На коленке

Мидорима нехотя выбирается из-под тонкой простыни, проснувшись за пять минут до звонка будильника. За это время он успевает нашарить рукой очки, отключить так и не прозвучавший сигнал подъема и посмотреть благоприятное предсказание Оха Аса. Уже время вставать, а Такао еще спит, раскинувшись на полу, покрытом циновкой — за ночь он скатился с футона в обнимку с подушкой, придвинувшись на полметра ближе к ничего не подозревающему Мидориме. Случайно, конечно, в этом Мидорима не сомневается. С его зашкаливающей энергичностью беспокойный сон совершенно нормальная вещь. Взгляд задерживается на умиротворенном лице и Мидорима замирает на полпути к сумке с вещами, заслоняя собой почти весь блеклый утренний свет, проникающий сквозь не зашторенные окна. Такао уткнулся носом в подушку, и его щека кажется нежно-розовой, почти персиковой в предрассветных лучах. Рот чуть приоткрыт, тонкие брови едва заметно сошлись к переносице, а острые стрелки ресниц чуть подрагивают в такт мерному дыханию. Кажется, ему снится что-то хорошее. Мидорима отмахивается от странных мыслей и зовет: — Такао, просыпайся, через пятнадцать минут пробежка. Такао охрипшим ото сна голосом бормочет ругательства, зарывается в подушку еще глубже и показывает на пальцах «пять минут». Как приверженец пунктуальности с уклоном в занудство, Мидорима просто отбирает обслюнявленную подушку и хмыкает, когда Такао наконец-то открывает глаза и сонно щурится. — И тебе доброе утро, Шин-чан, — зевая, тянет он. — Что там у нас: потоп, извержение вулкана или другое стихийное бедствие? — Хуже, — убежденно хмыкает Мидорима, думая о предстоящей пробежке по пляжу и кроссовках, противно увязающих в песке. Такао только вздыхает, жалостливо и обреченно, и выпутывается из едва ли не узлом завязавшейся простыни. Глядя на острое плечо, выглядывающее из ворота растянутой футболки, а потом и обтянутую черной тканью трусов задницу, Мидорима думает, что это самое хуже уже наступило. У Мидоримы Шинтаро все очень, очень плохо. *** Для Мидоримы так и остается загадкой, когда это Такао успел подсуетиться и отхватить единственный номер для двоих, хотя остальные селились по трое. В причине он не сомневается — возможность доводить Мидориму двадцать четыре часа в сутки Такао упустить не мог. Впрочем, жаловаться все равно не на что: комната ближе остальных к душевым, пусть маленькая и немного запущенная, но с окнами, выходящими на теневую сторону, и это самый большой ее, перевешивающий все недостатки, плюс. Главным минусом, собственно, был фактор от комнаты не зависящий — Такао Казунари. С ним пришлось смириться уже давно. — Шин-чан, ты ведь уже размялся?! Такао орет через весь зал, хотя Мидорима специально отошел подальше, к противоположному кольцу, и только бросал на напарника редкие косые взгляды. Впрочем, это его не спасает. Тот смотрит вызывающе и нагло, так, что сразу становится понятно: не отстанет. Мидорима со вздохом бросает мяч и подходит, зная, что обречен. До самой тренировки еще полчаса, и за это время на нем успеют с лихвой отыграться за утреннюю побудку. — Будь добр, подержи меня за ноги, мне нужно качать пресс. — Это не входит в нашу разминку, Такао. — Зато входит в мою утреннюю зарядку, которую я не успел сделать. — Все из-за твоей безалаберности, — сообщает ему Мидорима, но покорно усаживается на маты. — Да-да, Шин-чан, я слышал это уже тысячу раз, — смеется Такао, закидывая руки за голову. Мидориме ничего не остается, кроме как сжать коленями его ступни и придерживать руками за икры. Ладони мгновенно потеют, стоит прикоснуться к разгоряченной коже, под которой ходуном ходят крепкие рельефные мышцы. Смотреть на сосредоточенное лицо Такао просто невыносимо, поэтому Мидорима пялится на подвижные острые колени. На правом небольшой синяк и царапина, то ли с прошлой тренировки, то ли со вчерашнего похода на пляж. Такао, как ребенок малый, забирался на плечи к Кимуре-сану и прыгал в воду с радостными криками, такими, что даже заплывший подальше от суеты Мидорима не мог не заметить это безумие. — Все. Шин-чан, твоя очередь, — между вдохами говорит Такао, раскрасневшийся и сияющий, как начищенная монета. — Это не входит в план моей разминки, — припечатывает Мидорима, быстро убирая