Ирония судьбы

Руки Юры тряслись. От волнения, напряжения и возбуждения. Пальцы сминали одеяло, разжимались и снова сжимались, будто отчаянно пытаясь уцепиться за ускользающую реальность. Юра закрывал глаза, хватал искусанными губами воздух, старался успокоиться, или сосредоточиться, или просто не повалиться поверх Кацуки. Старался сделать хоть что-то, чтобы не сойти с ума. — Расслабься, Юрио, — голосом Кацуки донеслось из темноты сквозь грохот собственного сердца. Оно колотилось в груди, в горле, в голове — во всём теле, как огромный метроном, отбивающий каждое мгновение. Такого не было никогда. Ни перед важными соревнованиями, ни даже когда Виктор публично заявил о своей свадьбе с Юри, — сердце Плисецкого не бодалось так сильно. — Я… Чёрт, не могу, — выдавил из себя Юра почти жалобно и вновь стиснул зубы. Щёки пылали так, что казалось, ещё немного — и голова просто взорвётся от жара. — Не волнуйся, — хриплым шепотом ответил Виктор из-за спины. И Юра снова захлебнулся воздухом, когда мокрый горячий язык коснулся его между ягодиц и толкнулся внутрь. Не глубоко, но даже этого слишком много. Юра выгнулся, качнулся вперед и, слепо повинуясь нарастающему искушению, подался назад. Ближе к языку. К Виктору. Густой тягучий жар волной прокатился вдоль позвоночника. Холодные после зимнего мороза пальцы на ягодицах сделались ещё ледянее, контрастнее. Размеренные движения руки на собственном члене — ещё ярче. Виктор держал Юру позади, рядом с собой — крепко, будто отдавал в ладони всё своё нетерпение. Он, должно быть, сходил с ума. И Кацуки тоже. Он лежал под Юрой — скрытый тенью, сумрачный, как бездонная пропасть. Гладил его бёдра и живот, водил влажной ладонью по груди и не спеша дрочил им обоим. Руки Кацуки мягкие, а член — горячий и такой твёрдый, что основательно сносило крышу. Виктор раздвигал ягодицы Юры и вновь с нажимом толкался вперед, касаясь мокрыми губами чувствительной кожи. Прохладные щёки обжигали, как раскаленная галька. — Виктор… — сдавленно прошептал Юра. Воздуха в легких почти не осталось, он давно выгорел и исчез. Когда Виктор плотнее прижимался ртом, толкался все глубже, вылизывал его внутри, растягивая еще сильнее, Юра не мог ничего. — Ты почти готов, — сказал Виктор. Доверительно и так участливо, что впору сразу же расставить колени шире и попросить большего. В свой первый раз Юра на секунду почувствовал себя самым пошлым подростком на свете. Сумасшествие. Самое настоящее. Или… доверие? В груди было так тепло. И в животе неумолимо копилось тяжелое жаркое предвкушение, оно лишало остатков рассудка. Крохотная треугольная метка на левой бедренной косточке нагревалась постепенно, будто в ней сосредоточился весь этот жар. Язык Виктора растягивал Юру, настойчиво ласкал чувствительный вход. Дыхание обжигало, щекотало кожу, и казалось, что осталось совсем немного до бездонной пропасти, и Юра неминуемо рухнет в неё, как камень — стремительно и беззвучно. Когда-то он думал, что делить Виктора с кем-то еще — полное безумие. Сейчас понимал, что настоящее безумие ему только предстоит. В этой самой спальне. Хватка на бёдрах ослабла, Виктор отстранился на бесконечный и нестерпимый миг, будто вот-вот вслед за ним и осыплются стены, потолок, вся их комната, и вокруг не останется Хасецу и Японии не останется тоже. Лишь одна гулкая пустота. Если бы мозг сейчас соображал чуть быстрее, Юра — как всегда нетерпеливый — уже недовольно бы обернулся. Но он не успел. Потому что подавился воздухом, когда Кацуки крепче сжал в кулаке чувствительную головку, а Виктор вместе со своим языком медленно протолкнул в него палец. Юра вскинул голову и беспомощно открыл рот. Он застонал бы, наверное, если бы мог издать хоть один звук. Но голос не слушался, как и тело, и мысли. Только пошлое причмокивание звучало позади, и одеяло шуршало под коленями, они измяли его, то и дело расползаясь в стороны, опуская таз всё ниже на пах Кацуки. Это невозможно, наверное, но сейчас Юра чувствовал себя не человеком — молодым неопытным животным, не способным думать, способным только отдаваться в руки двух самых близких людей. Весь окружающий мир покрылся тяжёлым густым туманом, смазал очертания и растворился в чужих