Не то, чем кажется

      Это уже входило у него в привычку — избегать общества да Винчи после того, как очередной разговор уходил в странную и нежелательную сторону.       Срыв, причины которого он сам до конца не понимал, остался без последствий. Хотелось бы сказать, что и незамеченным, но невозможно было уверить себя в этом после всего, что сделано и сказано… Да Винчи заметил — хоть что-то. Однако, на удивление, единственное, что сделал по этому поводу — на следующий день мимоходом спросил:       — Ты в порядке?       — Да, не стоит беспокойства.       Не менее удивительно — что удовлетворился таким ответом, правдивым только в том, что Риарио действительно считал, что его проблемы касаются только его самого.       «В порядке» он не был.       Ему требовалось время, чтобы вернуть себе хоть подобие душевного покоя, и на этот раз не потому, что художник оскорбил его, задел очередным богохульством или издёвкой. То, что вывело его из равновесия, было одновременно сложнее и проще.       Не оставляло смутное ощущение, что нечто сдвинулось в отношениях между ними, хочет он того или нет. Но он не мог понять значение этого, не мог даже определить для себя, а о чём, собственно, речь. Потому предпочитал об этом не думать. (Только раз, на границе сна и яви, всплыла искра неблагоразумного любопытства: а да Винчи что мог бы тут сказать?)       Что касается злополучного рисунка — порвать или сжечь так и не поднялась рука, но хранить его Риарио не желал. Он бросил его за борт: пусть вода размоет линии, морская соль разъест бумагу, и не останется ни следа, ни памяти. Аминь.       Молитвы приносили успокоение только отчасти. Он отчитывал Розарий, размышляя о тайнах, как и подобает; и с тем мыслями возвращался в прошлое, к годам, проведённым при монастыре, когда он не знал ещё, кто его отец, когда его судьба не была определена.       Когда начался тот путь, что привёл его к нынешнему дню? Риарио не находил и ответа, как не видел выход из тупика, в котором себя ощущал.       Он мог только вернуться назад — что значило «в Ватикан» — но выходом это не станет. Хотел ли он вернуться? Имели ли его желания хоть какое-то значение?       (Да Винчи, наверное, заявил бы, что только желания и имеют значение, и это снова звучало бы, как непристойное предложение. Или, быть может, обошёлся бы тем, чтобы посоветовать хоть раз прислушаться к своим желаниям. Для разнообразия.)       Риарио находил весьма странным, что, не желая сейчас общаться с художником, порой ловил себя на мыслях о том, что тот мог бы сказать в ответ на его рассуждения. Тем страннее — поскольку то, что сейчас донимало его, он произнёс бы вслух разве только разговаривая во сне, но ни в коем случае — в ясном сознании. Ни в коем случае не стал бы это ни с кем обсуждать, и тем более с да Винчи.       Это, может быть, и было одной из причин, по которой Риарио предпочитал не видеться с ним. Опасение сказать что-нибудь ненароком, оговориться — и тем дать заподозрить всю глубину своего душевного смятения, которую он уже перестал отрицать, лишь пытался скрыть.       Если это вообще возможно.       Через несколько дней да Винчи как ни в чём ни бывало постучался в его закуток-каюту со словами:       — Думаю, можно наконец снять повязку. Она ведь уже чертовски надоела тебе, не так ли?       Как будто и не заметил, что последнее время граф избегал его общества. Или заметил, но не придал значения.       Или заметил, придал… и решил, что лучше будет не напоминать об этом.       — Не сквернословь, — укоризненно покачал головой Риарио, хотя сильнее хотелось укорить в бесцеремонности.       — Напомнить, как сквернословил ты сам, когда мы тащились через эти чёртовы джунгли?       Можно не сомневаться, на этот раз упоминание черта было намеренным. Потому что кое-кто жить не может без провокаций.       — Учитывая, что большую часть времени я был без сознания или в бреду, не могу отвечать за то, что тогда говорил, — Риарио усмехнулся, надеясь, что это выглядит достаточно естественно.       (…наверное, да Винчи действительно хотел напомнить только о том, что сказал, и только потому, что к слову пришлось; но получилось, что напомнил о другом — о том, что Риарио не бросили там, хотя он был обузой, а их сотрудничество — временным и шатким.)       — Оправдания? — да Винчи ответил похожей усмешкой. — Ладно, принимается. А что тогда насчёт того раза, когда… — тут он замолчал на пару секунд, после чего покачал головой: — Ладно, не важно. Надо заняться повязкой, а беседу о сквернословии предлагаю продолжить позже.       — Пожалуй, воздержусь, — машинально ответил Риарио.       Его сейчас более занимала попытка не задумываться, какое «когда» имел в виду проклятый флорентиец — он подозревал, какое, потому что в трезвом рассудке за собой сквернословия не помнил, — и… почему не стал договаривать до конца.       Даже после вполне мирного — хоть и недлинного, — разговора у него не возникало желания лишний раз вести беседы с художником. Сохранять молчание казалось… спокойнее и безопаснее.       Однако несмотря на это вышло так, что он снова оказался в каюте да Винчи — причём без Нико и испанского. В общем-то, пришёл он сюда только потому, что в прочих местах было хуже. Ветер и моросящий дождь отбивали всякое желание оставаться на палубе сверх необходимого, в его каюту-каморку ветер задувал под особо удачным углом, и сквозило так, что врагу не пожелаешь; в капитанской каюте заседали беспутный Веспуччи с не менее беспутным Зороастром и Нико (не совсем беспутным, но в такой компании…), в прочих местах — матросы. Он же хотел покоя. Да Винчи, погружённый в работу, не замечал его. А если и замечал, то ему всё так же больше требовался слушатель, не важно, сколь внимательный, чем собеседник.       Или, может быть, он понимал, что Риарио не расположен к беседе. И даже не только понимал — принимал во внимание.       На данный момент, впрочем, ему и слушатель нужен не был. Он возился то с бумагами, то с шестерёнками, не замечая ничего вокруг; даже из-за стола, как бывало порой, не вскакивал.       Риарио из-под полуприкрытых век наблюдал, как слегка покачивается лампа над столом, как неровные отсветы ложатся на небрежно перехваченные бечёвкой волосы художника, желтоватые листы бумаги, блестящую поверхность бронзовой головы и куда более тусклую кружку рядом…       Он задремал, сидя на сундуке, а проснулся от того, что нечто с громким стуком упало на пол. Открыл глаза — жестяная кружка подкатилась к его ногам.       Реальность покачнулась и накренилась настолько, что ему показалось, будто он всё ещё спит. Кружка покатилась в обратную сторону, пока не врезалась в сапог сидящего у стола да Винчи, который не обратил на это никакого внимания.       — Художник! — окликнул его Риарио, но ответа не получил.       Он поднялся на ноги, придерживаясь за переборку, и шагнул в сторону стола. Повысил голос:       — Да Винчи! — и тряхнул того за плечо. А через мгновение был вынужден в него вцепиться, потому что корабль снова качнуло.       Что ж, по крайней мере, внимание он привлёк. Флорентийский гений поднял голову от страниц блокнота, полных непонятного шифра и странных схем, и раздражённо бросил:       — В чём дело?       — Качка усиливается, — отметил очевидное Риарио (хотя очевидным это, судя по всему, было здесь только для него). Он теперь опирался на край стола, потому что цепляться за плечо да Винчи хотелось меньше всего. — Похоже, что «Страж» входит в шторм. Правда, команда сообщила бы…       Да Винчи наморщил лоб:       — Кто-то заглядывал. Но я был слишком занят, чтобы отвлекаться! — (Однако, заметил Риарио, лампу закрепил — наверное, потому, что блуждающий свет ему мешал. Но притом — не задумался, в чём вообще дело. Поразительный образ мыслей.) — Шторм… не вовремя, как же не вовремя, — нервно пробормотал он и резко вскочил на ноги: — Риарио, помоги мне убрать бумаги и инструменты!       Слишком поспешно сдвинутый стул опрокинулся; да Винчи же подхватил со стола бронзовую голову и заозирался, выискивая, куда её засунуть.       — В сундук, — подсказал Риарио. Прикрученный к полу сундук, определённо, был достаточно надёжным местом, чтобы сложить туда всё, что не закреплено… Мысли сказать проклятому флорентийцу самому разбираться со своим барахлом в этот момент даже не возникло.       Хотя пытаясь собрать уже разлетевшиеся по полу бумаги, он всё-таки задумался, зачем это делает. Не его проблема. Да Винчи сам виноват, что пропустил мимо ушей предупреждения. Чем таким важным он был занят? Вот пусть и…       Качка становилась всё сильнее, и всё труднее было сохранять равновесие. Он уже чуть не упал, запнувшись о стул; да Винчи перемещался по каюте быстро и хаотично, пытаясь не только убрать бумаги, но и сохранить в них некий загадочный порядок, так что то и дело выхватывал что-то прямо у него из рук, бросал на стол, откуда оно снова улетало на пол.       