полчаса назад, листали модный журнал и разошедшимся весельем уже обратили на себя внимание половины посетителей. Люсиль оглядела бывших одноклассниц придирчивым взглядом и вернулась к статье. Они, одевающиеся всё время так, что не скажешь, кто именно из них копирует другую, были из тех школьных друзей, которые махали тебе в кафе, узнавая, но у них и мысли не проскользнуло сесть рядом. Коротенький сбор кружева и рюшей, обтягивающий талию и грудь, волнующую паренька-официанта, едва не пролившего кофе прямо вглубь притягивающего взор выреза, вздрагивал волнами при каждом резком движении. Волосы у них прямые и гладкие, как в рекламе дорогого шампуня, собранные в хвост и одинаково перевязанные ленточкой.       Такие карамельно-красивые, как яблоки, которые подают на каждый Хэллоуин. Даже смеялись они так, что казалось, вот-вот пол кафе зальёт патока. Люсиль часто видела, как эти две подружки гарцевали на высоких каблуках по залитому огнями проспекту, когда она пролетала мимо в своих таких удобных белых конверсах.       Остывший капучино скорбно стоял на столе, вбирая в себя всю суть проблемы творческого кризиса. За два часа она так и не ушла дальше названия. Любимый блокнот с рисунком кошки сметён со стола и полетел в глубины сумки. Люсиль бросила на стол купюру и вылетела из кафе под припев какого-то попсового хита, напоследок всё же посмотрев, что за журнал читали две конфетные близняшки. А потом купила его в первой же палатке с прессой.       Люсиль не любила каблуки. И такие узкие обтягивающие платья, и прямые волосы, и обилие косметики на лице, когда даже глаза нормально протереть нельзя. Люсиль не любила весь этот лоск, который облеплял как подарочная упаковка. Люсиль любила удобные кеды, в которых можно топтать мостовую, не боясь сломать себе ногу, и свободную одежду, в которой можно, не волнуясь, наклоняться и бежать на работу, на ходу запрыгивая в отъезжающий автобус.       Так она думала, когда стояла перед зеркалом. Ниган вышел из душа, встряхивая влажными волосам. Люсиль обдало брызгами и запахом мужского шампуня.       — Ниган. — Она повернулась к нему в своём чёрном кружеве и коротких спортивных шортах. — Я красивая?       Модный журнал скорбно валялся за смятой постелью, сверкая улыбкой белозубой модели с обложки. С прямыми волосами и в красном обтягивающем платье.       — Что? — Ниган смотрел на Люсиль так, будто она только что заговорила с ним на французском. Но та его словно не слышала.       — Ты бы хотел, чтобы я носила платья? Или каблуки? Или, может, волосы стоит выпрямить. — Она развернулась и вытянула вечно кудрявую прядь.       Та, другая Люсиль в зеркале, не отличалась ни таким плавным и волнующим изгибом в талии, ни соблазнительно глубоким вырезом, ни шикарной копной волос, рассыпающихся пышной гривой по плечам. Та Люсиль, как и эта, любила свободную одежду, свои жёсткие кудри и терпеть не могла весь этот лоск.       — Люсиль, какие нахер платья и волосы? Каблуки? — Ниган прищурился, всматриваясь в её лицо, очевидно пытаясь понять, шутит она или серьёзно.       Люсиль отвернулась от него и обхватила себя руками, словно стараясь продавить на белой коже тот самый изгиб, который можно было бы не стесняясь обтягивать коктейльными платьями.       — Эй, что это, мать твою, за комплексы, а? — Ниган разъединил её руки и заставил взглянуть на себя. — Кто вбил тебе в голову эту занижающую чушь? Давай, вытряхивай её обратно. Никогда не считал тебя закомплексованной дурой. Не разочаровывай меня.       Нигану не было нужды говорить ей сопливую вафельную чепуху о том, что она самая красивая и прекрасная. Это не так. Но она его. Начиная от острых коленок и заканчивая тёмными кудрями, которые так приятно наматывать на руку. Ниган это знал, а остальное не так уж и важно.       Он шутливо поцеловал её в лоб, сминая руками такие жёсткие и кудрявые волосы. Люсиль обхватила его, как коала, чувствуя мужские пальцы, медленно пробирающиеся вниз по спине и неотвратимо приближающиеся к тонкой линии чёрного кружева.       У Люсиль не было соблазнительного изгиба или мягких и шёлковых волос, у неё не было высоких шпилек или всех этих неимоверно дорогих баночек и скляночек от лучших французских косметологов. Но у неё был тот, кто не считал её дурой и кого она не никак не могла разочаровать. И, пожалуй, это не так уж и плохо.

