Stockholm Syndrome

      «The American Soldier»       Свежий выпуск «Time» лежал на переднем сидении новенького Ford Focus. Было вполне ожидаемо, что человеком года журнал признает собирательный образ храбрых и отважных американских борцов за справедливость. Военная кампания в Ираке захватила умы миллионов, и упоминания о ней не мелькали на страницах разве что совсем уж загибающихся изданий. Да и те стремились поднять продажи путём раздувания и без того огромного события.       Этой теме и был частично посвящён радиоэфир на местной станции. Многие слушатели удивились, когда ведущий вдруг резво перескочил с распродажи в местном торговом центре на глобальные события мирового масштаба. В сочельник никому не хотелось слушать о войне на другом континенте и политических дрязгах вокруг неё.       В округ Кинг запахом хвои, шумными распродажами и церковным хоралом пришло Рождество. Оно влетело в каждый дом сладостями и подарками, собирая за столом семьи под приятные нотки ABBA или Бенни Гудмена. И в момент, когда пушистая ель переливалась разноцветными огнями под весёлый смех и душевные разговоры, никто не вспоминал те беды, которые обрушились на мир за очередной прожитый год. Это всё будет через неделю и через две, через месяц и через три. А сегодня канун Рождества!       Гвен напевала строчки «Last Christmas», пока новенький Ford, отцовский подарок, катился по улицам утопающего в праздничных гирляндах и огнях городка. Она с улыбкой всматривалась в вывески магазинчиков, сверкающие и манящие обещаниями больших скидок, и в счастливых прохожих, спешащих домой с увесистыми пакетами праздничных покупок. Вот из маленького кинотеатра вышла её школьная учительница биологии с оравой ребятишек в разноцветных курточках, с раскрасневшимися лицами и улыбками до ушей. Вот её одноклассница, полноватая кудрявая девочка, со смехом вышла из кафе со стаканом кофе в руках и под руку с парнем в смешной шапке, похожей на волчьи уши. Все они словно светились изнутри, счастье сверкало румянцем на улыбающихся лицах и кололо вечерним морозом.       Гвен смотрела на всё это, пытаясь запомнить каждую улыбку и каждый смех, проникающие в машину через приоткрытое окно. Она так давно не была дома, что успела забыть всё это за чередой постоянных разъездов и путешествий, и потому впитывала праздничную атмосферу родного городка с жадностью капризного ребёнка.       Машина остановилась у уютного домика по 2-ой улице. Гирлянда равномерно светилась сине-зелёными огоньками, причудливо переплетённая с выступающими краями красно-коричневой кровли. Во дворе в свете праздника мирно поблёскивала полицейская машина. В окнах горел свет, и можно было увидеть стройный силуэт женщины с телефонной трубкой в руке, вышагивающей по кухне.       Когда Гвен подошла к входной двери, то услышала отголоски трансляции футбольного матча и запах запекающейся курицы. Она улыбнулась и постучала.       Короткие шаги, и вот дверь открыл Рик в домашних штанах и клетчатой рубашке.       — Гвен!       Такие тёплые и радостные объятия прервались удивлённым окриком, и вот уже Лори в синем махровом халате подлетела к Гвен, приветливо раскинув руки.       — Проходи, не стой в пороге. — Лори закрыла входную дверь, пока Рик помогал гостье снять слишком тёплую для зимы штата Джорджия куртку.       Лори выключила чайник и разливала по чашкам горячий глинтвейн. Гвен в своём красном свитере с оленями разрезала свежий черничный пирог и кивала, слушая рассказы Рика. Она так скучала по всему этому, что готова была прямо тут расплакаться.       — И ты представляешь, Шейн говорит тому парню, что если ещё раз увидит его с этой штукой, то…       — Гвен, как поездка? Ирина говорила, что ты собираешься провести Рождество в Амстердаме. — Лори бросила на мужа косой взгляд, так и говорящий: «Хватит уже о своей работе».       — Ой, отлично. — И Гвен пустилась в бурный пересказ своих впечатлений от столицы Нидерландов. Она понимала, что, возможно, уже взрослым и семейным людям будет не особо интересно слушать про тот коктейль восторга и свободы, которым она напивалась до потери сознания в компании таких же молодых и жадных до эмоций американцев. Но когда ты возвращаешься из поездки, где произошло столько всего, то хочется рассказывать о ней любому слушателю часами напролёт.       И Гвен рассказывала, перескакивая с одного момента на другой, иногда забываясь и повторяя что-то по два раза, всё время улыбаясь и жестикулируя руками, на которых россыпью цветных бусинок блестели плетёные браслеты. При этом, конечно же, накидывая на свои впечатления цензуру.       