Не то, чем кажется

      Воспитание, которое получил Риарио, приучило его если не к смирению, то к терпению. Но никакое терпение не спасало от скуки долгого морского путешествия, которая сейчас давила на него сильнее, чем на борту «Василиска»: может быть, оттого, что здесь не нашлось людей, с которыми он желал бы общаться и которые желали бы общаться с ним (исключением был разве что Нико и, конечно, да Винчи, который, судя по всему, стремился быть исключением всегда и во всём), а может, потому что тогда он двигался к цели, а теперь… в никуда.       С ощущением бессмысленности всего и вся дни тянулись слишком долго, и, наверное, только поэтому он решился на попытку переубедить да Винчи в вопросах религии. Он никогда не испытывал желания проповедовать и никогда не полагал себя способным на это — его служение Господу было в другом, — но ведь и не проповеди собирался вести. Да Винчи не пронять верой, слова здесь нужно обращать не к сердцу, а к разуму. Свободное время, которого у него было чересчур много, Риарио занимал размышлениями и полагал, что ему есть, что сказать. Если не переубедить, то хотя бы заставить задуматься о глубине той пропасти, в которую толкает ересь.       (Может быть, отчасти он желал убедить самого себя.)       Нетрудно было найти время для разговора: регулярные осмотры его больной ноги давали достаточно возможностей, — но несколько труднее — повод. Впрочем, да Винчи редко молчал, а в его речах то и дело проскальзывали возмутительные замечания, так что и повод заговорить о вере нашёлся достаточно быстро. Хотя о том Риарио вскоре пожалел…       Флорентийский гений был натурой увлекающейся, и если его осеняла какая-то мысль, он легко мог отвлечься от текущего занятия и бросить его в угоду новой идее; так, меняя повязку на голени, он закончил тем, что водил пальцами по лодыжке и бормотал про мышцы и сухожилия. Рассуждал вслух о чём-то своём: его мысли явно уже ушли далеко от вопроса, как срастается перелом и хорошо ли заживает повреждённая плоть. (Плохо заживает, но чего ещё ожидать, если первый месяц после ранения единственным доступным «медикаментом» была горячая вода?)       — О чём ты говоришь? — наконец не выдержал Риарио. — Это бессмыслица!       Да Винчи поднял на него непонимающий взгляд.       — Бессмыслица? Нет, нисколько. Поверь, я достаточно хорошо разбираюсь в анатомии, чтобы знать, о чём говорю! Мне доводилось внимательно изучать мёртвые тела.       Он произнёс это так просто, будто не было ничего особенного в том, чтобы копаться во внутренностях мертвецов.       — Значит, ещё и осквернение могил? — полупрезрительно скривил губы Риарио в ответ на подобное признание. Не было необходимости пояснять, «ещё и» вдобавок к чему.       — Нет, — покачал головой да Винчи. Добавил с долей сомнения, хотя нужды в подобной честности не было: — …В основном нет. Тела казнённых преступников можно добыть и без того, чтобы рыться на кладбищах.       — Даже преступник заслуживает быть должным образом погребённым, а не стать объектом твоих противоестественных стремлений.       (Мысль, как ещё можно трактовать его слова, пришла в голову Риарио парой мгновений позже, чем они были произнесены.)       — Противоестественных стремлений? — возмутился да Винчи. — Знать не хочу, о чём ты подумал и что подразумевал!       — Только то, что резать трупы людей — ересь и беззаконие.       — А как ещё? Не живых же резать! – он экспрессивно махнул рукой, бросая на кровать позабытые бинты, и вскочил на ноги. Сделал пару шагов в сторону и резко обернулся; одарил собеседника пронзительным взглядом. — Трупу всё равно. Человека уже нет — нет души, как говорит твоя вера — есть только мёртвая плоть. Вскрыть тело, чтобы узнать его устройство — чтобы потом помогать живым людям. Чего тут непонятного? Что в этом плохого?       — Подобное познание греховно и противно Господней воле.       — Тебя послушать, так любое познание греховно! — с досадой вскинулся да Винчи. Казалось, он действительно задет. — Если Бог, в которого ты веришь, дал людям все возможности познавать мир: зрение, слух и прочие чувства, чтобы узнать новое, и разум, чтобы обдумать и понять, — почему бы ему запрещать им это делать? — он говорил быстро и резко; на месте ему не стоялось, он шагнул к столу, взял в руки какой-то листок и тут же бросил обратно. Риарио следил взглядом за его движениями в смутном опасении: что может выкинуть непредсказуемый художник? Тот вдруг замер, опираясь ладонями на спинку стула, и на короткое мгновение поймал его взгляд. С непонятным оттенком горечи произнёс: — Если уж существует некая высшая сила, она не может быть настолько противоречива и нелогична. Так чей это запрет? Не Церковь ли своей волей и только ею объявляет познание грехом?       — Воля Римской Католической Церкви есть выражение воли Божьей, — это был единственный ответ, который мог дать Риарио. Любой другой был бы ересью.       (И этот грех он уже допустил в своих мыслях.)       — Церковь в лице Папы Римского? — глухо и зло рассмеялся да Винчи. Усмешка, возникшая на его губах, казалась неестественной и чуждой в своей холодности. — Скажи, Риарио, чья воля направила тебя убить собственную мать? Господня? Или, может быть, Сикста IV?       Неожиданная и подлая атака болезненно отозвалась где-то меж рёбер. Риарио резко втянул воздух — и после медленного выдоха ответил спокойно и прохладно:       — Я сделал глупость, рассказав тебе об этом.       …сделал глупость, что тогда, когда возвращение в Италию и к нормальной жизни казалось невозможным, поддался стремлению хоть с кем-нибудь разделить груз прошлого, что всегда нёс один, — подобно умирающему, который желает исповедоваться.       И больше не о чем говорить.       Да Винчи, однако, так не считал. Приступ злой безжалостности, обуявший его, прошёл так же внезапно, как начался, и его ответ прозвучал почти сочувственно:       — Глупостей ты натворил немало, но это не одна из них.       — Не тебе судить, — спокойствие Риарио было по большей части напускным. Разговор, который и так вёлся в довольно резком тоне, стал ему отвратителен. — Ты собираешься накладывать повязку — или я должен сделать это сам? Если так, то мне нет надобности находиться в твоей каюте.       — Чтобы ты снова что-нибудь сделал не так? Ну уж нет.       Да Винчи принял смену темы легко и непринуждённо, — настолько, что это вызывало непонимание, ведь не он ли только что с таким пылом говорил о познании и своём понимании воли Божьей, — подхватил брошенные бинты и следующие несколько минут уделял внимание исключительно перевязке, больше даже не комментируя свои действия.       На этом Риарио прекратил бы разговоры, но да Винчи то и дело задевал его религиозные чувства неосторожными замечаниями. (Неосторожными — или нарочито провокационными?) Тема веры и неверия, греха и добродетели всплывала снова и снова, и не сказать даже, чтобы они повторяли одно и то же из раза в раз, как бывает, когда собеседники ни на гран не желают отступать от своих убеждений и даже толком не слышат друг друга.       Вскоре его настигло удивлённое осознание, что безбожник да Винчи неплохо знает Библию. Он чем-то выдал своё удивление и получил в ответ:       — Ты что, такого плохого мнения обо мне? Я похож на человека, который говорит, что музыка плоха, послушав, как её напевает глуховатый сосед?       Плохого ли он мнения… сложный вопрос. Слишком сложный. Вряд ли «безбожник, богохульник, содомит» могло считаться хорошим мнением.       Но кроме этого — не мог отрицать, сколь выдающейся личностью является да Винчи. Будь он иным, будь просто послушным сыном развращённых нравов Флоренции, многое пошло по-другому, а граф Джироламо Риарио не искал бы за океаном того, чего там нет, и не нашёл бы то, что найти вовсе не желал.       Впрочем, было бы глупо винить в своих грехах и слабости духа кого-то, кроме самого себя. Пусть даже «кто-то» чуть ли не каждым словом и действием выражает сомнение в Божественном замысле.       Сравнить веру в Господа с музыкой тоже было богохульством, но…       …Риарио вспомнил вдруг величественные аккорды органа под сводами собора. Может, не так уж абсурдно такое сравнение? Но пока он присматривался к этой мысли, явился приятель да Винчи и утащил того за какой-то надобностью, так что ответить ему так и не довелось.