***

      Это не так уж и плохо. Так Люсиль могла охарактеризовать любовный сериальчик, на который она наткнулась в поисках стоящей передачи на вечер. Она только начала вникать в амурные проблемы Хуана, когда скрипнула входная дверь.       Ниган пришёл как всегда без приглашения. Наткнулся на слишком низкую люстру в коридоре, матерился, кинул свою кожанку на кресло и завалился на диван. Люсиль уже по привычке села почти на самый край, чтобы Ниган смог лечь в полный рост и положить свою голову ей на колени. А Люсиль аккуратно поглаживала чёрные как смоль волосы, смотрела телевизор и делала вид, что у неё хронический насморк, из-за которого она совсем-совсем не замечает запах «Chanel Allure».       Только нутро подтачивала губительная ревность к безымянной красавице с духами от ведущего французского парфюмера. Люсиль знала, что та другая – красивая и что она хороша в постели. Иначе Ниган бы не приходил с ароматом бергамота и мандарина на чёрных волосах. И Люсиль до холода внутри боялась, что однажды он просто не придёт, не врежется в люстру, не кинет свою кожаную куртку на кресло и оставит её сидеть одну на самом краю дивана.       Ниган – тот, кто любил свободу больше, чем женщин. Их может быть много и разных, но свобода – одна. Нацепишь на него поводок и потеряешь навсегда. Люсиль это знала и потому пыталась вникнуть в любовные проблемы Хуана, слепо игнорируя собственные.       Ниган никогда не переключал то, что она смотрела. Издевательски комментировал какую-нибудь любовную чепуху или фыркал со слов ведущего научной передачи, но не переключал. А Люсиль улыбалась и, делая вид, что совсем-совсем не замечает аромат «Chanel Allure», предлагала посмотреть что-нибудь другое. На его вкус.       Но сегодня Люсиль заболела. Весь диван был закидан мёртвыми салфеточными птичками, нос у неё красный, как у Рудольфа, и она не улавливала уже такие ненавидимые фруктовые нотки.       — Люсиль, как себя чувствуешь? — Ниган кинул пакет с лекарствами на диван и сел рядом. Он принёс все противовирусные, что заботливая продавщица в аптеке собрала ему, и плитку её любимого горького шоколада, который сам терпеть не мог.       На часах половина одиннадцатого, а Ниган сидел на диване и мешал шипящую лекарственную бурду. И Люсиль ненавидела его за это. Пусть лучше уедет к своей красивой девушке с духами от ведущего французского парфюмера, а не сидит тут с ней.       Пусть просто уедет и не придёт. Никогда-никогда.       Люсиль этого так боялась, но пережила бы, обязательно пережила.       — Держи. Боже, ну и вкус у неё. — Ниган протянул ей дымящуюся кружку и улыбнулся. А Люсиль тонула в его взгляде, да так, что уже не выбраться.       Никогда-никогда.       Она всегда будет ждать его, даже с ароматом чужих духов на чёрных волосах.