В Амстердам она влюбилась с первого взгляда. В этот город тяжело не влюбиться, когда ты молод, в голове у тебя ветер, а в ногах опьяняющая свобода. Ты гуляешь по мощёным улочкам, обнимаешься и смеёшься с друзьями, от которых пахнет травкой и почему-то шоколадом. Неуверенно топчешься возле тату-салона, но всё же смущённо качаешь головой, когда уже получившие свои «белые повязки» на руки и на ноги друзья машут тебе из витражных окон. Дурачишься с ними в музее Мадам Тюссо, восхищаешься работами Ван Гога и Рембрандта, танцуешь под лёгкую, как ветер, игру уличных музыкантов и понимаешь, что влюблён. И то чувство, которое охватывает и переполняет тебя — это как любовь с первого взгляда, яркая, как звёзды в ясную ночь, и сумасшедшая, как участники гастролирующего по миру фрик-шоу. Если и можно прожить свою молодость на полную, то только так.       Рик и Лори с улыбкой слушали Гвен, которая уже, кажется, пошла по второму кругу, рассказывая о музее Татуировок.       — Да, я планировала остаться там. — Гвен выдохнула, заканчивая свою историю, и с улыбкой приняла из рук Лори кружку. Она, кажется, говорила без малого минут пятнадцать. — Но не сложилось. У Генри родилась племянница, и он поехал к родным в Вашингтон. И я подумала, что тоже стоит вернуться в Штаты.       Генри был её другом. Они познакомились в библиотеке колледжа, когда пытались решить, кому достанется последний томик «На западном фронте без перемен» Ремарка, и в итоге чуть не подрались прямо в святая-святых под носом у пожилой и строгой библиотекарши. Генри был гиперактивным. С ним можно было поговорить о литературе Серебряного века, работе «Государь» Макиавелли, тенденциях современного кинематографа и заняться сексом. Он носил цветные кеды и бесформенные толстовки, а в кармане у него всегда можно было найти пачку «Bond» и упаковку «Contex». При этом он не плохо пел песни «The Beatles», обожал эпоху немого кино и обращался к Гвен не иначе, как «Эй, Вуд». На вопрос знакомых они всегда хором отвечали: «Не, мы не встречаемся», при этом держась вместе как приклеенные. Им обоим не нужно было впутываться во что-то нежное и трепетное, чтобы получать кайф друг от друга. Но для семьи Граймсов Генри — просто сокурсник Гвен, который вместе с ней катался по миру.       — Понятно. Томас и Ирина не приедут? — Рик отправил в рот добрую половину кусочка черничного пирога и подмигнул жене.       — Нет. Мама поехала в какую-то частную клинику на обследование. А папа уехал на врачебный форум в Канаду. Кажется, туда приезжает почти весь его выпуск.       Гвен пожала плечами, кутаясь в ворот свитера. Встречать праздник в отрыве от семьи для неё не в первой. Лори взяла её за руку и улыбнулась так, что казалось, будто в доме стало на пару градусов теплее.       — Оставайся на Рождество у нас. Кое-кто, — она бросила укоризненный взгляд на мужа, — дежурит, как всегда думая о работе прежде, чем о семье. Поэтому мы сможем нормально, — она выделила последнее слово, не сводя с улыбающегося Рика взгляда, — отпраздновать Рождество.       — Спасибо! Я с радостью. — Гвен улыбнулась, тоже не сводя взгляд со спокойно попивающего глинтвейн Рика, который, казалось, ослеп и не замечал косых взглядов жены в свою сторону.       — Лори, я же уже говорил. Шейн получил выволочку от начальства за тот случай с официанткой в участке. Ну тот, когда приехал шериф, а они…       — Я помню.       — Ну вот, я не мог оставить его одного. В прошлый раз он и так дежурил вместо меня, когда мы не смогли выехать из Атланты, потому что твоя мама не хотела отпускать нас, не убедившись, что Карл выучил имена всех президентов США.       Гвен кашлянула в кулак, пытаясь спрятать смех, глядя, как Лори прожигает в груди улыбающегося Рика дыру.       — Ты про ту поездку, когда оказалось, что мы забыли дома подарки, которые ты был уверен, что упаковал, когда вернулся с работы? — Лори мило улыбнулась, поднося к губам кружку. Со стороны она казалась самой спокойной и миролюбивой женщиной в мире.       Гвен смотрела на их шутливую перепалку, поедая вкусный пирог. Если она и представляла свою семейную жизнь, то такой.       — Кстати, а где Карл? — Гвен отложила вилку и прервала монолог Рика о том, что он на работе, видите ли, не ящики таскает, а занимается делами по важнее.       — Он на дне рождении. Кстати, ты помнишь, что должен забрать его в девять? — Лори обратилась к Рику, быстро посмотрев на часы, показывающие ровно восемь.       — А это разве сегодня? Я просто договорился встретиться с Шейном в девять в баре. — Он обнял жену, целуя её в макушку.       — Очень смешно. — Та пыталась сделать вид, что всё ещё обижается, но не выдержала и начала звонко смеяться.       Лори не была красавицей. Возраст сделал её черты более резкими, придав ей больше строгости, чем шарма. Но она старалась поддерживать в порядке фигуру, знала, как правильно подбирать себе одежду и цвета, и умела смеяться. Она не отворачивалась скромно, хихикая в кулак, а, наоборот, выражала свою радость звонко и искренне, перекидывая веселье на других.       Гвен смотрела на то, как её сосед — помощник местного шерифа, всегда такой важный и серьёзный на работе, трепетно обнимал свою жену, зарываясь в россыпь чёрных кудрей. И в душе разливалось такое приятное тепло, что, казалось, в мире нет более счастливой семьи, чем семья Граймсов.