откровенных ласках. Дрожь непрестанно текла по спине, выталкивала жар к плечам и шее. От этого становилось душно и одновременно очень хорошо. И Юра снова и снова толкался в кулак Кацуки, а затем подавался назад, насаживался на язык и тонкие белые пальцы. Почти инстинктивно. — Не могу больше, — бессильно выдохнул Юри, когда Плисецкий откровенно тёрся о него промежностью. — Виктор, я не могу. Юра упёрся ладонью в грудь Кацуки и чуть приподнялся. Тот дышал тяжело и медленно, будто с осторожностью прогонял через легкие раскаленный воздух. Чтобы он не испепелил его, не сжёг всё вокруг к чертям вместе с этим крошечным и далёким городком. Юра шумно выдохнул. Комната плыла и растворялась — вот-вот закружится голова. Произнести хоть слово не получалось, в горле попросту не хватало места ни для чего, кроме разогретого потока кислорода. А потом горячий язык исчез. Оставил только стынущую прохладу на коже, пустоту и неудовлетворение — мучительное, почти болезненное. Распаляющее ещё больше. Если бы тело слушалось лучше, Юра, возможно, просто бы… Просто бы не выдержал и сделал что-нибудь. Насадился прямо так на член Кацуки, только бы избавиться от этого неправильного чувства опустошенности. Потому что невозможно ждать. Вероятно, именно об этом говорил Виктор прошлым вечером. Конечно, Плисецкий знал, — Виктор и Юри давно занимаются сексом. И сейчас, когда он представлял их — мокрых и рвано дышащих — на этой самой кровати, на этих белых простынях — понимал, что, если сейчас ему не позволят испытать те же ощущения, у него просто сорвет все тормоза. Их уже почти не осталось. Тоже выгорели, расплавились. Юра ощущал это почти физически, всем телом. Ощущал, как его наполняет плотное, весомое и тягучее удовольствие, словно растопленный жидкий металл заменил кровь и теперь он несется по венам, пропитывая возбуждением каждую клетку. — Сейчас, — сказал Виктор. Юра напряженно вытолкнул воздух из груди, измученно уронил голову вперед и снова жадно захватил ртом кислород. Хватка на члене исчезла, Кацуки зашевелился, приподнялся на локте, коснулся ладонью щеки Юры. Подцепил кончиками пальцев его волосы — спутанные и влажные после душа, они пахли шампунем и теперь немного — их смазкой. От этой мысли становилось еще жарче, хотелось коснуться нежных пальцев языком. Юра нерешительно лизнул солоноватую кожу и, помедлив не дольше секунды, смелее обхватил губами большой палец. Кацуки приглушённо охнул в ответ. Позади щелкнула крышка. Юра в жизни бы не подумал о подготовленном тюбике смазки, если бы сейчас не стоял голый на четвереньках в тихом маленьком городе в Японии, на большой двуспальной кровати, почти зажатый с обеих сторон ласками его соулмейтов. Таких же голых. И таких же распаленных. Кожи коснулось холодное, скользкое. Пальцы Виктора аккуратно растерли гель, он смешался с теплом рук, густые капли потекли по коже. Воздух перемешал в себе запах геля для душа, желания и персика. Кажется, именно персики Виктор любил больше всего. Глупо, наверное, покупать смазку с этим ароматом. Но почему-то это заводило только больше. Словно Юра сейчас присвоит себе часть другого человека. — Виктор… — повторил Кацуки хрипло, будто других слов и не существовало вовсе. Наверное, тоже выгорели, растопились в голове, как черничный мёд, оставив только густое необъятное возбуждение. Обладать или отдаться другому. Уступить своё или отобрать чужое, — смутная мысль неуверенно металась в голове Юры, но сейчас всё было уже не важно. Потому что рядом теперь Виктор и Кацуки. И сейчас Юра понимал, что доверяет им больше, чем себе. — Готов? — тихо, почти беззвучно из-за спины спросил Виктор. Голос его — дрожащий, взволнованный, — звучал отдаленно, но в то же время так близко, будто он — единственный звук в галактике. Его пальцы массировали зад, тёрли ягодицы, гладили влажную кожу. Юра оглянулся через плечо. Синий лунный свет лился в широкое окно и высвечивал кожу Виктора, делал её почти прозрачной. На предплечьях едва виднелись тёмные полосы вен, лицо Виктора — сосредоточенное и бледное — и так расплывалось в разогретом воздухе, а ещё чёлка почти полностью прятала его, укрывала тенью от взгляда Юры. — Виктор… — позвал он. Необходимость