***

      Ниган сидел в машине возле местной кафешки и курил. Улица вокруг была так щедро усыпана огнями и гирляндами, словно единственный магазинчик новогодних украшений в городе взорвался и всё его содержимое выплеснулось наружу. До Рождества ещё две недели, а народ уже обмотался всей этой праздничной мишурой с головы до ног. Мимо машины прошла счастливая пара с милым карапузом в шапке Санта Клауса на руках. Ниган проводил их с улыбкой, затягиваясь очередной сигаретой. В своё время у этой молодой мамы постоянно развязывались шнурки, когда он проходил мимо.       Ниган включил магнитолу. Она возмущённо хрипнула, и из неё полился голос новенького радиоведущего. Ухудшение погоды и сезон скидок в торговом центре.       Скукота.       Кто бы мог подумать, что вот так придётся провести вечер пятницы?       Ниган планировал заглянуть к Джейн, пока ещё и ей в голову не засыпался новогодний хлам и она, невинно хлопая глазами, как бы между делом не намекнула, что скоро Рождество. Но Люсиль попросила забрать её из кафе, где они собирались с коллегами по работе. Когда она в растянутом синем свитере озвучила свою просьбу, Ниган поедал приготовленный ей завтрак и едва не ляпнул «нет и что-нибудь про работу». А потом он вспомнил, что пятница – это первое число. Чёртов день её рождения! После прошлого пиздеца нельзя было снова облажаться.       Поэтому он и сидел в машине, наблюдая, как народ высыпает на улицы довольный и с огромными пакетами в руках. Продавцы маленьких магазинчиков просто маслились от удовольствия, когда очередной улыбчивый покупатель опустошал свой кошелёк, набивая пакеты всей этой предпраздничной суетой.       На входной двери кафе звякнул колокольчик, и на морозный воздух хлынула толпа журналистов местной газетёнки, слегка подвыпивших и весёлых. Люсиль выделялась из толпы чёрных курток своим кремовым пальто, огромным красным шарфом и нелепым белым беретом, который приходилось придерживать одной рукой, чтобы шальной декабрьский ветер не сорвал его. В другой она держала букетик роз. Какой-то парень обнял Люсиль, приблизив своё холёное лицо непозволительно близко.       Ниган даже глазом не повёл. Это её день. Единственный момент в году, когда другим позволено обнимать Люсиль.       Ниган как раз докурил сигарету, когда дверь машины захлопнулась. Люсиль сняла свой берет и, улыбнувшись, чмокнула мужчину в щёку. Она не красила губы. Знала, что Ниган не любит, когда щека становится красной, как у клоуна, или липкой от блеска.       Все девушки в свой день рождения выглядят лучше, чем обычно. У них словно переключается тумблер в голове, отдавая обязательную команду улучшить свой внешний вид по максимуму.       А Люсиль выглядела как-то по-особенному. Она уложила волосы так, что их вдруг стало ещё больше и они странно мерцали в свете новогодних украшений. Ниган и не думал, что они у неё могут быть такими пушистыми и объёмными. Лицо, не особо накрашенное, притягивало взгляд отчётливо выделяющимися скулами и ярко-чёрными ресницами, которых тоже почему-то стало больше. И на ней было то платье, возле которого она полчаса крутилась в магазине и которое в итоге назвала ужасно пошлым. А на нём всего лишь не было спины. Пожалуй, Джейн не зря сегодня в пролёте.       — Ты долго ждал? Мы бы уже давно освободились, если бы Том не начал спорить с официантом насчёт цен за обслуживание. — Она улыбнулась, и глаза у неё замерцали, как те гирлянды, которыми обвешана вся улица.       — Да херня. Я только приехал. — Ниган бросил цветочный веник назад и дал по газам.       Из букета выпала записка с какой-то банальной поздравительной чепухой и подписью: «для Лу». Ниган выкинул её в приоткрытое окно.       Люсиль улыбнулась, но уже более смущённо, и уставилась в окно.       Ниган терпеть не мог сокращение её имени.       — Лу – кличка для собаки, Люси – прозвище для шлюхи. А ты – Люсиль.       Она сидела рядом, красивая и тёплая, от неё приятно пахло карамелью и цветами. И Нигану хотелось только приехать домой, запереться с ней в спальне и не выходить оттуда до утра.       Наверное, он и сам не понял, когда просто роман на пару недель стал чем-то большим. Когда угловатая девица врезалась в него в овощном отделе и когда она же курила вишнёвые сигареты в полумраке бара, он и подумать не мог, что всё так обернётся.       Люсиль не была породистой красавицей с ветром в голове, но и не была мужиковатой девушкой с зачахлой женственностью. Она застряла между двумя этими понятиями и обжилась там так, что оставалось только удивляться такому контрасту.       Она не хлопала ресницами и не дула губы. После их первого секса, когда Ниган уже приготовился, что на него вот-вот обрушится Разговор, Люсиль поцеловала его, перевернулась на бок и уснула. А ночью ещё и стащила всё одеяло, завернувшись в него по самый нос.       И, самое главное, Люсиль терпела всего его измены и проёбы, коих было много. Конечно, у них случались поганые дни, когда были истерики, обиды и слёзы, но всё это проходило так быстро, что уже через неделю никто и не вспоминал об этом. По крайней мере из головы Нигана такие ссоры вылетали удивительно быстро.       Ниган любил кайф, и Люсиль любила его. Они балансировали на краю максимального комфорта уже довольно давно, достигая таких высот, что, казалось, вот-вот должны сорваться вниз. Но всё же уверенно держались у самой границы.       И теперь расстаться с ней почти то же самое, что потерять руку или ногу. Жить, конечно, будешь, но такого кайфа, как прежде, уже не видать. Пожалуй, на такой девушке стоило жениться.       — Я проведу Рождество у родителей. Папа опять заболел, поэтому возьму отпуск и поеду к ним.       Люсиль запнулась и поджала губы, уставившись в яркие огни праздничных вывесок за окном.       Всё время поездки она что-то рассказывала, гармонично перебивая молодого радиоведущего, уже битый час вещающего о какой-то мега распродаже. Ниган изредка вставлял в её рассказ ехидные комментарии, за что получал смешной взгляд и неощутимый удар в плечо.       — Передавай привет своему старику. Скажи, что тот колумбийский ром – то ещё пойло. И пусть уже бросает курить, а то ты вечно приезжаешь, и от всех вещей за три мили несёт этим Camel.       Люсиль улыбнулась, но как-то грустно.       Ниган знал, что у её отца что-то серьёзное и, возможно, бодрый старичок, которого он видел лишь однажды, не переживёт это Рождество. Но только один из них мог позволить себе распустить сопли и расклеиться. И это Люсиль.       Машина остановилась у уютного домика, утопающего в вечерних сумерках и запахе хвои. Соседи уже установили большую раскидистую ель во дворе и прониклись духом праздника, обмотав дом самой дорогой и, согласно рекламе, «горящей, как звёзды» гирляндой. Люсиль надела свой смешной берет и вышла на улицу. Про брошенные на заднем сидении цветы, вручённые ей Томом под весёлые мотивы джаза в местном кафе, она забыла, едва захлопнулась входная дверь.       Свет в маленьком одноэтажном коттедже так и не загорелся до самого утра.