Тихий край когда-то был, Где давно никто не жил, — Все пропали на войне; Только звёзды в вышине Зажигались в поздний час, И дозор их нежных глаз Охранял с лазурных круч Там цветы; и солнца луч В душных травах целый день Нежил сладостную лень.

      Потрёпанный временем томик стихов Эдгара Алана По тускло поблёскивал в лучах утреннего солнца. Красная обложка, раньше отливавшая на свету багряным, запылилась и потрескалась, часть страниц была вырвана или запачкана коричневыми разводами. Гвен нашла его возле одиноко стоявшего грузного комода, похожего на тот, что стоял в гостиной её дома. В детстве она была уверена, что в нём прячется бука, который забирает непослушных детей и отгрызает им пятки. Повзрослев, она поняла, что это всего лишь комод, который женщины-домохозяйки заказывают по телефону, видя рекламу в теле-магазине, в надежде «разбавить свой интерьер истинным шедевром мастеров-резчиков…». Теперь же это была просто старая мебель, возможно, набитая чем-нибудь ценным.       Поэзию Гвен не особо любила, ей больше нравилось читать прозу. В книжном магазине она всегда проходила мимо стеллажей со стихами, направляясь в отделы, где продавали Селинджера и Митчелл. Как и любому человеку, копившему дома книги, ей не удалось прочитать и половины. Но Гвен любила смотреть на красиво стоящие, новые, ещё хрустящие шедевры литературы. Их соседка тётя Пирел подарила ей «Мемуары Гейши» с автографом Артура Голдена, лечившего зубы у её кузена. Гвен отвела роману особое место в своей книжной коллекции, но увлекательная и таинственная история о гейше так и осталась для Гвен просто книгой с автографом автора, стоящей на красивой полке из красного дерева.       Во время суматохи и общей паники или, как выражались многие, «когда всё началось» Гвен схватила с полки «Приключения Тома Сойера» и почему-то «Робинзона Крузо», но творения двух именитых авторов потерялись в пути, так и оставшись лежать на выгоревшем от солнца заднем сидении отцовского Volvo. В Святилище была крошечная библиотека, куда просто-напросто свозили все книги, которые находили, но Гвен так в неё и не попала. Если имелось время на чтение, значит, не так уж и сильно помогаешь общему делу. Простым рабочим было ни к чему просвещаться; всё, что могли, они уже изучили в школах и колледжах, а чтобы драить полы и полоть грядки, не обязательно знать об обратной стороне американской мечты, описанной в «Великом Гэтсби». Но были книги, на чтение которых закрывали глаза. Священные писания у людей не отбирали, а если и видели с томиком Слова Божьего в руках, то просто отпускали пару шуток. О каком Боге может идти речь, когда жизнь после смерти не похожа ни на гиену огненную, ни на райские кущи.       Но из всех поэтов Гвен нравилось творчество Эдгара По. Она читала его стихотворения и восхищалась ими ещё до того, как это стало модно и строчки из трудов американского эссеиста выписывали цветными ручками на обложки тетрадок и дневников.       Когда в комнату пришёл Рик, Гвен как раз дочитывала Долину тревоги. Мужчина был единственным жителем Александрии, кого она видела в последние десять часов. После того как хмурая латинка с острым ножом втолкнула её в комнату, он пришёл к ней с полупустой бутылкой спиртового раствора, пачкой местами пожелтевшего бинта и тарелкой супа. Суп был жидким, с разваренными овощами и ужасно пресным, к тому же во рту отдавал кислятиной. Но это было куда лучше ноющего желудка и вязкой слюны, скапливающейся во рту.       Гвен глотала свой паёк жадно, как бездомная дворняга, которой налили в миску похлёбки. Но всё же с тоской думала, что в Святилище на ужин, должно быть, подавали жёсткую курицу и бобовое пюре, а если бы удалось разжалобить Бена, то можно было получить себе в тарелку ещё и немного масла. Старик был строг, но все знали, что работавшая в теплицах Синтия сосёт ему в подсобке и за это всегда получает двойные порции. А когда она старается особенно хорошо, он добреет, прямо как старый мороженщик. Многие рабочие в Святилище надеялись, что со ртом крошки Синтии ничего не случится.       