Не то, чем кажется

      После невнятно окончившегося разговора да Винчи оставил его в покое на некоторое время. Будто забыл о его существовании, насколько это возможно в ограниченном пространстве на борту. Или, скорее, увлёкся некой идеей, потому и проводил много времени в каюте, не ища чьего-либо общества.       Риарио испытывал облегчение, смешанное с досадой от того, что этот разговор вообще произошёл: ненужное напоминание об эпизоде, который он предпочёл бы выкинуть из головы. Ещё более ненужное — невольное признание в том, что он помнит и его это задевает.       Он понимал даже, почему задевает — но такое понимание ничуть не делало жизнь легче.

***

      Иногда Риарио беседовал с Нико: из всех людей на борту тот, пожалуй, был единственным кроме своего наставника, кто не выказывал к нему неприязни или безразличия. Да Винчи, когда увлекался очередной идеей, бросал ученика на произвол судьбы и ничему его не учил, по крайней мере, специально. А когда маялся от скуки или досады — тот уже сам предпочитал не попадаться ему на глаза. Разумно. Ища, чем занять время, юноша общался с многими. Риарио не раз видел его за разговором с простыми матросами — тот без особых затруднений находил с ними общий язык, помогал по мелочи, учился — например, вязать узлы.       Нико умел не быть назойливым и как-то угадывал моменты, когда Риарио расположен к общению (может быть, сказывался опыт с его непредсказуемым наставником), потому беседы с ним не оказывались в тягость.       Судя по всему, Нико уже получил неплохое образование — это Риарио замечал и раньше. Хотя, несомненно, на «Василиске» тот был менее расположен к беседам. Но потом была разбитая шлюпка, пустынный берег, путь через джунгли, голод и жажда, лихорадка, убившая половину из полутора десятка выживших матросов… Плен и ожидание смерти. Тогда Нико наговорил немало, о чём потом, наверное, пожалел — Риарио не напоминал ему об этом. Темы для разговора находились и без того.       Но как так вышло, что он согласился учить Нико испанскому — сам толком не понял. Как-то раз машинально процитировал пару фраз на этом языке, юноша не постыдился признаться в своём незнании, спросил сперва о переводе, потом о том, сильно ли испанский отличается от итальянского, трудно ли его изучить…       Ответ «не слишком» и был, наверное, его ошибкой.       Впрочем, почему ошибкой? Хоть Риарио не считал, что умеет учить, но такая попытка давала хоть немного разнообразия в безликих днях плаванья. И, может быть, не окажется пустой тратой времени (хоть то и имелось в избытке), как многие иные варианты времяпрепровождения. Так что он согласился преподать Нико несколько уроков испанского. И как уж пойдёт дело…       Очень не хватало книг. Как учить языку, не имея книг на этом языке? Нико попросил у своего мастера перо и бумагу — Риарио писал списки слов и небольшие тексты из тех, что когда-то затвердил наизусть настолько хорошо, что помнил до сих пор. Они сидели на палубе, если позволяла погода. В свою полутёмную каморку-каюту он не хотел никого пускать лишний раз, ревностно оберегая возможность уединения (к тому же плохое освещение мешало читать и писать), а прочие помещения вроде кубрика считал неподходящими для любых занятий, где нужно какого-то напряжение разума и сосредоточение — из-за людей, которые неизбежно там находились. Кое-кто из них был склонен задавать глупые вопросы, кое-кто просто слишком много шумел. Снаружи было спокойнее и свободнее.       Но уроки испанского на палубе рано или поздно не мог не заметить да Винчи, которому до всего было дело. Заметил, присмотрелся, удивился — но не возмутился, что его ученика чему-то учит другой человек. Более того, предложил располагаться в его каюте.       Нико, которому очевидно надоело, что ветер то и дело пытается вырвать листы бумаги из рук, а чернильница опрокидывается, согласился — прежде, чем Риарио успел сказать, что не считает это хорошей идеей, и тем более объяснить, почему.       (Потому что да Винчи до всего есть дело, а праздного интереса к своим не слишком-то успешным попыткам учить он не хотел.)       Впрочем, тут он оказался не совсем прав.       Нико освободил от разбросанных вещей прибитую к переборке койку-скамейку, притащил лампу — там они и устроились, в то время как да Винчи сидел, как и обычно, за столом, спиной к двери. Занимался своими делами, не обращая внимания на то, как Нико вполголоса твердит выученные слова (в некоторые моменты Риарио тоже предпочёл бы этого не слышать, потому что произношение юноши пока оставляло желать лучшего). Такой расклад всех устраивал.       Но, конечно, спокойствие никогда не длится долго. Весь его жизненный опыт говорил о том, и не было никаких причин, чтобы сейчас произошло иначе.       В этот день у да Винчи не задалась очередная попытка сотворить что-нибудь с бронзовой головой. Не то чтобы Риарио внимательно наблюдал за ним, но трудно было не заметить, что большую часть времени тот сидел, бесцельно вертя в руках то инструменты, то детали.       В конце концов художнику надоело, он перетащил стул и уселся напротив них, будто не заметив не слишком довольный взгляд, которым одарил его Риарио. Нико, путающийся в спряжениях неправильного глагола, так погрузился в попытки извлечь из памяти нужные формы (которые там были — по крайней мере, должны были быть, если он внимательно отнёсся к заданию с прошлого урока!), что сперва не заметил лишнего слушателя. Заметив же, смешался и замолчал. Тоже, надо полагать, считал своё произношение далёким от идеала или просто запутался.       — Может, не будешь сбивать Нико с мысли? — укоризненно покачал головой Риарио, хоть и полагал, что по-хорошему такое, пока ненавязчивое, присутствие не должно помешать ученику, если тот затвердил урок.       Да Винчи в ответ усмехнулся:       — Если мысль действительно прочно засела в голове, не так легко от неё отвлечь. И должен же я посмотреть, чему ты учишь моего ученика!       На взгляд Риарио, чтобы «посмотреть», вовсе не требовалось вмешиваться и вносить сумятицу в происходящее. Но «вносить сумятицу» — как раз то, что да Винчи делал чаще всего. В дела и события, в рассуждения и разговоры, даже в мысли…       В его мысли — в том числе.       Ответил он спокойно и без всякой насмешки:       — Ничему такому, чему ты не мог бы сам учить его.       При желании эти слова можно было бы счесть упрёком: мол, ты, наставник, недостаточно внимания уделяешь своему ученику, «мог бы» учить, но не учишь. Однако такая трактовка пришла ему в голову с запозданием; на самом деле он не собирался упрекать.       Да Винчи окинул их обоих быстрым и непонятным взглядом, чуть нахмурился, будто действительно счёл ответ обидным — однако через пару мгновений вдруг рассмеялся:       — Не мог бы. Мне не случилось изучать никакие языки, кроме итальянского и латыни. Всё не хватало времени, не доходили руки.       …к чему идёт дело, Риарио сообразил через несколько секунд: уже достаточно хорошо знал да Винчи, чтобы понять, что означает этот азартный блеск в глазах. И учить его испанскому он полагал весьма сомнительной идеей. (Но всё же испытывал некоторое удовлетворение от того, что хоть в чём-то превосходит флорентийского гения.)