Ирония судьбы

Если это ирония судьбы, то у неё весьма извращенное чувство юмора. По крайней мере, так думал Виктор год назад, когда, лёжа на мягком диване в своей гостиной, наткнулся на размещенное в интернете видео. «Потерпевший колоссальное поражение в Гран-при фигурист Юри Кацуки по возвращении в родную Японию безукоризненно исполняет программу пятикратного мирового чемпиона Виктора Никифорова!» Виктор пересматривал видео семь раз дома. Потом ещё пять — в такси по пути в аэропорт. В самолете он смотрел это видео, пытался усмирить безудержно клокочущее сердце, затем размышлял, прикрыв глаза, засыпал от переутомления, просыпался со знакомым чувством чего-то тёплого и волнительного и вновь ставил видео на повтор. Всё плохо, — тогда говорил себе он. И одновременно хорошо, — понимал следом, потому что это ощущение было не сравнить ни с чем. Виктор уже испытывал его. Прекрасно — до каждой мелочи — помнил, каково это — почувствовать своего соулмейта. Когда внутри всё сжимается от трепета и предвкушения, когда с каждым преодоленным километром кровь словно застывает и останавливается в ожидании заветной встречи, чтобы потом рвануть по венам, и тогда щёки Виктора смешно покраснеют, а крохотный символ треугольника на левой бедренной косточке заполнится алым и будет немного жечь, но это только добавит остроты судьбоносной встрече. Именно так Виктор встретил молодого, дерзкого и преступно талантливого фигуриста Юрия Плисецкого. А спустя год — с нетерпением покусывал кончик ногтя, медленно пробираясь по токийским пробкам в направлении железнодорожного вокзала, с которого поезд увезёт его в Хасецу. Всё плохо, — снова думал Виктор, представляя, что будет, когда Юра узнает. Всё хорошо, — успокаивал он себя в надежде, что связь двух его родственных душ тоже имеет вес, и они оба так же притянутся друг к другу, как Виктора сейчас тянет одновременно в Хасецу и обратно в Петербург. Два соулмейта — такой жребий выпадал один на миллион. Что-то шёпотом подсказывало изнутри, твердило раз за разом горькие колючие слова: «Всё плохо». *** Этот Ад длился долгий мучительный год. Со скандалами и ссорами, едва не доходящими до драк, когда в короткие встречи на соревнованиях Юра готов был разорвать Кацуки на куски, но и сам в то же время дрожал, потому что его разрывало чёрное и белое. Ненависть и... Виктор понимал его чувства. И лёжа вечерами под тёплым одеялом в далёкой Японии, обняв подушку и рассматривая их с Юрой фотографии, Виктор понимал, что тонет посреди пустыни. Медленно идёт ко дну, способный лишь бессильно надеяться, что рано или поздно этот милый нахальный грубиян остынет и поддастся судьбе. Поддастся этому тёплому искристому чувству, отпустив боль и позабыв ревность. На это ушло восемь месяцев. Двести сорок шесть дней ожидания, изнурительных тренировок Юри, побед и поражений. Двести сорок шесть дней ноющего тоскующего сердца, когда Виктор снова пытался набрать заученный наизусть номер, но пустой женский голос всё так же сообщал, что Виктор «не может совершить звонок данному абоненту». Восемь месяцев он был в чёрном списке Юры. Это убивало. А потом появился Отабек Алтын. Обычно хмурый, угрюмый и нелюдимый, он улыбался на совместной с Юрой фотографии. И Юра улыбался тоже. Яркими пикселями на экране телефона. Так искренне и тепло, как даже Виктору не довелось видеть ещё ни разу. Сердце в тот момент разорвалось и исчезло. Кануло в небытие. И под рёбрами осталась зияющая дыра, из которой сочился холод — пустой и безжизненный. Метка на левой бедренной косточке неприятно зудела. Её некогда насыщенный алый цвет тускнел, выцветал, превращаясь в горечь