Но у Александрии дела шли совсем не важно, а вернее, вообще дерьмово. Её улицы были пустыми, что, учитывая время и обстоятельства, было понятно. Рик и сам выглядел сонным и помятым, словно ночной сторож продуктового супермаркета. Глядя на него, Гвен вспомнила строки из какой-то заметки, написанной молодым и горячим автором, свято уверовавшим, что после выпуска из колледжа с дипломом на руках он разбирается в политике и устройстве мира куда лучше тех, кто стоит над ним.       «Если хотите посмотреть на благополучие страны, обратите взгляд на её президента…»       Если Ниган был весел, бодр и сыт, то Рик же выглядел как оголодавший бездомный.       И такая ирония могла рассмешить, если бы не была такой пугающей. Рик Граймс был помощником шерифа, носил на груди блестящий жёлтый значок и широкополую шляпу, охраняя покой налогоплательщиков. А Ниган же… Гвен не знала, кем её лидер был раньше, но уж точно не копом. Зомби-апокалипсис перевернул жизни не только жителей всей земли, но и тот мировой уклад, сложившийся, ещё когда в племени дикарей впервые появились лица, отвечавшие за порядок. Люди, раньше вызывавшие если не уважение, то хотя бы страх, лишись всего, как только остальные поняли, что спасительная комбинация цифр 911 их больше не защитит. Теперь на служителей закона смотрели не иначе как с ехидством во взгляде, мол, обосралась ваша система и вы вместе с ней.       Должность помощника шерифа впиталась Рику Граймсу глубоко под кожу, отпечатавшись на мужчине так, что в нём можно было опознать копа и без жетона. Он жил этим, сколько Гвен его помнила. И это восхищало. А сейчас перед ней был просто Рик. Сломленный и лишённый свободы мужчина. Который действительно сильно изменился за то время, когда понятие Конца Света перекочевало с экранов телевизоров и трудов научных фантастов в реальную жизнь. Он отпустил бороду, спутанную и почти седую, обзавёлся россыпью мелких морщин возле глаз и по-настоящему волчьим взглядом. Теплота, раньше согревавшая голубые глаза, ушла, уступив место холоду, от которого у других появлялось желание проверить всё ценное и на всякий случай убедиться, что заряженный пистолет под рукой и не подведёт.       — Как себя чувствуешь? — В голосе Рика не прозвучало и капли заботы. Обычно так говорили друзья, которым не терпелось уже перейти к важной сути разговора, минуя все эти вежливые формальности.       — Вроде нормально. Спасибо за спирт и бинт. — Гвен отложила книгу в сторону.       У неё зачесался подбородок. Есть было неприятно, и под пальцами ощущалась небольшая шишка. Должно быть, укусил москит, которыми в это время года просто кишели здешние леса. Но колени были в норме, только иногда напоминая о забеге сквозь бурьян и сухие пни ноющей болью. Поэтому Гвен старалась особо не шевелиться.       — Что ты делала одна в лесу? — Рик сел на пол, согнув одну ногу. Он был одет в широкие штаны; раньше в таких смотрели бейсбол сидя дома перед телевизором.       — Да там… — Гвен хотела было отмахнуться, но по лицу Рика поняла, что не выйдет. — Произошла авария. Там было огромное стадо, я давно не видела такого. Вот и ломанулась в лес, ну, а дальше…       Рик кивнул и о чём-то задумался. Со стороны он напоминал постаревшую учительницу, которая сопоставляла свои знания об ученике с причиной его прогула. Гвен сжала край тёмно-синего одеяла.       Ночью она спала, обессиленная и уставшая. А вот рано утром, пока не решила отвлечься чтением, старалась оценить ситуацию, в которую попала по собственной тупости. Гвен поймала себя на мысли, что точно так же сказал бы Ниган.       Могла бы отбежать и забраться на дерево покрепче. Сидела бы себе и дожидалась помощи, которую за разбитой машиной и людьми точно бы прислали.       Но если в тот момент Гвен и могла мыслить рационально, то определённо не хотела этого делать. Ночью ей снилось, что она сидит на зелёном газоне в Александрии и под одобрительные хлопки Рика прижигает щуплой Эм лицо.       — Мне жаль, что всё так получилось в прошлый раз. — Гвен посмотрела в окно, откуда, если приглядеться, можно было увидеть местное кладбище, ставшее на две могилы больше.       