***

      До самого утра Ниган не сомкнул глаз. С тех пор как рыдающий голос далёкой безымянной тётушки сообщил ему в телефонную трубку, что его родителей не стало.       Острая вспышка гриппа.       И их нет.       Два тела, лежащие в гостиной.       Люди в траурных одеждах, рыдающие и хлопающие по плечу при встрече, громко сморкаясь в накрахмаленные белые платки.       Ниган их даже не замечал. Он сидел в отцовском кресле и смотрел в пустоту. Такая же пустота поселилась внутри и уже, казалось, никогда не исчезнет.       Он не звонил родителям чёрт знает сколько. А теперь их просто нет. И Ниган никак не мог ужиться с этой правдой.       Всё утопало в красных розах. За яркими бутонами даже не видно тёмную могильную землю. Ниган не понимал, почему все принесли с собой эти розы, если его мама любила хризантемы.       Он не проронил ни слезинки, пока многочисленные родственники слились в единый поток слёз и горя. Он бросил горсть земли в могилу, и рука его не дрогнула. Он дослушал речь священника до конца и ни разу не отвернулся.       Люсиль стояла рядом. В руках она держала шесть белых хризантем. Она не плакала, только иногда шмыгала покрасневшим носом и поджимала искусанные губы.       Но она рядом. Безмолвной тенью следовала за ним, молча поддерживая его под громкие рыдания родни.       Ниган уехал почти сразу, под непрекращающийся плач родственников завёл мотор и сорвался с места, так что от визга тормозов на повороте сухощавая старушка, примостившаяся на лавочке, испуганно подскочила.       Ниган швырнул в стену лампу. Люсиль не двигалась и смотрела на его спину. Она замерла, как восковая фигура в музее, только ресницы дрожали, когда очередной хлипкий предмет полетел в кремовую пустоту обоев.       Люсиль так и сидела, не шелохнувшись, как мраморная статуя, пока взрослый мужчина не завыл раненым зверем и не упал на диван. Она молча взяла его руку, едва сжала, разделяя его боль по-своему. Она не станет плакать при нём. А просто будет рядом.       Ниган поднял голову, смотрел загнанным зверем и ничего не говорил. Он не проронил ни слова за весь день. Люсиль молча сидела рядом и всё так же сжимала его руку. Она будет сидеть с ним здесь, пока мир не рухнет.       Ниган уткнулся в неё лбом и закрыл глаза. Пустота выплёскивалась звериной яростью и рваным дыханием. Она кислотой разъедала изнутри, убивала все эмоции, оставляя вместо них горы горького пепла.       Их нет.       Руки у Нигана красные. Он расколол цветочную вазу. И теперь на бежевой чистоте дивана темнели бордовые разводы. Ниган сжал кулак, и послышался хруст остатков стекла.       Он всё ещё дышал рвано, как раненый зверь.       Только Люсиль позволено видеть его в таком состоянии.       И Ниган понимал, что теперь никогда её не отпустит.

