История одного оборотня

      Лунный свет продолжал литься сквозь окна, оплетая кружевом своего света корчившееся от невыносимых мук тело, кожа с которого слезала кусками. Кости мужчины медленно деформировались, разрывая мышцы и калеча органы, на пол стекала кровь из рваных ран, оставленных удлиннившимися когтями ликантропа, который судорожно раздирал собственную плоть в стремлении избавиться от дробящей мозг боли. Горло, сдавливаемое тяжелым ошейником, горело, вынуждая выть в голос, сжимая в пока что пальцах тонкий ковер, лежавший неподалеку и запачканный густой алой жидкостью. Из-за боли и меняющегося скелета, не в силах уже распрямиться, мужчина стоял на четвереньках, до хруста в позвоночнике сгорбившись, ощущая, как кости в его руках трещат и разламываются, затем срастаются вновь, утолщаясь и увеличиваясь в размерах. По лицу мужчины текли слезы от страданий и ненависти к себе и к предкам, пока он смотрел, как его пальцы, уже оканчивающиеся длинными и изогнутыми когтями монстра, постепенно укорачивались, как его ладонь изменяла свою форму, как его кисть превращалась в мощную лапу чудовища. Услышав очередной треск — в пыль начали обращаться кости его ног, — мужчина в очередной раз закричал, резко переходя на вой, упал, разрывая когтями ковер и вгрызаясь еще человеческими зубами в чуть приподнятую из пола гранитную плиту. Десны отозвались резкой болью, послышался хруст, зубы раздавило в мелкую крошку, изменяющееся строение черепа рвало мышцы и кожу, заставляя Оберона буквально захлебываться собственной кровью. Из последних сил поднимаясь на волчьих лапах, ликантроп бился головой о стены и пол, пытаясь хоть чем-то заглушить боль в костях и ужасающий гул в ушах, в попытке отвлечься от раздирающих на части мучений, от вызывающего безумный голод запаха людей, что бродили по замку. Человеческого в этом создании становилось все меньше, опадали последние лоскутья растерзанной кожи, разрывая кровоточащие десны, прорезались длинные клыки, которыми Оберон впился в нижнюю губу. Обнаженные мышцы огромного зверя стягивал слой грубой, шероховатой кожи, из-под которой пробивались клочья черной длинной шерсти, быстро скрывая следы попыток избавиться от жгучей боли. Обращение завершилось, остатки туманного сознания разбились о каменную стену вместе с очередным ударом, волк упал, закрыв еще человеческие, полные боли глаза.

***

      Темноволосая женщина с младенцем на руках, окутанным в хлопковую ткань, пробиралась сквозь лес, идя по узенькой, давно заросшей тропинке. Высокая трава щекотала ноги, то и дело попадая под легкую юбку, которая постоянно цеплялась за кустарники и чуть рвалась. Ребенка женщина держала неаккуратно, чуть отстранив от себя, стараясь даже не смотреть на маленького монстра. Конечно, она любила своего мужа, несмотря на проклятие, но ей казалось, что их дитя она полюбить не сможет никогда. Неоднократно ей хотелось просто оставить его в лесу, пусть бы его сожрали лесные звери или нашпиговали стрелами коварные дриады, которые так не любят людей, тем более мужского пола, но каждый раз что-то ее останавливало. Вот и сегодня, за два дня до полнолуния, она, конечно, хотела занести ребенка как можно глубже в лес и бросить, но ее муж пригрозил ей, что, если она так поступит, он не уйдет из деревни на период обращения, поэтому Клеменс ничего не оставалось, кроме как отнести маленького Оберона в лесную хижину, построенную его отцом. Мальчик уже начинал капризничать, ведь первые признаки обращения проявлялись приблизительно за семьдесят два часа до восхождения полной луны. Женщина шикала на него, пытаясь унять, но Оберон плакал лишь сильнее, переходя на истошный крик. Темноволосая