Не то, чем кажется

      Никто не знал наверняка, сколько недель, а то и месяцев им ещё плыть. Да Винчи вычислял положение небесных тел, но это только позволяло надеяться, что «Страж» не сбился и не собьётся с курса. Когда они достигнут берега, сказать не мог никто. Путь через океан в ту сторону занял почти четыре месяца, сколько займёт обратный… вряд ли меньше, а прошли из них всего лишь два.       В однообразном распорядке дня Риарио теперь находил если не удовольствие, то некоторое успокоение. Он рано ложился и рано вставал, затем приводил себя в порядок, делал упражнения, чтобы потренировать пострадавшую ногу и восстановить потерянную за время болезни форму. Присоединялся к команде за завтраком (приёмы пищи на «Страже» происходили более-менее по расписанию) — хотя «присоединялся» было не совсем верным словом, потому что он забирал свою порцию и уходил, — читал Библию, молился, выходил на палубу и просто сидел на свежем воздухе или прохаживался из стороны в сторону, пока голень не начинала болеть. Иногда беседовал с Нико; снова читал, отдыхал, ужинал и после вечерней молитвы ложился спать, хотя порой долго не мог уснуть и отделаться от бродящих в голове мыслей, которые приходили, стоило только погаснуть огоньку свечи.       Но однообразие нарушал да Винчи: иногда нечаянно, занятый чем-то своим и не замечая, кого из окружающих задевает, иногда специально. В этот раз — подловил его на палубе, когда он пытался выяснить, сколько шагов может сделать без опоры (результат не радовал).       — Не перенапрягайся, — посоветовал да Винчи и впихнул ему в руку опостылевшую трость. — Мне не хотелось бы, чтобы мои усилия как врача пропали даром.       Риарио неопределённо покачал головой, но возражать не стал, поскольку действительно уже ощущал усталость и боль в мышцах. Стоит проявить благоразумие, сколь бы сильно ему ни хотелось поскорее избавиться от костыля. А если из-за неосторожности его состояние снова ухудшится, он сам же первый и пожалеет.       — А мне не хотелось бы оставаться твоим пациентом дольше, чем необходимо, — отозвался он с долей иронии. Отчасти насмешка, отчасти — чистая правда, и можно не заострять внимание на причинах.       — Это, как я понимаю, твоя благодарность за помощь? — хмыкнул да Винчи. Не похоже, чтобы он был задет, но Риарио к тому и не стремился.       — Самой уместной благодарностью было бы избавить тебя от надобности тратить на меня время.       — Вот уж чего, а времени у меня сейчас предостаточно, — на губах мелькнула улыбка, кажется, вполне искренняя. — Тратить его на тебя — отнюдь не худшая идея. И, знаешь… — он сделал короткую паузу, будто осенённый случайной мыслью. — Я бы попросил тебя позировать для моих рисунков… — произнёс он задумчиво и столь же задумчиво покачал головой: — Но ведь ты откажешься.       — Откажусь.       — Почему?       — Потому что…       …это грех? А какой в рисовании грех? Вчера да Винчи полдня рисовал то корабельные снасти, то волосы Нико, растрёпанные порывами ветра, то движение тени мачты по палубе. Риарио наблюдал за ним некоторое время: погружённый в творчество, увлечённый некой идеей, художник выглядел столь одухотворённым, будто сам Господь водил его руку над бумагой.       …но он знал, что да Винчи прелюбодействовал со своими натурщицами и натурщиками, и это знание заставляло видеть в простом вопросе то, чего там, возможно, и нет. А было ещё воспоминание о том проклятом эпизоде, о котором стоило помнить разве что для того, чтобы более никогда не допускать подобных ошибок…       — Не можешь придумать причину? — полунасмешливо поинтересовался да Винчи, отвлекая от внезапно нахлынувших мыслей. — Так соглашайся.       — Моё нежелание — достаточная причина.       — Твоё нежелание — или глупое упрямство, не позволяющее… — его голос вдруг опустился до шёпота, мягкого и интимного, — признать желание?       — Оставь меня в покое. Мне нет дела до твоих извращённых идей и домыслов.       Да Винчи недоверчиво хмыкнул.       — Мне начинает казаться, что домыслы здесь — только твои, и они куда более богаты, чем порождения моей фантазии. Чего извращённого в том, чтобы я нарисовал тебя? Так же, как рисовал Нико, носовую фигуру корабля, бегущие облака.       — Ты… — Риарио стиснул зубы. Да Винчи подловил его. В словах самих по себе не было ничего — но было за словами… Они оба это знают, и проклятый флорентиец играет с ним. Обвинить его в чём-то сейчас — только выставить себя дураком. Он и чувствовал себя дураком, запутавшимся, сбитым с толку. Отвратительное ощущение беспомощности.       — Что я? Я даже не предлагаю нарисовать тебя обнажённым, — да Винчи откровенно насмехался, произнеся фразу так, будто это и было предложение, — хотя твоё тело стоит того, чтобы его запечатлеть.       — И ты ещё утверждаешь, что в твоих идеях нет ничего порочного, содомит? — не сдержавшись, процедил Риарио, хотя понимал, что любой его ответ — заведомо проигрышный. В таких спорах правота не имеет значения.       — Я художник. А если ты не способен отличить эстетический интерес от другого — проблема в тебе, а не во мне.       Эстетический интерес. Как же. Риарио стиснул пальцы на трости, запрещая себе спрашивать, сколько эстетического интереса было в том, как да Винчи стягивал с него рубашку, касался бесстыдно и жарко, прижимался губами к губам, — таким вопросом он только навредил бы себе самому.       Такой вопрос не стоит задавать на палубе, где в любой момент кто-нибудь может пройти рядом. Вообще не стоит задавать, потому что этим он только дал бы новый повод для издёвки или непристойных намёков.       Проблема — в да Винчи, который не понимает отказа. Не может оставить в покое.       — Как твои друзья терпят тебя? — пробормотал Риарио, почти не задумываясь, что говорит вслух. Эта мысль просто пришла вдруг в голову, бестолковая и бесполезная, как и всё, что он мог бы сейчас сказать.       То, что слова действительно прозвучали, он осознал, только когда да Винчи недоумённо переспросил:       — Что?       — Как они терпят тебя? — повторил он уже осмысленно. — Ты гонишься за исполнением своих прихотей, не замечая мнения и желаний других людей. Твоих близких можно только пожалеть.       Пожалуй, в это мгновение он искренне верил: находиться рядом с да Винчи — сродни проклятию.       (И сам он тоже немного проклят.)       Он ожидал в ответ смеха или, может быть, обстоятельного — или даже издевательского — разъяснения, почему его слова не приняты всерьёз, но прозвучало только краткое:       — Ошибаешься.       — В чём же?       Удивительно, но да Винчи промолчал. Как будто ему, который никогда не испытывал недостатка в словах, нечего было сказать?..