на губах. И Виктору ничего не оставалось, кроме как слизывать её и проглатывать вместе с чужим именем. «Юрио». Разрываться между двумя соулмейтами — вот настоящая ирония судьбы. Или даже мировой заговор, — со жгучей тоской думал Виктор, когда от бьющей по глазам подсветки телефона начинали выступать слезы. Золотое кольцо грело, но в то же время сдавливало палец до боли, словно душило его и Виктора вместе с ним. Всё очень плохо, — закусывая губы, думал он. А потом в комнату заходил Юри с подносом горячего чая и шоколадных конфет. Он ставил угощение на тумбочку, забирался на кровать, целовал затылок Виктора и ложился рядом, прижимаясь грудью к его сгорбленной спине. Юри не говорил ничего. Все слова были сказаны уже давно, поэтому он просто обнимал тёплый ком одеяла и лежал рядом, слушая чужое тяжелое дыхание. Пока вскоре Виктор со словами «чай остынет» не выныривал из своего кокона. Виктор улыбался едва-едва, притягивал Юри к себе, касался губами его лба и непременно говорил тихое короткое «спасибо». А потом они сидели рядом, плечом к плечу, пили чай, и в те минуты Виктор начинал думать, что всё не так уж плохо. Он тосковал, когда был один. Но жизнь становилась в разы светлее и осмысленнее, когда рядом был Юри. Он помог Виктору пережить эти восемь месяцев. Восемь долгих месяцев до приезда Юры. И за это Виктор был ему благодарен безмерно. *** Уютные вечера, когда Кацуки возился у плиты, Юра запальчиво отвоёвывал первые места в игре на приставке, а Виктор сервировал обеденный стол, он называл идиллией. Идиллией, которую они строили вместе. Юра был жадным. Это Виктор отлично знал с самой первой встречи. Позже об этом стало известно и Кацуки, когда после каждого их поцелуя — пусть даже самого невинного — Юра немедленно бросал любое своё занятие и с жадностью притягивал Виктора к своим губам. Юра злился и ревновал. Почти неотрывно следил за Кацуки — за каждым его действием, словом, неосторожно брошенным взглядом. — В его возрасте, — с пониманием шептал Юри, пока Виктор помогал ему расставить вымытую посуду, — человек ещё слишком вспыльчивый, его сердце горячо и несдержанно. Нам просто нужно запастись терпением. — Безграничным, я бы сказал, — устало улыбался Виктор в ответ, натирая полотенцем очередную тарелку. Смотрел в гостиную, на подвижную спину Юры, пока тот азартно сражался с джойстиком и нарисованным персонажем. Иногда Юра это чувствовал. Оборачивался, встречался глазами с Виктором и в ответ на его улыбку смущенно краснел. А затем бросал короткий взгляд на Кацуки, хмурился и сразу же отворачивался. Юра продолжал тихо злиться и ревновать. А потом, однажды заснув на плече Виктора посередине какого-то фильма, в полудрёме он переплёл пальцы с пальцами Кацуки. Прямо на груди Виктора, у самого сердца. В тот момент у Виктора дыхание перехватило. Внутри что-то лёгкое и воздушное оторвалось от земли и взлетело — высоко-высоко. Юри — словно боялся шевельнуться — осторожно поднял голову, заглянул в глаза Виктора. И улыбнулся — с облегчением и такой радостью, что мир вокруг стал светлее. Виктор беззвучно коснулся губами его виска, замер, прикрыл глаза. И впервые за несколько месяцев смог расслабиться. Растёкся по дивану — будто вот-вот впитается в мягкую обивку, потому что тело словно исчезло. Осталось только сердце, которое прыгало внутри и улыбалось. И Виктор улыбался тоже, поглаживая Кацуки по плечу и трепетно прижимая спящего Юру к своему боку. Он шёл к этому дню восемь долгих месяцев. Они шли к этому — вместе. С тех пор Кацуки смотрел на поведение Юры с той самой улыбкой — тёплой и любящей. И очень скоро упрямый Плисецкий сдался.