нервничала, зная, что это может привлечь волков или, того хуже, нимф, дриад и прочую нечисть, поэтому она прижала ребенка лицом к себе, чтобы чуть приглушить дитя, и стала тихо молиться. Уже темнело, а лес все сгущался, тропинка совсем пропала, и женщине приходилось ориентироваться по памяти. Оно и неудивительно, эту хижину построил Рауль и свою жену приводил в нее лишь пару раз, одна она никогда не ходила туда, ведь это было первое полнолуние ее ребенка. Женщина не останавливалась, наоборот, лишь ускорила шаг, надеясь, что она сможет добраться до хижины. Клеменс понятия не имела, сколько она уже шла, но луна была уже довольно высоко. Темноволосая начинала паниковать, думая, что заблудилась, но вскоре она увидела небольшой деревянный дом. Одноэтажный, с одним-единственным окном, затянутым слюдой, и тяжелой, массивной дверью. Женщина, уложив ребенка на траву, недовольно пыхтя, с силой налегла на дверь, отчего та со скрипом открылась. Внутри дом не выглядел роскошно: почти не было света, из-за мрака помещение казалось совсем крохотным, небольшая кухонька, кровать и люлька, но даже это женщина не оценила, ведь зачем оборотню все это. Видимо, заботливый муженек на время взросления мальчика решил слегка обустроить дом для любимой женушки. Клеменс взяла на руки ребенка и, зайдя в дом, уложила того в люльку, захлопнув тяжелую дверь.       Мальчик рос вполне обычным ребенком: он во всем помогал семье с малолетства, бегал по деревне с другими детьми, воровал фрукты с чужих садов на спор, вот только за несколько дней до каждого полнолуния исчезал вместе с родителями. Конечно, продолжаться вечно это не могло, семья Клеменс стала подозревать неладное, и женщине пришлось обо всем рассказать пожилым родителям, что привело к кончине больного сердцем старого рыбака. Его жена не смогла смириться с этим и продолжать жить так, как раньше, и потребовала, чтобы ужасные чудовища покинули ее дом, покуда она не натравила на них людской гнев, обвинив во всех несчастьях семью, как она сказала дочери, «выродков». Клеменс с пятилетним Обероном отправилась жить в их лесную хижину, которая, сказать честно, все еще ее пугала. Особенно теперь, когда по вине маленького оборотня полы и стены покрылись глубокими следами от когтей и брызгами крови, как его, так и его еды, когда дверь в маленькую комнатушку, где на главную ночь обращения женщина запиралась, молилась и плакала, была в некоторых местах уже разодрана и даже пробита. Рауль же жил неподалеку, в землянке, охотясь и занимаясь рыбной ловлей, добывая еду для семьи, на время полнолуния сбегая в свое убежище. Наверное, как он думал, никто не сможет понять, каково ему, сыну герцога, жить в землянке, голодать… Да, Рауль хотел вернуться домой, несмотря на не особую любовь к брату, который нынче правил землями, оборотень думал, что, может, было бы лучше, если бы он вернулся домой. И если бы никогда не встречал Клеменс. Разумеется, Рауль очень любил жену и сына, но каждый раз, когда он видел ее слезы, он проклинал себя, своего отца, дриад и каждый раз стремился найти в глубинах леса священные земли лесных дев и умолять их о прощении, о искуплении, о снятии проклятия хотя бы с маленького Оберона. Но дриады, несмотря на любовь к живым существам, уже очень давно стали глухи к людским молитвам, поэтому Рауль, даже если бы встретил лесных духов, вряд ли бы добился их расположения. Он это понимал, но маленький огонек надежды все еще тлел в его покрытой шрамами груди. Поэтому он продолжал быть любящим мужем и отцом, вместе с растущим сыном охотился, ремонтировал их к тому времени уже лесную усадьбу, они вместе помогали Клеменс и были вполне себе счастливой семьей. До десятилетия мальчика.