Рик подоспел уже к финалу и не успел даже толком удивиться, как Ниган тут же накинулся на него с арсеналом своих шуток. Позже, откидывая лопатой сырую могильную землю, лидер Александрии так сжимал древко, что едва его не сломал. У них даже не было гробов и времени делать их. Они закопали тела, накрыв их белыми простынями. Так же, как Гленна и Абрахама.       Рик посмотрел в глаза Гвен. Она почти не изменилась. Повзрослела, несомненно. У неё исчезла юношеская горячность и задор. Она опустела, как банка-копилка, из которой вытряхнули всю мелочь. Девушка, раньше горящая как факел, сейчас была похожа на едва тлеющий уголёк.       — В том, что случилось, твоей вины нет.       Гвен посмотрела на тёмное одеяло на своих ногах. Если честно, ей было всё равно на смерть того парня и чуть-чуть жаль Оливию. Она сама убивала и позволила умереть щуплой Эм, девушке с ужасно холодными руками. Но всё же сказать хоть что-то, показывающее, что ей не всё равно, стоило.       — Меня, наверное, уже ищут. Скорее всего, та же группа, которую отправили на поиски вашего Др… Дра…       — Дэрила.       Гвен продолжала мять одеяло и смотрела чуть выше и правее Рика на выгоревший участок кремовых обоев. Её не «наверное» искали, а точно искали. От Спасителей никто не убегает живым, а пока не найдут её труп, ходячий или лежащий вонючей кучей в кустах, она беглянка.       — Ты же сказала, случилась авария. Обычно стадо раздирает людей, не оставляя даже одежды. Тебя могли посчитать мёртвой.       Гвен уже думала об этом и вполне принимала такой вариант как один из возможных. Но что-то всё равно не давало покоя. Гадкое чувство, пробирающееся вверх по позвоночнику.       Что, решила так просто сбежать от Спасителей? Надеясь, что тупое стадо мертвецов скроет твои беседы с ненужными людьми?       — А ты бы посчитал своего человека погибшим?       — Я бы искал его до последнего. — Будь у него сигареты, Рик бы сейчас закурил. — Но у вас другое отношение к людям, разве нет?       Гвен не могла не согласиться. Рик построил что-то вроде большой семьи. Он собрал дорогих для себя людей или тех, кто просто прибился, и воздвиг что-то вроде патриархата, которым так восхищались старики на их старой улице. Ниган же построил небольшой город. Он не собирал своих близких под одной крышей, а собирал просто всех и не относился к раньше незнакомым людям как к давно потерянной родне. Если в семье кто-либо пропадает, все всегда будут надеяться на лучшее, пока не найдётся труп — единственное стоящее доказательство для безутешных родственников. Если кто-либо исчезнет в городе, жизнь остальных людей, в принципе, не особо изменится.       — Другое. Но всё равно мне надо вернуться.       У неё больше нет семьи. Да и у неё друзей-то толком нет. Но у неё были люди, которых она в будущем могла бы назвать друзьями. У неё была Мэг, которая наверняка опять будет ржать над ней так, что из прокуренных лёгких начнут вырываться хрипы. У неё там дом.       Гвен не знала, как поступит Рик.       Александрийцы и Спасители враги. Они стали ими с тех пор, как группа вооружённых людей ночью перерезала глотки спящим. И с каждым ударом Люсиль о голову несчастных, стоящих на коленях, с каждым сказанным словом в кабине старого фургона и с каждым выстрелом эта вражда только крепла. До полномасштабной войны было недалеко.       — Что это за место, что тебе так хочется туда вернуться? Учитывая, что ты видела здесь и как живёшь там. — Это было сказано почти отеческим тоном. Так выясняли подробности жизни дочери, выпорхнувшей из родительского гнезда слишком рано.       — Не могу сказать, что это рай на земле. Но там я в безопасности, а это сейчас дорогого стоит.       Гвен знала, что не останется в Александрии, даже если Рик предложит. Люди здесь проигрывали Святилищу почти по всем пунктам. Она знала, что у неё не будет своей террасы, обещанного покоя или такой желанной безопасности. Всегда будут проблемы, всегда будут угрозы и смерти, всегда будут чьи-то руки, хватающие тебя в последнем и сильном желании жить. Со Спасителями она сможет пережить это, с Александрийцами едва ли.       