***

      Люсиль чувствовала себя разбитой старой вазой, расколотой на такие куски, что обратно уже не собраться. У её ног собралась целая голубиная стая, пока она сидела и крошила купленный у входа в парк пирожок.       Мимо пробежала группа ребятишек с разноцветными шариками в руках.       Синие.       Красные.       Зелёные.       Голуби разлетелись шумной крылатой толпой.       Дети бежали дальше. Люсиль слышала их смех, который, казалось, долетел бы до неё даже с другого конца парка.       Она никогда не задумывалась о собственной семье в глобальных масштабах. Не представляла себе лужайку, белый забор, собаку и улыбчивого мужа с розовощёким карапузом на руках. Она бывала на ужинах, где её подруги знакомили со своими родителями будущих женихов и молодых отцов. Она помнила, как они все смотрели то на живот счастливой невесты, то на яйца будущего мужа, очевидно, представляя, как именно появлялась та ленточка, которая прочно свяжет их брак через несколько месяцев. И думала, что всё это глупо.       Она пошла к врачу совершенно случайно. Просто на консультацию. Она совсем ничего не планировала.       Сухие слова, быстрый взгляд — и ей на руки дали лист с совершенно ничего не значащим диагнозом. Она же не планировала семью. Не стоило расстраиваться, верно?       Люсиль сидела в парке, разбитая на части.       Ниган молча сел рядом. Он ничего не говорил. Он просто рядом.       Люсиль поняла бы его, если бы он решил уйти. Если решил бы оставить её. Она отпустит его, не станет тянуть назад. Ей не нужна жалость.       Она говорила пересохшими губами, вороша больно впивающиеся в нутро осколки.       — Скажи, что ты уходишь. Скажи это, чтобы я не чувствовала себя такой сволочью.       Но он молчал. Казалось, даже не слышал её. Люсиль била его в грудь. Ещё и ещё. Била по таким ненавистно-любимым плечам и рукам, била дрожащими кулаками, словно могла столкнуть его с этой лавки и вытолкнуть из своей жизни в другую.       — Иди к другим. Заведи семью и оставь меня. Оставь…       Она упала ему на грудь и уткнулась носом в холод чёрной куртки. Осколки уже не собрать.       Ниган зажал её в объятиях так крепко, что не вздохнуть и не отстраниться.       — Успокоилась? — Он аккуратно поглаживал её ладонью, словно в руках у него не девушка, а дрожащий щенок или котёнок.       Люсиль чувствовала, как осколки впивались в кожу все разом, и кивнула.       Ниган взял её рюкзак и выкинул выписку из медицинской карты в урну.       — Тогда пошли домой.       В ином, лучшем мире, у неё были бы и семья, и собака, и белый забор. И был бы Ниган, потому что без него она никуда. Без него она уже не Люсиль.       А в этом, разбитом и глупом, у неё был только Ниган.       Осколки постепенно срастались.