***

      Огромный, больше похожий по размерам на медведя волк мчался по лесу, ломая ветви кустарников и деревьев, в поисках жертвы. Очередное полнолуние, очередная боль, снова ненависть к себе, смешивающаяся с желанием убивать. Серебра не было, а потому что Рауль, что Оберон были скованы обычным железом, которое, к сожалению, в этот раз не выдержало. Мужчина с разбегу лбом вышиб деревянную дверь, вырываясь из убежища-тюрьмы наружу, ловким прыжком спускаясь с небольшой лестницы, наконец вдыхая полной грудью свежий ночной воздух. Лес затих, словно предупреждая всех своих жителей об опасности, лишь вой ветра разносился по окрестностям, и его порывы иногда задевали кончики ушей и носа оборотня, принося с собой различные звуки и запахи животных. Вот только кое-что привлекло его внимание, отличившись от остальной смеси ароматов: веяло страхом, неподдельным ужасом, доносился плач. Детский плач. Зверь рванул в сторону, куда влекла его эта мешанина. Иногда оборотням приписывают грациозность, ловкость и легкость движений, но это не тот случай: тяжелое, огромное чудовище неслось, ломая небольшие деревца, игнорируя хлесткие ветки, то и дело ударяющие по морде и массивному туловищу животного, он то и дело спотыкался о булыжники или же крошил их тяжелыми ступнями. Резко затормозив и чуть пригнувшись к земле, оборотень стал принюхиваться, спустя пару мгновений осознав, что до жертвы оставалось буквально несколько метров, что вот тут, за кустами, сидел потерявшийся ребенок, что он плакал, молился, надеясь на чудо, хотел домой к родителям, самого себя укоряя за то, что убежал от них, потому что увидел ягодные кусты и не увидел, куда они пошли. Он ждал чуда, думал, что его найдут, что все снова будет хорошо, но судьба решила иначе. Мальчик услышал тихое глухое рычание, шорох в кустах и поежился. Отважный ребенок поднял с земли палку, думая, что хоть так смог бы защитить себя, но в следующий миг одним прыжком его настиг огромный хищник, тут же разорвавший глотку мальчика.       Клыки с чавканьем погрузились в сочную, мягкую плоть, окрашиваясь свежей кровью, которая тут же заполнила рот, щекоча язык своим кисловато-сладким привкусом. Шок в остекленевших глазах ребёнка ещё не успел замениться ужасом, у мальчика даже не было времени понять, что произошло, когда из рваной раны на горле во все стороны брызнула кровь, а кости в податливом теле захрустели, сжимаясь и раскалываясь, не выдерживая хватки хищника. Оборотень плюхнул в густую, мигом забившуюся в складки одежды мальчика грязь безжизненное тело с неестественно вывернутыми конечностями и залитым кровью лицом, и пригнулся к земле, вдавливая тяжёлыми когтистыми лапами свою жертву в мягкую от крови и недавнего дождя почву и вгрызаясь в нежное мясо. Лапы небрежно разрывали его, и шерсть слипалась от алой жидкости, которая размеренно растекалась во все стороны, плавно образовывая лужу под ребёнком. Мёртвую тишину леса нарушали лишь явственно разносившееся хлюпанье, когда лапы погружались в плоть, и треск крошащихся костей, которые волк следом обгладывал, завершая свою мрачную трапезу.       Когда чудовище наконец насытилось, более спокойно идя на мощных лапах, он направился дальше, выйдя к неширокой, но шумной лесной речушке, а точнее к ее бурлящей ишвере*. Вокруг не было ни души, словно все звери и птицы ушли с водопоя, боясь столкнуться с созданием тьмы, однако Раулю, от которого несло кровью, было не до этого. Когда монстр переходил вброд через реку, кровь, стекающая с его черной спутавшейся шерсти, окрасила воду, только-только бывшую кристально чистой, в грязно-алый цвет, как бы предупреждая весь живой мир вокруг об опасности, разлитой в воздухе. Выйдя из реки, зверь увяз в илистом берегу, однако это ничуть не помешало ему сорваться с места, как только он увидел небольшую темно-рыжую самку косули, которая, видимо, отбилась от стада. Та, едва заметив приближающегося хищника, пронзительно закричала, подскочив на месте и, спотыкаясь, рванула прочь. Рауль же, несмотря на сытость, последовал за ней, для него сейчас это было своего рода игра, из которой он, несомненно, должен выйти победителем. Он гнал и гнал ее все дальше в лес, то почти нагоняя, то намеренно отпуская, но тут — яркая вспышка света, за которой последовал непроглядный, тяжелый и очень жуткий мрак. Зверь упал на землю с грохотом, болезненно проскулил и закрыл глаза.       