Не то, чем кажется

      Глупо отрицать: он восхищался умом да Винчи. Пусть плодами этого ума зачастую были еретические идеи, но невозможно не восхищаться — яркостью воображения, остротой и точностью суждений, широтой кругозора, оригинальностью задумок и решений.       Потому он оказывался в каюте, которую занимал художник, чаще, чем было бы благоразумно — то есть, не только с Нико и испанским. (Надо заметить, что юноша подрастерял энтузиазм, так что до уроков дело доходило не так уж часто.)       Да Винчи, казалось, был рад его присутствию — потому, надо полагать, что порой его тянуло порассуждать вслух, а для того он нуждался в собеседнике более внимательном, чем бронзовая голова. Первой и главной «жертвой», конечно, оказывался ученик, но тот виртуозно ускользал от наставника, как только умозаключения становились слишком сложными, а иногда и заранее.       Риарио сбежать от рассуждений не пытался, пусть далеко не всегда мог воспринять их без возмущения и внутреннего недовольства. Порой вступал в споры, хотя некоторых тем избегал (не то чтобы это было возможно, если да Винчи действительно испытывал желание такую тему затронуть).       В этот раз он задержался после того, как Нико, не сумев рассказать список слов, отправился доучивать. Да Винчи в уроке не участвовал: хоть и заинтересовался испанским и исправно утаскивал списки и тексты, но в любой момент мог оказаться увлечён чем-то другим. Риарио теперь вполне понимал, почему тот до сих пор не выучил ни одного языка, кроме родного итальянского и латыни, без которой никак не обойтись.       Он в задумчивости перелистывал сборник притч, который Нико нашёл в каком-то закоулке в капитанской каюте (Бог знает, зачем там лазал и что искал на самом деле) и отдал ему. Книга оказалась изрядно потрёпанной и кое-где попорченной водой, но все страницы были на месте, так что она годилась для чтения. Неясно, почему тот не захотел прочесть её сам: может, ему хватало других занятий, может, решил, что графу она пригодится больше?..       Погрузившись в свои мысли, Риарио не замечал, что да Винчи отвернулся от стола и вот уже несколько минут смотрит на него почти неотрывно.       Когда, наконец, заметил — воцарившуюся тишину, в первую очередь, — то поднял глаза от книги, которую пока не начал читать, рассматривая гравюру на фронтисписе. Чего ожидать, он не представлял даже смутно: такое внимание могло завершиться хоть странной выходкой, хоть вопросом или монологом, а то и вовсе ничем.       В ответ на непонимающий взгляд художник попросил:       — Позволь нарисовать тебя.       — Ты полагаешь, мой ответ изменился? — с долей удивления отозвался Риарио: ему даже в голову не приходило, что может прозвучать такой вопрос. То, как в прошлый раз окончилось подобное обсуждение, не вызывало желания возвращаться к теме… но, надо полагать, да Винчи считал иначе. И вряд ли стоит этому удивляться.       — Не знаю. Но за недели плаванья я зарисовал уже, кажется, всё на борту «Стража», что стоит внимания... Кроме тебя.       Странное признание, к которому он не знал, как отнестись. Это не возмутительная ремарка про обнажённое тело или двусмысленность любого рода.       Он в задумчивости покачал головой, не подразумевая никакого ответа. Однако да Винчи, судя по всему, счёл его движение отрицанием:       — Серьёзно, Риарио, что тебе мешает? Тебе же не нужно будет ничего делать, просто некоторое время посидеть на месте. Ты и так каждый день торчишь на палубе без всякой цели!       Он в общем-то и тут, в каюте, сидел без всякой цели — осмысленная причина быть здесь удалилась четверть часа назад с невыученным списком слов. Даже странно, что да Винчи не указал и на это тоже. Но не указал — и к лучшему.       — Я уже говорил: мне ничто не мешает, кроме обыкновенного нежелания участвовать в твоих… — он немного помедлил, подбирая слово, и чуть не добавил «сомнительных», — развлечениях.       — Чем ещё бороться со скукой, если не развлечениями? Впрочем, то, что я хочу нарисовать тебя — это… — да Винчи чуть нахмурился, на удивление серьёзный, — не совсем желание развлечься.       — И что же тогда? — Риарио снова посетило странное ощущение, что разговор, который он не слишком хочет поддерживать, затягивает; нечто подталкивает отвечать тогда, когда стоило бы промолчать, пожать плечами и удалиться.       — Любопытство. Творческий порыв. Вдохновение. Ты ведь знаешь, что такое вдохновение, правда, граф? Только, — глаза художника вдруг сверкнули отчаянной злостью, — твоё вдохновение не в созидании, а в разрушении.       Риарио не отвёл взгляда, хотя произнесённые слова заставили что-то внутри болезненно сжаться на мгновение. Но не более того.       Он ведь и так это знал.       — Каждому своё, да Винчи, — ответил он тихо и более для самого себя, чем для собеседника. — Каждому своё. Оставь меня с моим разрушением — и поищи другую цель для творческих порывов.       — Нет. Ты…       …казалось, что он знает, что теперь должно прозвучать. «Рано или поздно ты разрушишь сам себя».       Он понимал это.       Да Винчи — тоже понимал, и оставалось полвздоха до того, как произнесёт вслух.       Он не хотел это слышать, но нет способа заставить проклятого флорентийца замолчать, когда тот вознамерился что-то сказать. Разве что…       Риарио устало усмехнулся:       — Полагаю, единственный способ добиться, чтобы ты оставил меня в покое — исполнить твою прихоть.       Собственные слова неприятно царапнули, потому что он, кажется, знал о ещё одной «прихоти» да Винчи — которую исполнять не желал никоим образом. Не увидит ли тот в этой его реплике то, чего там нет?..       — Ошибаешься, — снова сказал тот.       Риарио мог бы и теперь спросить: «В чём же?», — хотя никоим образом не считал, что ошибается. И не желал ввязываться в пустой спор, который неизвестно, к чему приведёт.       (Любой разговор с да Винчи мог вдруг оказаться шагом в неизвестность. В бездну.)       — Не думаю, но… Ладно, художник. Ты добился своего. Что теперь?       Да Винчи несколько мгновений смотрел на него со странным выражением в глазах, будто не зная, что делать с внезапно полученным согласием. Затем встряхнулся, как собака, вылезшая из воды, и махнул рукой в сторону кровати:       — Сядь сюда. Чтобы лучше падал свет.       Он быстро разложил, почти бросил на стол бумагу и карандаши, а потом с удивлением посмотрел на Риарио, который не сдвинулся с места. Вздохнул:       — Я даже спрашивать не буду, чем тебя не устраивает постель. — (Удивительно, подумал Риарио, что обошёлся без полупристойных ремарок.) — Хорошо, сиди где сидишь, только лампу поверни, чтобы лучше освещала лицо… да, вот так.       На том да Винчи умолк, но всего на пару минут.       — Несколько портретных набросков, Риарио… Может, тебе даже понравится результат? — снова то сложное сплетение интонаций, оттенков тона, акцент на некоторых словах — и у фразы появляется второе дно, она звучит, как речи искусителя. Но к словам не придраться. Ничего такого. — Знаешь, у тебя очень выразительное лицо. Не стану говорить «красивое», иначе ты опять заподозришь меня в дурном…       — Ты можешь рисовать молча? — с досадой поинтересовался Риарио, безуспешно пытаясь продвинуться в книге дальше первых строк. Но перегруженные оборотами фразы были невыносимо скучны, так что под болтовню художника он никак не мог на них сосредоточиться.       — Могу, но тогда ты будешь сидеть с каменным лицом, не давая мне возможности запечатлеть то изменчивое богатство выражений, которым тебя одарила природа. Или Господь, если хочешь.       — Да Винчи! — процедил Риарио угрожающе, чуть подавшись вперёд, будто намеревался вскочить и, если понадобится, донести свою точку зрения не только словами.       — Пожалуйста, сядь на место. Прислонись к стене, чуть откинь голову… да, вот так. Можешь закрыть глаза, если хочешь.       — Я вообще-то пытался читать, — пробормотал он, но не для того, чтобы спорить. Книга не заинтересовала его, так что он отложил её без всякого сожаления. Попытается в другой раз.       Сейчас же он действительно закрыл глаза, мимоходом подумав, что так можно и уснуть — если бы он плохо выспался ночью. Но сегодня сновидения были спокойными (редкий, если честно, случай), так что он хорошо отдохнул и вряд ли уснёт теперь.       Он не следил за временем; иногда да Винчи просил его повернуться или подвинуть лампу, но он не задумывался, часто ли звучат такие просьбы. Казалось только, что чем дальше, тем реже.       В конце концов, какая разница? День ото дня получалось, что ему нечем занять время, разве что молиться — снова и снова, о спасении ли, которого он недостоин, или об укреплении веры, или о том, чтобы Господь указал ему верный путь.       Он и сейчас начал проговаривать слова молитвы — неслышно, одними губами. Память послушно подсказывала строки, которые он не забыл бы, наверное, даже лишившись рассудка.       …как связующие нити для его жизни, которая разваливалась на части. Нечто постоянное и неизменное.       Но не обманывал ли он себя, убеждая, что молитвы не бесполезны и могут принести хотя бы успокоение?       — Ты молишься? — вдруг спросил да Винчи.       — А что?       — Нет, ничего, — отозвался он после секундной заминки. — Ничего. Я не хотел мешать тебе.       — Тогда стоило бы промолчать.       Ответа Риарио не получил, да и не нуждался в нём.       Ему не хватало чёток — из-за вмешательства он сбился со счёта. Но, с другой стороны, какое это имеет значение? Даже прочитай он Розарий целиком и без единого огреха, что это изменит?       Когда-то он посчитал бы, что молитва и исповедь непременно помогут ему.       Да, он слишком давно не был на исповеди… и с горечью осознавал, что даже будь у него возможность прямо сейчас войти в исповедальню — он не стал бы этого делать. Слишком остро ощущал разницу между тем, чтобы признать свои грехи перед самим собой и перед Богом — или перед другим человеком.       Он не хотел задумываться, что слова да Винчи о том, много ли общего между волей Господней и волей Ватикана, легли на благодатную почву его собственных сомнений. Ему уже не избавиться от этих мыслей.       Оставалось только молиться Богу о милосердии к заблудшему грешнику — даже если молитвы бесплодны и бесполезны.       Художник больше не задавал вопросов и даже не просил переменить позу. Плеск волн за бортом и шаги на палубе звучали приглушённо, создавая странное сопровождение к почти беззвучным строкам «Аве Мария», которые были полны не столько благочестия, сколько отчаяния. Иногда тихо шуршала бумага.       Наконец карандаш стукнул по столу, будто обозначая точку.       — Время. Нас ждёт очередной отвратительно однообразный, но необходимый приём пищи. Даже захоти я его пропустить — не удастся, Нико придёт и напомнит.       Нико действительно заботился о том, чтобы его наставник в своих «творческих порывах» не забывал о еде и сне. Кто знает, что было во Флоренции, но на борту корабля у него это неплохо получалось.       ...юноша пытался проявить такую же заботу и о Риарио, но, к счастью, был достаточно благоразумен (или, может быть, вежлив), чтобы не настаивать, когда граф указал ему на неуместность подобного порыва.       — Будешь смотреть? — окликнул его да Винчи, когда он, одним кивком подтвердив, что услышал насчёт еды, не сдвинулся с места. — Последний — самый удачный, я думаю.       Риарио подошёл, отчасти движимый любопытством, отчасти — безразличием. Если художник хочет, чтобы он посмотрел на результат его работы — хорошо, он посмотрит. Ведь если откажется, это, скорее всего, выльется лишь в очередное бесполезное обсуждение, почему.       