видеть сейчас его глаза стала вдруг острой, почти невыносимой. Странно, но если он не увидит их, — просто не поверит ничему, произошедшему сегодня. Ни золотому кольцу, которое обнимает теперь и его палец, ни словам о свадьбе, сказанным будто нарочно вскользь, чтобы осталась тень сомнения, заставляющая взволнованно трепетать от одной мысли об этом, от ожидания. Всё это останется красочным мимолетным сновидением, от которого будут подрагивать уголки губ и колоть кончики пальцев, как от ушедшего приятного воспоминания. И всё же о подобном можно не волноваться. Юра понял это, когда Виктор поднял глаза. Они горели. Затуманенные дымкой возбуждения, они всё равно сияли там, в глубине, словно Виктор светился весь изнутри. Этот взгляд — ожидающий и мягкий — грел почти осязаемо. Юра бы наверняка почувствовал его на своей коже, если бы здесь не было так жарко. И так хорошо. Виктор смотрел на него не дольше необходимого. Дождался, заметил короткий облегченный вздох, уловил, как изменился Юра за несколько секунд. И Виктор, казалось, изменился тоже. Неспешно провел раскрытой ладонью от поясницы вверх, до лопаток, скользя большим пальцем по каждому ребру. Потом — вниз, к боку и бёдрам, наблюдая за собственной рукой. Ладонь Виктора тёплая, его прикосновение успокаивало, словно Юра и правда кот, которого ласково гладит хозяин. Виктор закусил нижнюю губу, мотнул головой как-то неопределенно, будто пытается сбросить наваждение. Затем моргнул и снова поднял взгляд — ожидающий ответа, разрешения. Насыщенный и безгранично любящий. Ни у кого нет таких глаз, ещё раз убедился Юра. И только эти глаза способны смотреть на него так нежно. — Готов, — ответил Юра коротко. В груди разливалось тепло, словно нагретый солнцем океан как-то пробрался туда прямо из глаз Виктора. И теперь сердце купалось в нём, плескалось, неосторожно задевая рёбра. Юра отвернулся. Поймал на своём лице взгляд Кацуки. Тот смотрел из полумрака чувственно и мягко, поглаживал предплечье Юры, и казалось, через это прикосновение отдавал нечто большее, нежели простую успокаивающую ласку. Юра закрыл глаза, опустился вперед, на локти, потому что руки дрожали, плечи совсем затекли. Он невидяще ткнулся носом куда-то в шею Кацуки, шумно выдохнул. И, расставив колени, нетерпеливо выпятил зад. Виктор обхватил член Кацуки, провел по нему скользкой от смазки ладонью. Юри коротко выдохнул, неосознанно толкнулся в чужой кулак. Они все на грани, убедился Юра. Все трое — как один спящий вулкан, который извергнется совсем скоро и сожжёт всю Японию, не меньше. Сумасшествие… Но этого всё равно мало. Виктор надавил на поясницу Юры совсем чуть-чуть. Тот поддался беспрекословно, выгнул спину. Головка члена Юри коснулась ануса, размазала остатки смазки. И толкнулась внутрь. Юра придушенно замычал. Инстинктивно даже, безотчетно. Просто потому, что не было слов и мыслей не было тоже. Лишь тягучее наслаждение, медленно ползущее от паха выше к животу и груди. — Всё хорошо, — тихо сказал Виктор. — Всё хорошо, Юрио, — повторил Кацуки следом, коснулся влажными губами щеки Юры. Провел ладонью по затылку, вплёл свои пальцы в длинные волосы. — Расслабься, — попросил он. Юри дышал тяжело, выдыхал горячий воздух прямо на ухо Юры, и тот вдруг осознал, как Кацуки, наверное, на самом деле нелегко. Лежать вот так, раскинувшись на прохладных простынях, и терпеливо ждать, пока Виктор подготовит мальчишеское тело к первому сексу. На его месте Юра и правда давно уже сошёл бы с ума. Но Кацуки лишь оглаживал его плечи и спину, шептал что-то на ухо и невесомо целовал щёки, скулы, дрожащие веки. Всё действительно хорошо, — так, как должно быть, — мысленно сказал себе Юра. И опустился на чужие бёдра. Кацуки сдавленно охнул и замер. Дыхание Юры застряло где-то в глотке. Мышцы внизу растянуло гладкое, широкое и скользкое, Юра медленно втянул носом воздух, подождал немного, привыкая к ощущениям. И качнулся вперед. Отдалился от этого желанного, но такого испепеляющего проникновения. И снова подался назад. Горячая волна прокатилась по всему телу, от макушки до самых пят. Пальцы ног поджались. — Не торопись, — хрипло посоветовал Виктор. Склонился ближе, провел широкой ладонью по