Рик не пытался её допрашивать, как раньше поступал с нарушителями закона, сидя на железном стуле в изолированном помещении участка. Он интересовался туманными вопросами, непринуждённо, словно они просто беседуют где-нибудь на даче, неожиданно встретившись у старых друзей.       — Рик, мне надо вернуться. Если Спасители найдут меня здесь, то и у вас, и у меня будут большие проблемы.       Если Ниган узнает, что Гвен была в Александрии, то его идиотские подозрения её в шпионаже станут ещё крепче. У неё и так проблем по горло. А кто-нибудь из людей Рика обязательно умрёт. Это уже казалось естественным, что за каждый прокол кто-нибудь из местных жителей отправлялся в могилу.       — Хочешь, чтобы я отпустил тебя одну за ворота без оружия и еды? Потому что ни того, ни другого я тебе дать не могу.       Гвен крепко сжала одеяло под пристальным мужским взглядом. Так умеют смотреть только полицейские.       — Ну, я примерно помню дорогу, по которой мы ехали в Александрию в прошлый раз. Да и даже если я умру по дороге, это всё равно будет лучший исход, чем если Спасители обнаружат меня здесь.       Рик понимающе кивнул на эти слова, словно знал, чем это закончится. У него не было желания снова откидывать холодную могильную землю и укладывать накрытый простынёй труп в яму. Он и так потерял слишком много людей.       А Гвен ничего ему не скажет о Спасителях. Хотела бы, давно уже начала говорить или просить спрятать её взамен на сведения. И причина была отнюдь не в том, что она Ниган.       Рик узнал про культ, который Ниган вокруг себя возвёл, ещё до встречи с самим Ниганом.       Мы все Ниган.       Но едва ли Гвен можно было назвать Ниганом. Едва ли она была им хотя бы на четверть. Но видно, что страх перед ним и уважение к нему не дадут ей и слова лишнего сказать. Такая преданность от того, кто явно не получает приятные подачки с рук своего лидера, поражала. Рик задумался, все ли Александрийцы так же повели бы себя, если бы оказались в руках Спасителей.       Хотя те не были бы к пленным так же добры, как Рик. Он видел Дэрила, который в той уродливой робе таскал оружие, весь избитый и почти сломленный. Диксон так и не сказал, что именно с ним делали, и отмахнулся от вопросов в своей привычной манере. Рик же видел ухмыляющееся лицо Нигана и мечтал только об одном — впечатать его же обожаемую Люсиль прямо в эту улыбающуюся морду. Но всё же он не ударил Нигана в тот раз. Его смерть сейчас и тогда — гибель для всей Александрии. Да и Рик хотел бы убить Нигана после того, как тот увидит, как всё накопленное им и награбленное с других общин вывезут с его завода, улыбаясь и отпуская шуточки, как его дом будет рушиться и как Рик заберёт себе всё.       И это обязательно случится не сегодня и не завтра, но Рик выиграет эту войну. По-другому и не может быть.       А Гвен… Он вдруг отчётливо вспомнил, как блестели в свете кухни фенечки на её руке, как смеялась Лори и как Гвен мелко дрожала на заднем сидении машины, когда Шейн отпускал остроты.       — И Рик. — Гвен поняла, что лёд треснул и лидер Александрии вот-вот примет решение в её пользу. — Я не знаю, поможет вам это или нет, но если поедете за припасами, то по юго-восточному шоссе вы ничего не найдёте, там уже давно всё обыскали Спасители. А вот по дороге, ведущей в Вашингтон, есть несколько городов, маленьких, но всё же. Из-за разборок с вами там толком и не успели ничего обыскать, поэтому в них вполне можно найти что-нибудь ценное.       Рик благодарно кивнул и помог Гвен подняться. Руки у него огрубели, покрылись морщинами и не успевающими заживать царапинами.       — Пойдём, лучше вывести тебя сейчас. И можешь взять книгу, если хочешь.       — Спасибо. А книгу я лучше оставлю здесь. — Гвен грустно улыбнулась. У неё точно не будет времени на чтение в ближайшие недели две. Если, конечно, она доберётся до Святилища живой. А если нет, то сборник стихов ей точно ни к чему.