Он подошёл к столу и остановился рядом. Определённо, перед долгим путешествием да Винчи хорошо запасся бумагой — и благоразумно оставил её на борту корабля, а не поволок с собой в джунгли. Будь иначе, у него давно кончились бы материалы даже притом, что листы он занимал от края до края, что рисунками, что записями — иногда они даже наслаивались друг на друга.       Сейчас, впрочем, он взял чистый лист: только в углу короткая нечитаемая фраза. Набросков было много. Некоторые — буквально несколько быстрых штрихов, ухваченное мгновение, некоторые — более подробно и тщательно исполненные. Риарио одновременно и узнавал, и не узнавал себя. В зеркало он смотрелся в основном для того, чтобы побриться, так что мало задумывался о том, как выглядит со стороны, как эмоции меняют его лицо. И тем более странно было видеть, как кто-то другой столь внимательно подмечает эти эмоции.       Несмотря на собственные слова о времени, да Винчи продолжил что-то чиркать на бумаге. На этом листе были фрагменты набросков. Сцепленные в замок руки, рядом — одна ладонь, свободно лежащая; закрытый глаз, линия плотно сжатых губ; шея — от воротника до челюсти, которая еле намечена несколькими штрихами. Именно по этому рисунку продолжал скользить карандаш. (Так, как могли бы пальцы по коже — мягко обводя кадык, нащупывая биение пульса…) Грифель переместился к вороту рубашки, обрисовывая складки ткани — и Риарио чуть не дёрнулся проверить, не развязан ли у него воротник, потому что на рисунке завязки болтались свободно и разошедшаяся ткань открывала кожу.       Нет, конечно.       А рисунок — не с натуры уже, а… по памяти? Эта мысль вызвала вспышку раздражения, но вряд ли стоило хоть словом, хоть жестом показывать свои эмоции.       — Сколь много скрывает одежда, — задумчиво пробормотал художник.       — Да Винчи! — резко окликнул его Риарио, вложив в короткий возглас всё своё возмущение, хоть никоим образом не собирался разъяснять его причины.       — Что? Извини, я задумался… об античных статуях.       …судя по тому, насколько рассеянным был его взгляд — мог и правда думать уже о неком далёком предмете. А мог — о непристойностях.       — Так, может, тебе стоило рисовать античные статуи и не донимать меня? — с досадой отозвался Риарио.       — Статуи не сравнятся с живым человеком.       Это не было непристойностью, но некий смутный оттенок тона заставлял усомниться в сказанном, заподозрить двусмысленность. Видит Бог, да Винчи давал для того достаточно поводов!       — Однако у статуй есть неоспоримое достоинство — они не будут возражать и спорить, что бы ты ни задумал.       В общем-то, в ответе тоже был оттенок двусмысленности, который Риарио допустил осознанно и почти намеренно. Такой оттенок, который, даже если будет замечен — недоказуем.       — Достоинство это или недостаток — ещё вопрос, — улыбнулся да Винчи. — И не смотри на черновики, ничего особо интересного в них нет, это… так. Тренировка. Самое удачное — вот, посмотри.       Для этого рисунка — на бумаге чуть большего формата — художник использовал не угольный карандаш, а некий красноватый материал. Риарио с трудом вспомнил слово: сангина. Откуда вообще знал, ведь он мало интересовался рисованием? Наверное, из какого-то из бесчисленных монологов да Винчи.       Он внимательнее всмотрелся в плавное сплетение линий: по сравнению с нарисованными углём эти казались более мягкими и, может быть, тёплыми. Не слишком уместное сравнение. В каком-то странном помрачении он замечал только контуры и штрихи, не в силах сосредоточиться на изображении в целом.       Пока, наконец, из рыжеватых линий не сложилась вдруг целостная картина. Не набросок, как прочие — нечто убийственно окончательное в своей завершённости.       Полуопущенные веки почти скрывают блеск в глазах. Чуть приоткрыты губы — будто с них готово сорваться тихое «Аминь». Лицо на листе — одухотворённое, но столь полное тоски и муки; страдание не исказило его черты, только довело до совершенства. Лицо человека, который потерял всё и живёт лишь потому, что даже в смерти не видит выхода.       