Золото солнечных лучей осветило небольшую поляну и лежащее на ней тело обнаженного мужчины, вокруг которого мирно щипала траву косуля. Мужчина вздрогнул и простонал, когда наконец открыл глаза, приподнимаясь, чем спугнул олениху, которая тут же шустро ускакала с лесной лужайки. Убрав длинные и спутавшиеся рыжие волосы с лица, Рауль сел, осматриваясь и не понимая, почему он очнулся здесь, а не дома на цепи. Да и, собственно, где это «здесь»? Он попытался подняться, вот только кости после обращения еще ныли, поэтому все, что Рауль смог, это, кряхтя, подняться и сесть на пень, благо, тот был недалеко. Вдруг раздался шорох, что тут же привлекло внимание мужчины, а затем и голос. Удивительно красивый, но ужасно властный голос женщины, расположение которой по нему определить было почти невозможно: он будто бы раздавался отовсюду сразу.  — Снова все повторяется, — словно шелест листьев, звучал ее голос, — снова чудовище из семьи Бенуа, мчась за несчастным созданием, забредает в священную часть леса. Что же дальше? Ты, как и твой самодур-отец, будешь дерзить и приказывать нам, лесным владычицам? Или же то, чем он одарил тебя, изменило судьбу вашей семьи?       Мужчина, осознав, кто говорит с ним, пал на колени, прижимаясь к земле. Он знал, что, если рядом одна дриада, значит, вокруг их как минимум двенадцать. Его отец тогда этого не учел: видел лишь трех, но даже им дерзил, не зная, что в этот момент ему в затылок могла прилететь стрела. Именно поэтому сейчас Рауль касался лбом земли, выказывая свое почтение каждой лесной деве, да и лесу в целом. Слева от него послышался шорох трав: дриада вышла к нему. Она шла легко и величаво, словно плыла по воздуху, почти не касаясь холодной почвы, ее светлые волосы были украшены ядовитыми для людей, но безумно красивыми цветами, а нагое тело оплетали лианы. Мужчина робко поднял на нее взгляд, стараясь не разглядывать деву, понимая, что они этого не любят, он увидел, что она кивнула ему, как бы приказывая не молчать.  — Прекрасная, словно рассвет в лесу, госпожа, простите мне мою дерзость и дерзость моих предков, — крайне робко стал говорить мужчина. Да, он сын герцога, да и вообще-то он мужчина, он был достаточно образован, чтобы не грубить дриаде, — сегодня я здесь ненарочно. Если вы знаете, кто я, то вам, вероятно, известно, что на моей семье лежит проклятие, насланное жрицей лесных владычиц за глупость моего отца. Вот уже много лет я страдаю ликантропией, и вот, под действием болезни, сейчас я здесь. Что же, может, тем и лучше, я давно хотел найти вас, чтобы молить о снятии проклятья хотя бы с моего сына. Он замечательный ребенок, и я не хочу, чтобы он чувствовал себя чудовищем всю жизнь и ненавидел меня.  — Что же, yghern, мне приятно твое раскаяние за прегрешение твоего отца, как и приятна твоя забота о невинном ребенке. Я не смогу снять проклятия с тебя, ведь ты, будучи чудовищем, убивал людей. Знаешь ли ты, сколько их было? — мужчина помотал головой в ответ на слова женщины. Он не помнил ни мальчика, которого убил этой ночью, ни десятки людей, которых убивал ранее, ни свою сиделку, которую разорвал, будучи совсем ребенком, а потому, когда дриада стала рассказывать Раулю об этом, к горлу подступил ком, а слез мужчина сдержать не сумел. — И мне жаль, но и сыну твоему я помочь уже не смогу. Ах, если бы ты нашел нас раньше, быть может, я бы сняла проклятие, но теперь, когда на губах и руках твоего сына кровь, я не могу этого сделать.  — Кровь? — ошарашенно переспросил оборотень, и голос его дрогнул, он чуть привстал, поднимая глаза на дриаду, словно забыв об опасности, которую представляла эта внешне очень симпатичная особа. — Я не понимаю, о чем вы! Мой сын никогда никого не убивал, мы кормили его мясом животных, да, но он не убивал никого. Ну, кроме пары мышей, которым не посчастливилось оказаться в хижине в дни обращения.  — Ступай домой, yghern, там ты все поймешь. Единственное, что я могу для тебя сделать, это дать твоему сыну знание, как найти нас, если вдруг он не решится прервать ваш род. Большего я не могу, прощай, — проговорила лесная дева и словно растворилась в воздухе со следующим порывом ветра, а мужчина последовал ее совету и отправился домой.