***

      Ливень застал Шерри как раз в середине её поездки. Дворники работали со скрипом, но всё же очищали стекло настолько, что можно было двигаться по дороге, пусть и на самой минимальной скорости. Мигание красного огонька на панели не вселяло надежды. Бак был почти пуст.       — Проклятье! — Шерри остановила машину и откинулась на сидение.       Она уже успела пожалеть, что покинула Спасителей и оставила Дуайта. Наверняка именно его отправили на поиски. Это было бы в стиле Нигана.       Шерри схватила бутылку воды с пассажирского сидения и осушила её почти наполовину. Часть пролилась на кофту, расплывшись тёмными пятнами. Боже, у неё никогда так не дрожали руки.       Ей страшно. Возможно, она въедет прямо в стадо мертвецов и на этом её история закончится.       Шерри не умела выживать. По крайней мере, в одиночку. Раньше у неё был Дуайт. Верный и любящий муж, который смог бы защитить и за спину которого можно было спрятаться. Но теперь она одна. Совсем одна.       Машина приятно заурчала и неспешно покатилась по дороге. Шерри крепче сжала руль. Назад дороги нет. В Святилище она не вернётся, живой уж точно. Но всё же ей бы хотелось снова увидеть мужа, не скоморошьего второго, а своего единственного, настоящего. Узнать, что он в порядке. Дэрил был под его присмотром, а Шерри помогла пленнику сбежать. Она бы хотела дождаться Дуайта в их доме, узнать, что он цел. Но её бы вернули назад силком. Снова кинули на верхние этажи или, может, выгнали из гарема. Но тогда Дуайта бы убили. Или прижгли бы ему и вторую половину лица. Это же их наказание за прошлый побег. Ещё одного Ниган бы не спустил.       Шерри надеялась, что с Дуайтом всё будет хорошо. Он найдёт письмо и примет её поступок. Он всегда прощал ей всё. И Шерри надеялась, что простит и в этот раз. Простит её замужество и побег, потому что сама себя она так и не простила.       Если бы только была возможность увидеться с Дуайтом, не рискуя снова отправиться в Святилище, она бы пошла на это. Но теперь уже поздно.       Их история закончилась. Шерри поняла и приняла это, как только выехала на пустое шоссе, оставив за своей спиной штат Вашингтон.       Теперь они сами по себе. И уже навсегда.       Высокое здание выплыло из стены дождя, как в гротескном ужастике. Огромное и угрюмое, оно словно нависало над окружающей местностью, зорко охраняя маленькие домики, теснящиеся друг к другу. Должно быть, небольшой город. Шерри полюбила все эти глубинки уже после апокалипсиса. В них всегда было что-то ценное, и их так много было раскидано по стране. Раньше она бы даже не прочитала табличку с названием «очередной деревни», а сейчас всматривалась в покинутые строения как никогда внимательно.       Она повернула руль и въехала на парковку очевидно местной больницы. Часть вывески обрушилась и валялась недалеко от двери, напоминая кучу строительного мусора. Вблизи здание выглядело ещё угрюмее и мрачнее. Шерри схватила пистолет и, накинув куртку, вышла из машины. Она не успела промокнуть, но всё же погода оставляла желать лучшего. Смахнув со лба влажные от дождя волосы, она дёрнула входную дверь. Стеклянную, как и во всех современных больницах.       Звякнул колокольчик. Да так громко и надрывно, что Шерри застыла прямо в дверях, устремив взгляд наверх. Какой идиот додумался прицепить на дверь эту маленькую сирену? Шерри постояла в дверях минуту, ожидая, что из-за угла вот-вот покажутся ходячие, но коридор пустовал. И она медленно двинулась вперёд.       Стоило просто осмотреть нижние этажи и двигаться дальше. В больницах обычно много ходячих, но также много и полезных вещей. Так всегда говорил Дуайт.       В полумраке голубые стены казались почти чёрными. Шерри не обращала внимания на темнеющие разводы, похожие на росчерки, оставленные неумелым художником, но всё же крепче сжала пистолет. Нечего бояться простых стен. Она вздохнула и подошла к стойке регистратуры.       Красивые деревянные рамы с дипломом валялись на полу. Стекло было разбито, часть букв размыло, и надписи сделались нечитаемыми. Сама стойка была усыпана осколками вперемешку со старыми бумагами. В ящиках не обнаружилась ничего, кроме листов и тараканов. Когда Шерри включила фонарик, они мелкими тёмными пятнами разбежались в разные стороны.       Жуткое здание. Несмотря на холод, Шерри прошиб пот. Она почувствовала себя героиней ужастика, которой зрители через экран кричали: «Уходи оттуда, дура!». Но ей нужны припасы и лекарства, а ещё бензин. Она вздохнула и, закрыв последнюю полку, выпрямилась.       И тут же едва не закричала. На неё одним глазом смотрела старая кукла. Огромный пупс с растрёпанными светлыми волосами и в драном голубом платье. Он улыбался так невинно и мило, но в темноте помещения напомнил Шерри о той уродливой игрушке из фильма «Чаки». Дуайту кино не понравилось, как и ей. Слишком скучное и не страшное. Она отвернулась от старого пластмассового младенца и осторожно вышла в коридор. Он раздваивался на две части, и Шерри выбрала правую. Там был лучше запах. Из левого крыла несло гнилью; этого сладковатого аромата она надышалась уже сполна, чтобы суметь отличить его.       