Бессмыслица. Риарио хотел шагнуть к двери и оставить да Винчи самого разбираться со своим хаосом. Но вместо того пол ушёл из-под ног, он отшатнулся в противоположную сторону, снова споткнулся об опрокинутый стул и ударился бедром о край стола. Несколько мгновений относительного покоя — и «Страж», преодолев гребень волны, рухнул в бездну.       Риарио, кажется, рухнул вместе с ним. Если бы не травма, последствия которой всё ещё давали о себе знать, он, может быть, устоял бы на ногах — но резкое движение неприятно отозвалось в ноге, он пошатнулся и упал, понимая, что его ожидает удар о переборку.       …но вместо того оказался лежащим на кровати. А также на разбросанных там картах и на да Винчи. Тот успел схватить его за вскинутую в попытке удержаться руку и дёрнуть к себе.       В голень будто вогнали раскалённый гвоздь; он не смог сдержать стон, а в глазах потемнело. Несколько мгновений он, ошеломлённый болью и падением, приходил в себя. Мысли в голове метались быстро и сумбурно; значила ли столь сильная боль то, что повязку стоило ещё оставить на месте? Может ли быть так, что он снова повредил ногу?..       — Надеюсь, сейчас ты не будешь требовать, чтобы я к тебе не прикасался? — поинтересовался да Винчи с долей насмешки. — Вряд ли удар о стену был бы предпочтительнее.       — Как знать, — пробормотал Риарио наполовину машинально. Он неловко приподнялся, под ладонью порвался лист бумаги; он весьма смутно понимал, что пытается делать — хоть что-нибудь, чтобы не наваливаться на проклятого художника. (Не чувствовать сквозь рубашку тепло тела, не…)       Сесть и притом не свалиться с кровати ему, как ни странно, удалось. Корабль качало, словно пьянчугу, который шатается от стены к стене проулка по дороге из трактира домой.       Да Винчи кое-как сгрёб карты в кучу и отодвинулся на освободившееся место. Хмыкнул:       — Уборку, полагаю, на этом можно считать законченной.       — Если так, мне пора вернуться к себе.       Риарио не знал, зачем это сказал. То, сколь сильной была качка, грохот бури, шум ветра — всё это намекало, что лучше не делать лишних движений. Шторм набирал силу — будто гнев Господень обрушился на корабль. Людям сейчас снаружи не место.       Да Винчи считал так же. Ухватил его за запястье, воскликнул сердито:       — Не дури, куда ты собрался? Если выйдешь из каюты — тебя просто смоет за борт!       Риарио стряхнул его руку, но особого раздражения эта бесцеремонность уже не вызывала. Он ведь и сам считал, что на палубе ему делать нечего. (А беспокойство да Винчи выглядело вполне искренним… странно было думать об этом.)       — Может быть, эта перспектива не столь и плоха по сравнению с тем, чтобы оставаться в твоей постели? — хмыкнул он. Тут ещё имелась койка у стены, которая чаще служила как полка, чем по прямому назначению — но с тем, сколь узка она была, при такой качке падение с неё выглядело неизбежным.       — Чем тебя не устраивает постель? Весьма удобная и мягкая…       «Меня не устраивает компания», — мог бы насмешливо сказать Риарио, но не успел. Да Винчи внезапно посерьёзнел:       — …Но выспаться нам сегодня вряд ли удастся.       Риарио мысленно согласился с ним.       Когда корабль швыряет, как скорлупку, по волнам, и можно надеяться только на милость Господню — не до спокойного сна. Сейчас он не настолько устал, чтобы отключиться несмотря ни на что; после крушения «Василиска» в шлюпке тоже было не до сна… но на третьи сутки стало всё равно, он только сказал Нико следить за горизонтом — и уснул, положив голову на колени Зите.       Не стоило сейчас об этом вспоминать.       …всё, что было после того шторма и до обратного пути из Теночтитлана* — не начала пути, а дня, когда он очнулся от лихорадки, — порой казалось ему дурным сном.       Он убил Зиту своими руками. Сам похоронил её и прочитал над могилой заупокойную молитву. Он проливал кровь, свою и чужую, в языческом ритуале, чуть не был принесён в жертву, шагнул в бездну и горел в аду лихорадочных видений.       Он пытался забыть об этом — обо всём, — ради иллюзии душевного покоя. Но даже иллюзии он не заслуживает.       Даже…       — Эй, Риарио? Что я такого сказал, что ты предпочёл немедленно сбежать в свои мысли?       — Ты слишком высокого о себе мнения, — он вымученно улыбнулся краем губ. — Но на самом деле — не являешься причиной всего, что происходит рядом с тобой.       — Что же тогда причина?       — Память.       Он сразу пожалел об этой капле откровенности, потому что не хотел о том говорить. Не сейчас. Может быть, вообще никогда.       Однако Да Винчи больше ничего не спросил: только на мгновение показалось, что вот сейчас задаст вопрос, на который ответа не получит — но вымотает собеседнику нервы, добиваясь его. Сказал после недолгого молчания:       — Я погашу лампу.       Правильная мысль. Не хватало только, чтобы из-за качки расплескалось и загорелось масло.       Несмотря на то, что у него никаких травм не было — ему тоже уже трудно оказалось устоять на ногах. Однако, держась за переборку, он добрался сперва до стола, а потом и обратно к кровати.       Сел, опираясь спиной на изголовье, и неподвижно уставился в полумрак.       Риарио попытался устроиться удобнее. На самом деле кровать была неплоха — да что там, куда лучше многих других мест, где ему случалось спать. Узкая койка в келье или темнице, дно шлюпки с плещущейся водой, земля или голые камни… Нет, постель в таком сравнении явно выигрывала, несмотря даже на шебуршащие листы карт вместо подушки. (Подушка тут, наверное, когда-то была. Но канула в хаосе бытия да Винчи.)       И скажи он, что его не устраивает компания — это было бы ложью. Мысль остаться в полутёмном закутке-недокаюте в одиночестве вызывала чувство, слишком похожее на страх.       Время тянулось медленно, сочилось, как густеющая кровь из раны на мёртвом теле. Короткие вспышки молний порой вырывали из полутьмы очертания предметов, причудливые и обманчивые формы, в которых мерещились демоны и чудовища. Но худшие чудовища поджидали его, стоило опустить веки, так что Риарио лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок и иногда бросая короткие взгляды на да Винчи. Тот всё так же опирался спиной на изголовье и не шевелился; столь полная неподвижность казалась неестественной для его энергичной натуры.       — Риарио, — вдруг позвал он вполголоса. — Ты не спишь?       Вопрос, наверное, был задан лишь затем, чтобы что-нибудь сказать; или он действительно не разглядел без света, открыты ли у соседа глаза?       — Не сплю, — ответил Риарио. Добавил про себя «И что-то мне подсказывает, что скоро об этом пожалею», хотя досада была по большей части наигранной.       Да Винчи не спешил со следующей репликой; за шумом ветра и скрипом досок было слышно его дыхание, ровное и тяжёлое. Краем глаза Риарио видел, как он дёрганым движением запустил пальцы в волосы; откинул голову, упираясь затылком в переборку. Сказал наконец с явным усилием:       — Я не могу не думать о бездне, от которой нас отделяет только дерево корабельного корпуса.       — Однако ты можешь хотя бы не говорить о ней, — нахмурился Риарио, потому что считал такое напоминание настолько лишним, насколько вообще возможно. Станет ли легче, если такую мысль разделить на двоих? Он в том очень сомневался. Добавил, хоть колебался до последней секунды, не лучше ли промолчать: — Прошу тебя, не нужно.       — Да. Я понимаю, — через несколько мгновений отозвался да Винчи и затем умолк, снова погружаясь в неестественную неподвижность, в которой только звук затруднённого дыхания выдавал, что здесь рядом живой человек.       И тем резче и неожиданнее в темноте всплыли слова:       — Всё не может закончиться так… бездарно.       — Всё и всегда заканчивается бездарно.       — Ты неправ, — горячий вздох неожиданно близко. Неожиданно много эмоций в голосе; слишком много страсти — но не той, греховной. — Не можешь быть прав, иначе… зачем? — на выдохе, невнятно закончил да Винчи.       Он боится — осознал Риарио. Боится признать, что ничего не может сделать, что находится в руках Божьих, и только на милость Божью остаётся уповать. Для того, кто отрицает высшую волю, кто привык всегда полагаться только на свои силы, достигая возможного и невозможного, — наверное, действительно страшно. Риарио понял это — но также понял, что не станет облекать угаданное в слова. Он не умеет утешать, так что просто помолится за них обоих.       Он сам тоже испытывал страх, но… может быть, Господь ещё не оставил его. От этой мысли становилось немного легче.       Раз за разом беззвучно повторяя слова молитвы, Риарио всё-таки уснул.