***

      Этого не должно было случиться.       Женщина на ослабевших ногах опустилась на прогнивший деревянный пол, сжимая руки в кулаки и не обращая внимания на усиливающуюся боль в ладонях, на которых наверняка останутся следы от полумесяцев ногтей.       Так не должно быть.       Чудовище за дверью — нет, её собственный сын — скреблось и царапалось, шумно принюхиваясь и вынуждая скрипеть ветхую дверь. Он её пока ещё не учуял, но это был лишь вопрос времени, и в охоте дикого зверя, приманкой для которого неожиданно стала его мать, у Клеменс почти не было шансов.       Она почти не дышала, осматриваясь в поисках хоть чего-нибудь, что в ситуации крайней опасности могло помочь ей оборониться. Хотя куда уж опаснее? Она в замкнутом пространстве наедине с разбушевавшимся волком, остатки человеческого сознания которого расколоты вдребезги, а её муж невесть где, но даже будь он сейчас здесь, не смог бы помочь, поскольку сам страдал от того же недуга, что и его ребёнок.       Нужно быть осторожной и не выдавать своего присутствия. Оберон не знал, где она, но инстинктивно пытался пробиться в единственную запертую комнату в доме, однако, если он поймёт, что в ней действительно кто-то есть, женщина не доживёт до рассвета: надеяться, что её спасёт хлипкая дверь со следами от когтей и выбитыми кусками древесины, которая сейчас являлась последней границей между жертвой и хищником, было верхом глупости.       Луна, заглядывавшая в прорезь в стене, казалась почти плоской и застывшей в холодной синеве ночного неба, казалось, само время остановило свой ход, настолько напряжённо чувствовала себя Клеменс, прижимаясь худым дрожащим плечом к стене и стараясь не вслушиваться в заунывные подвывания оборотня, от которых лоб стягивало монотонной, давящей болью. Её ожидание было куда более болезненным, чем даже если бы прямо сейчас за ней гнались, ведь она совсем не знала, чего ей ожидать и что делать дальше. Тонкая бледная ладонь, которую она поднесла к лицу, дрожала, и женщина пыталась понять, от страха или же от лёгких порывов ветра, которые просачивались в комнату, задевая спину морозными прикосновениями. Клеменс искренне хотелось верить, что от последнего, ведь кому, как не ей, знать, что волки прекрасно чувствую человеческий страх на расстоянии. Закусывая губы, чтобы не издать ни звука, она продолжила осматривать заполненную полумраком комнату и наконец заприметила недалеко от себя кусок дерева с неровными краями. Запылённый и шероховатый, он наверняка пролежал здесь уже довольно долгое время. Впрочем, неудивительно: за хижиной, отслужившей уже почти десятилетний срок, было тяжело ухаживать, потому что прогнившие изнутри от продолжительных дождей деревянные брусья, крошились от любого неосторожного удара, конечно, сказалось и то, что именно здесь долгие годы запирали обращённого Оберона. Первые пять лет, пока семья не переместилась сюда, женщина почти не следила за домом из-за нехватки времени, но в этот момент жалела об этом, ведь тогда, возможно, её укрытие было бы более надёжным и безопасным местом. Загнанная в угол коротко и нервно выдохнула, слизывая выступившие на губах капельки крови и пытаясь подгадать более удачный момент, чтобы рывком подобрать потенциальное оружие.       У человека обостряются все органы чувств, когда ему угрожает опасность, но Клеменс и вполовину не обладала той чуткостью, которой был наделён её сын в минуты обращения. Когда скрежет когтей, раздирающих дверь в мелкую стружку, притих, она дёрнулась вперёд, наклоняясь и быстро хватая обломок дерева, и так же стремительно отклонилась назад, вжимаясь лопатками в стену позади себя и утихомиривая рваное дыхание, это и стало её роковой ошибкой. В ладонь впивались занозы, но она не обращала на это внимания: унявшийся было волк налёг на дверь с новой силой, в этот раз уже планомерно пытаясь её высадить.       