Шерри ожидала увидеть трупы, пусть и не двигающиеся, но лежащие на холодной и когда-то белой плитке, но их не было. Коридор был на удивление пустым и почти что опрятным. Если не считать пары сломанных каталок. Те стояли у самых стен и были усыпаны бытовым мусором и, как ни странно, игрушками. Шерри даже показалось, что коричневый плюшевый пёс с порванным ухом как-то странно на неё смотрит.       Это всего лишь игра воображения. По земле бродят живые мертвецы, а ты боишься игрушек.       Шерри даже остановилась от неожиданности. Внутренний голос был так похож на Дуайта. Ели бы он был здесь, то Шерри не боялась бы темноты так сильно. И не боялась бы этой проклятой собаки. Но его нет. Она одна, и ей нужны припасы. К чёрту эти страхи, ей же не двенадцать лет в самом деле.       В первой попавшейся палате не обнаружилось ничего ценного, кроме пачки отсыревших сигарет. Шерри сунула их в карман. Что-что, а приводить такие вещи в порядок апокалипсис её научил. А вот дверь во вторую палату оказалась прикрыта. На ней не было шторы и отчётливо виднелась нанесённая краской цифра «112».       На столе, рядом со старой вазой, лежала аптечка и пистолет. Шерри даже в начале показалось, что у неё обман зрения или мираж.       Какой к чёрту мираж? Ты же не в пустыне.       Но оружие и, возможно, лекарства действительно были там. На полу валялись какие-то тряпки, часть из них повисла на маленьком кейсе с красным крестом. Такие обычно были у бригады скорой помощи. Пол был усыпан осколками стекла и старыми бумагами. Шерри сжала ручку двери, радуясь, что ей наконец повезло.       Как только она шагнула в палату, ей тут же на голову свалилось что-то тяжёлое.       — Какого? — Она упала на пол, прикрыв голову руками.       Ловушка!       Эта мысль едва успела сформироваться у Шерри в голове, как кто-то не умело, дрожащими руками, ударил её ножом в бок.

***

      Голод — вот самый страшный монстр. Он не даёт нормально мыслить, лишает сил и убивает. Детей пугали буками и чудовищами, живущими под кроватью, но настоящие ходили по земле и приносили с собой жуткий страх и сводящее с ума чувство пустоты в животе. Совсем не то, о котором писали престарелые авторши любовных романов, а настоящее, когда, кажется, внутренние органы сжались до размеров мелкой гальки.       Теперь это знали все, а кто ещё не в курсе, то либо слишком мал, либо полный дурак, который обречён на смерть. В заброшенных зданиях еду трудно раздобыть. Крысы слишком быстрые, в темноте их не видно, и они больно кусали за руки. А вороны слишком пугливые и летают.       Но всё же если изловчиться, то можно ухватить грызуна за голый розовый хвост. Они пищали и извивались в руках, но один удар ножа затыкал их противные глотки. А птицы хорошо слетались на чьи-то останки, и пока они жадно отрывали почти сгнившие куски, то в пару из них можно выстрелить из рогатки. Главное, подбить крылья. Они тогда смешно дрыгались, пытаясь взлететь. А когда сворачиваешь шеи, то те приятно хрустели.       Но у крыс мясо жёсткое, плохо отдиралось от костей и воняло, почти как ходячие. У ворон его толком нет, но есть много маленьких косточек, которые можно грызть, обсасывать и разламывать пальцами. Но их не хватало. Мелкие животные сами тощие и дохлые, что давно сгнившие трупы. К тому же разбегаются из заброшенного здания как последние трусы, что в пору будет тараканов по ящикам и шкафам отлавливать.       А вот новое мясо издавало приятный запах, да такой, что рот наполнялся слюной. И его много. Красное, сочное, как стейки, которые готовили на воскресное барбекю. Его лучше есть непрожаренным, так оно вкуснее.       Кровь капала в огонь, и тот угрожающе трещал, красиво лаская вертел с добычей. Когда жаришь на открытом огне, то даже крысиные ошмётки кажутся вкуснее. Они покрываются корочкой, такой хрустящей, совсем как панировка в Макдональдсе. А уж новое мясо так и разжигало аппетит.       В железной миске оно смотрелось не так, как на огне. Не красиво. Но всё же пахло изумительно.       Наличие вкусной еды всегда так приятно расплывалось по телу, что все проблемы сразу уходили на второй план. Пока есть чем утолить голод, сердце будет биться.       Дверь палаты противно заскрипела, словно ножом по стеклу провели. В самом углу под окном валялась куча больничного тряпья, из которой торчала ножка, белая и крошечная, почти кукольная. Такая же миниатюрная ручка сжимала розового медведя. Он грязный и с оторванным глазом, беззубо улыбающийся в пустоту.       — Эй, я тут поесть принёс.       Груда скомканных тряпок затряслась, и рука, сжимающая плюшевого уродца, дрогнула.