спине Юры, прижался губами к его плечу. — С размерами Юри лучше не спешить. Юра слышал улыбку в его голосе и не спутал бы её ни с чем. Он половину телефонных звонков совершал только ради того, чтобы услышать, как Виктор улыбается. И сейчас эта тихая беззвучная улыбка отражалась в темноте под веками. Нежная и живая. Самая лучшая. Юра выпрямился, с трудом оторвался от горячей груди Кацуки. Его член наполнял изнутри, рука скользила по члену Юры. Но хотелось больше. Ещё больше. Юра через силу открыл глаза, потянулся рукой за свою спину. И Виктор, похоже, понял его без слов. Конечно же, понял. Перехватил его ладонь и опустился рядом на широкую кровать, лёг почти вплотную к ним с Кацуки. А следом положил руку Юры на свой член, накрыл своей — горячей и влажной. Сжал и толкнулся бёдрами. Тихий придушенный стон накатил на Юру как медленная грохочущая волна цунами, вымывая последние крупицы рассудка. И Юра позволил им исчезнуть. Он поднимался и опускался на бёдра Кацуки, дышал так, что казалось, сейчас потеряет сознание от переизбытка кислорода, царапал короткими ногтями грудь Юри и с каждым своим движением надрачивал Виктору всё размашистей и жестче. Возбуждение накатывало на него и изнутри, и снаружи, отовсюду пропитывало его, как губку. И Юра таял в этом ощущении, словно в нём сливался весь мир, или он и есть — сам мир. Мир, в котором есть он и ещё двое. Смотреть на Виктора было невозможно. Потому что идеальнее его опьянённого взгляда и нетерпеливых толчков в кулак Юры быть не может ничего. Смотреть на Кацуки невозможно тоже. Потому что закусанная нижняя губа, на которой поблёскивала капелька слюны, и стучащее сердце, которое билось ровно под ладонью Юры, — сводили с ума. Закрыть глаза — невообразимо трудно. Потому что хотелось видеть, как Виктор сжимает рукой свои яйца и вскидывает бёдра, как Кацуки жадно глотает воздух и натягивает Юру на себя. Хотелось сойти с ума вместе с ними. И Юра сходил. Летел, падал в небытие, где космоса нет, вселенной нет, человечества нет тоже. Есть только два соулмейта, член одного из которых широко двигается в его заднице, а второго — в руке. Оба горячие и твёрдые. Юра накрыл и свой поверх руки Кацуки. Такой же горячий. И такой же твёрдый, чувствительный. От каждого прикосновения по телу проходила мелкая дрожь, в паху собирался тугой плотный ком и нарастал с каждым рваным движением. Юра запрокинул голову назад, чёлка защекотала нос и щёку. Потолок приближался и удалялся, таял с каждой секундой, расплывался в наполнившем комнату раскалённом мареве. Юра не знал, остановилось ли время или просто растворилось во всем вокруг. А потом Юри смял его бёдра — крепко, почти до боли. Толкнулся навстречу, всхлипнул и коротко застонал. Словно вулкан выплеснулся внутрь, заполнил Юру до краёв. Алый треугольник на левой бедренной косточке вспыхнул, стал очень-очень тёплым. Тёмные пятна поплыли перед глазами, Юре на секунду показалось, что он просто ослеп. Оргазм навалился на него тяжелой океанской волной, — все звуки отстранились, стали глухими, далёкими. Горло склеилось намертво, сковало разогретый ком воздуха, только рот открылся в немом стоне. И сердце гремело в ушах. Быстро и оглушающее. Юра вздрогнул всем телом. Показалось, вместе с Кацуки, почти синхронно. А следом по его руке — той, что была на члене Виктора, — потекла тёплая густая сперма. Мир рассыпался на осколки, блеснул во вспышке удовольствия и наслаждения, позволил Юре потерянно выдохнуть и снова вдохнуть. И медленно начал собираться вновь. Первым зародился тот самый бескрайний океан в глазах Виктора. Он грел любовью и обнимал теплом, пока сам Виктор пытался прийти в себя, отдышаться и — Юра мог сказать это совершенно точно — сдержать улыбку. Кацуки протянул руки, стараясь обнять, прижать Юру к себе. Ближе. Ещё ближе. Юра слабо осознавал, как повалился рядом с Кацуки. Как неторопливо целовал его плечо, как тянул руки к нему и через него — к Виктору, пытаясь обнять обоих. Прохладные простыни освежали, отрезвляли разум, успокаивали. Юра почти не помнил, как его наскоро вытирали салфеткой и укрывали одеялом. Уголки губ утомлённо подрагивали от улыбки. А сердце всё плескалось. Радостное, счастливое. Спокойное.