Женщина подорвалась с места, проклиная себя за то, что скрылась в таком узком помещении, не дававшем полную свободу действий, и развернулась спиной, заслоняясь от выбитых кусков древесины, полетевших от двери, которая наконец не выдержала напора. Чудовище двигалось быстрее, чем мог уловить человеческий глаз, и Клеменс, лишь повинуясь инстинктам, успела выставить вперёд руку, на которой моментально сомкнулись стальной хваткой челюсти. Мать оборотня с нажимом надавила вперёд, отводя его морду в сторону и изо всех сил стараясь игнорировать треск надламывающихся костей. Она не знала, как ей себя вести сейчас, пытаться ли заговорить с ребёнком, чтобы его успокоить, или молчать — вдруг звук человеческого голоса его лишь раздражает.       Она перестала считать секунды, сухо тикавшие, пока они стояли друг напротив друга: женщина с выступившей на лбу испариной, сжимавшая зубы от боли и пристально вглядывающаяся в вертикальные зрачки в поисках хоть чего-нибудь человеческого, и глухо порыкивающий зверь, не усиливающий хватку на полуразодранном запястье, но готовый броситься в любую секунду.       «Оберон, пожалуйста», — прозвенело в голове отчаявшейся матери, она позволила губам шевельнуться в беззвучной мольбе и поморщилась, чувствуя, как обломки костей с хрустом смещаются, тогда она и упустила момент.       Почти не ощущая сопротивления, хищник дёрнул мордой в сторону, переламывая человеческую руку, точно сухую ветку, и сделал короткий рывок, сжимая жертву обеими лапами и смыкая зубы на тонкой шее. Клеменс, в глазах которой застыло неверие, не успела даже вскрикнуть, безвольно обвиснув в захвате волка, и кровь начала заливать скрипучий деревянный пол.

***

      Весь исцарапанный сухими ветвями, с листьями в волосах, запыхавшийся мужчина подбежал к дому, еще на подходе услышав надрывный плач ребенка. Отперев тяжелый навесной замок, он с усилием дернул дверную ручку, едва ли не вырывая ее, открыв дверь, Рауль резко вошел в помещение. Дверь изнутри была изодрана, весь пол и стены в следах от когтей, а в дальнем углу сидел маленький мальчик, прижав к груди колени, уткнувшись в них лицом и громко, надрывно плача. Его всего трясло, волосы были встрепаны, а одежда маленького Оберона валялась на полу, изодранная в клочья. Рауль подошел к сыну, присел рядом с ним и мягко коснулся рукой его плеча. Мальчик вздрогнул, вскрикнув, шарахнулся в сторону. Он убеждал отца уйти, говорил, что он проклят, умолял, чтобы тот убил его, ведь десятилетний мальчик больше не хотел убивать. Он очнулся после окончания обращения в маленькой комнате рядом с окровавленным, изодранным телом матери, которую любил всем сердцем. Рауль заботливо поцеловал сына в лоб, пытаясь сдержать гнев, тоску и безмерное чувство вины, что оставил любимую жену с таким же монстром, каким он являлся сам. Теперь он понял, о чем говорила дриада. Так они и сидели: маленький, совершивший первое убийство монстр мальчик, захлебывающийся слезами и ненавистью к себе, и его отец, пытающийся казаться сильным, но винящий во всем себя.       В тот день мужчина так и не смог войти в комнату, где лежал труп его жены. Он забрал сына в свое убежище, а дом, где сломалась жизнь маленького человека, Рауль поджег. Горело ярко, благо, из-за недавнего дождя, пожар не смог распространиться дальше в лес.