***

      Ниган сидел в больнице с пакетом в руках и не мог до конца осознать происходящее. Он не помнил, сколько уже ходил в состоянии, будто его ударили пыльным мешком по голове.       Рак.       Эта чёртова зараза поселилась внутри Люсиль и сжигала её организм, пока он тут сидел и пялился в этот начищенный белый кафель.       Старый врач говорил какой-то набор слов про тяжёлый случай, строгую госпитализацию и очень низкие шансы. Всё это он говорил Нигану, не ей.       Люсиль все улыбались и сыпали фразами, что она обязательно поправится, через месяц уже и не вспомнит об этом. А он сидел в больничном коридоре и не понимал, что происходит.       Чушь какая-то.       Люсиль не умрёт. Она не может умереть вот так. Это просто нелепо.       — Она хочет вас видеть. — Медсестра вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Улыбка слетела с её лица, едва она оказалась в коридоре. В нём ей не нужно изображать из себя «Мисс безграничный оптимизм».       Ниган зашёл в палату, сам не понимая как. У него ещё есть ноги?       Люсиль лежала, вся проколотая иголками и обмотанная таким количеством проводов, что похожа на старенький аудиоцентр.       — Ниган. — Она улыбалась так, словно в затянувшуюся пасмурную погоду наконец вышло солнце. — Что говорят врачи? Я знаю, мне они врут. Боже, душу бы сейчас продала за одну сигарету.       Люсиль сильная. Ниган это знал. Иначе бы он не был с ней. Не любил бы её.       Любил.       Он до конца понял это только сейчас. Всю жизнь берёг свою свободу, не выносил посягательства на неё и не заметил, как одна-единственная девушка украла её навсегда.       — Говорят, что ты поправишься. Вот увидишь. Такого сильного пациента они ещё не видели. — Ниган сел на край её кровати, слегка задел капельницу и уже тише добавил: — Не оставляй меня, Люсиль.       Она улыбнулась и взяла его за руку. И Ниган только сейчас заметил, как она похудела. Как натянулась кожа на когда-то гибких руках, как впали щёки, выпячивая скулы так, что, казалось, можно порезаться. Как под глазами словно лопнули две банки чернил, оставив после себя противные фиолетовые круги. За такое короткое время эта дрянь высосала из Люсиль несколько лет жизни.       — Ниган, забери меня домой. Я не могу больше здесь находиться. Не могу больше слышать этот противный писк. Не могу больше думать о болезни. Я хочу прокатиться на машине, посмотреть телевизор и уснуть в кровати. С тобой…       «В последний раз» повисло в воздухе невысказанной мольбой.       Ниган увёз бы её сейчас так далеко отсюда, насколько бы хватило бензина в баке. Но он знал, что без кучи лекарств, терапий и процедур Люсиль рассыплется в прах быстрее, чем они успеют покинуть штат.       — Я поговорю с врачами. Думаю, они выпустят тебя отсюда. Ты только не раскисай тут, хорошо? Ты же сильная, чёрт тебя дери. Ты разъебёшь этот рак с одного удара. И заканчивай со своим грёбаным пессимизмом, а то я тебя разлюблю.       Ниган сжал её руку, которая казалась такой хрупкой, что вот-вот переломится. Только один из них имел право раскисать. Люсиль этого делать нельзя. Он ей просто не позволит.       — Не разлюбишь, я знаю. — Она засмеялась, но не так, как раньше. Горечь пропитала даже её смех, быстро перешедший в кашель, чтобы остановить который пришлось звать персонал.       Ниган смотрел, как вокруг Люсиль суетились медсёстры, и тихо на выдохе произнёс горькое:       — Конечно, нет.

***

      Ниган сидел на холодном полу больницы, казалось, целую вечность. Он не встанет, останется здесь, пока не умрёт и не превратится в истлевший труп.       Её нет.       Нет.       Разве мог теперь быть нормальным мир, где её просто нет?       Угловатая журналистка смеялась в клубах вишнёвого дыма.       Люсиль сидела в окружение белых салфеток и смешно шмыгала носом.       Люсиль откинулась на подушки, раскинув руки словно в свободном падении. Влажное полотенце невесомо стекало с края кровати.       Люсиль кричала на него за то, что он снова слишком резко разговаривает с детьми.       — Ниган. — Она повернулась к нему в своём чёрном кружеве и коротких спортивных шортах. — Я красивая?       Её больше нет.       Он закрыл глаза.       Больше нет ни угловатых плеч, ни жёстких кудрявых волос, ни гибких рук. А разве всё это вообще было? Разве была эта журналистская заучка, которая так неудачно врезалась в него в торговом центре?       Пустота разрасталась внутри, выжигая всё живое. Он словно снова сидел в отцовском кресле, а она выжигала нутро, сметая эмоции ураганом горького пепла.       Только в этот раз он один на один с ней.       И эту пустоту не заполнить. Она изъест изнутри, покроет плотной пеленой внутренности и никогда его не отпустит.       Он мог быть с ней дольше. Он мог осознать, что она нужна ему вся без остатка, гораздо раньше. Он мог быть только с ней, оставив за спиной свою свободу.       Он мог думать о ней, когда думал лишь о себе.       Мир за окном рушился на части в хаосе и животном голоде, обуявшем большую часть Земли.       Ниган так и сидел на больничном полу. Один на один с пустотой в душе.       Мертвец.       Вот кто он.