Этот рисунок отличался от прочих, и вовсе не цветом линий. Настолько отличался, что Риарио не находил, что сказать. Будь это портрет другого человека, он бы только похвалил мастерство исполнения и через минуту забыл о том. Сейчас же ему отчаянно хотелось отрицать любое сходство между изображением и оригиналом — не хотелось верить, что кто-то может видеть его… таким.       Ведь это — правда, которой он не желал лишний раз смотреть в глаза.       Да Винчи первым нарушил затянувшееся молчание.       — Я не могу не замечать, насколько ты красив, Риарио…       То, как сейчас прозвучала эта фраза, не вызывало внутреннего протеста. Риарио попытался найти в себе праведное возмущение тем, что «да Винчи опять» — но не нашёл. Никаких эмоций не вызывало, что флорентийский развратник считает его красивым, и даже затуманенное хмелем воспоминание о том, что похожие слова уже звучали в этой каюте, сейчас не трогало чувств.       А тот продолжил говорить столь тихо, что нельзя было не усомниться, действительно ли хоть что-то было произнесено:       — …и насколько несчастен.       — Уничтожь этот рисунок. Уничтожь его, — зло и отчаянно потребовал Риарио. Стало тяжело дышать — будто внезапно вернулся приступ лихорадки.       — Почему?       …потому что на нём — правда. Та, которая не должна остаться на бумаге. Которую никто не должен был увидеть.       Он не мог произнести это вслух.       В эти мгновения проклятый художник имел над ним власть, о которой, наверное, и не догадывался. Смятение, охватившее его, было столь полным, что не давало говорить, лишало возможности сопротивляться; ощущение беспомощности порождало гнев, но тот почти мгновенно затухал, потому что даже на гнев не оставалось сил. Как будто всё, что он когда-либо совершил и пережил, обрушилось на него в один момент — непрошенная возможность увидеть себя со стороны разрушила то, что он — и так почти безуспешно — пытался собрать из осколков.       А мысль, что да Винчи мог хотя бы мимолётно увидеть то же, что и он сам, мучительно выворачивала душу наизнанку.       Тот снова первым прервал молчание. Заговорил тихо и без (само)уверенности, которая обычно сопровождала его слова и действия:       — Позволь мне…       Он не закончил фразу, словно сам не был уверен, что собирается просить.       Риарио знал, что должен прервать его, не дать договорить. Потому что в той душевной слабости, в которой он пребывал, он не сумеет отказаться, позволит… что бы ни было произнесено. Он не задумывался даже, что это может быть, просто не хотел ничего слышать.       — Уничтожь рисунок, — снова потребовал он (слова царапнули мгновенно пересохшее горло), потому что это было единственным, что мог сейчас сказать.       Да Винчи поднял голову от листа, посмотрел пристально и внимательно — Риарио не встретил его взгляд, но и не отвернулся. На краткий миг показалось, что художник знает о его смятении, догадывается о его природе…       …но не станет это использовать.       Тот улыбнулся задумчиво и мягко:       — Я отдам его тебе. Делай с ним, что хочешь.       Спокойно, осторожно и неторопливо он свернул лист и протянул ему. Риарио принял «свиток» (чересчур резко сжатые пальцы смяли край бумаги) и застыл, сомневаясь, что дальше: он действительно хотел уничтожить портрет, но делать это перед тем, кто его сотворил… что-то не позволяло.       — Я могу ещё что-нибудь сделать для тебя? — тихо спросил да Винчи, опуская взгляд на сцепленные в замок руки, лежащие поверх угольных набросков.       …на краткое мгновение пришло смутное, еле уловимое ощущение покоя и понимания.       Иллюзия. Это не могло быть ничем, кроме как иллюзией и самообманом, а права на самообман он уже тоже лишился.       Риарио молча покачал головой.