руки и вскакивая на ноги. Скорее бы пришел тренер, думает он, нервно поправляя очки и не глядя на хитро лыбящегося напарника. — Не знал, что Шин-чан умеет лениться. Вот так открытие… Мидорима делает глубокий вдох, медленно выдыхает, прекрасно понимая, что это провокация. И все равно ведется, чертыхается и усаживается рядом с Такао. — Твоя помощь не нужна. — Мне не сложно, Шин-чан, — елейно убеждает его Такао, быстро перебираясь к ногам, усаживаясь на кроссовки и укладывая ладони на колени. — Давай очки подержу, сползут ведь. Сердце пропускает удар, и Мидорима только неимоверным усилием воли не подскакивает, как ошпаренный. Он ненавидит чужие прикосновения, нарушение личного пространства и физические контакты. Исходя из вышеперечисленного он должен бы ненавидеть Такао, но горячие пальцы на коленях вводят в полнейший ступор. Мидорима послушно отдает очки и чувствует себя еще более беззащитным. Он механически выполняет упражнение, просто закрыв глаза и пытаясь медитировать. Пару раз Такао возится, перекладывает руки на коленях, и Мидорима чуть не сбивается со счета. Когда Мидорима останавливается и открывает глаза, то сильно об этом жалеет: лицо Такао всего сантиметрах в десяти, он нагло уложил локти на чужие колени и подбородок на них же. От задумчивого взгляда серых глаз становится нехорошо, и он сталкивает с себя Такао, попутно отбирая очки. С ними он чувствует себя уверенней, но все равно заметно вздрагивает, когда Такао смешливо проговаривает: — А вот это было грубо, Шин-чан. *** — Извини, ты не в моем вкусе, — чинно сказал Мидорима, едва удостоив девушку взглядом. Та промямлила что-то себе под нос, сбивчиво извинилась и шмыгнула за угол, откуда юрко выскочила навстречу минуту назад. — Шин-чан, это было грубо, — насмешливо прокомментировал Такао, который даже не успел оставить их наедине — так неожиданно прозвучало признание. Впрочем, не факт, что будь у него такая возможность, он упустил бы шанс сунуть нос в дела Мидоримы. — Я просто сказал правду. — А Мико-чан ты сказал: «У меня нет времени на отношения». Тот вариант был лучше. Мидорима задумался, вспоминая, о ком это говорит Такао. Сакамото Мико, староста параллельного класса, они пересекались пару раз на собрании комитета здоровья. Там же с ней познакомился и Такао, который отчего-то звал ее по имени, привычно забив на правила приличия. Сакамото подстерегла его так же, не учтя, что рядом с Мидоримой постоянно крутится Такао, так что тот стал свидетелем очередного отказа. Кажется, это случилось на прошлой неделе. И, наверное, у Мидоримы было хорошее настроение, раз уж он так сказал. — У нее были длинные волосы. — Так тебе нравятся длинноволосые? Или все-таки с грудью третьего размера? Мидорима только бросил недовольный взгляд на Такао, понимая, что отговариваться или спорить бесполезно. Такао все уже для себя понял, набросал в уме примерный план, как использовать полученную информацию, и говорить ему что-то значило ввязаться в дальнейшее обсуждение. — Нужно было соглашаться тогда, Мико-чан красивая девушка, и умная. — Вот сам и соглашайся, мне нет дела до таких глупостей. Его слова прозвучали слишком резко и поспешно, но Мидорима ничего не мог с собой поделать: он правда не понимал, почему все вокруг будто с ума посходили со своей любовью. Девчонки, отношения, свидания и милые переписки, секс, в конце концов — ему это не интересно. Времени и без того не хватало на школу, баскетбол и увлечения вроде музыки, а тут еще такая подростковая ерунда. Мидорима гордился тем, что выгодно отличается от сверстников холодной головой и интеллектом. — Разве любовь — это глупость? — Полная. Это все переходный возраст, гормоны и дурной вкус. Такао громко рассмеялся, закинув руки за голову и демонстративно потянувшись. — Посмотрим, что будет, когда ты влюбишься, Шин-чан. Придется брать слова обратно, знаешь ли. — Не говори ерунду, Такао. Хитрый прищур и улыбка, не предвещающая ничего хорошего, неожиданно крепко врезались в память. Он еще не раз вспомнит этот разговор после и засомневается, не проклял ли его случаем Такао. *** С каждым днем Мидорима все сильнее верит в то, что проклял. Потому что никогда еще физиология не доставляла ему столько проблем. И Такао, ничего особенного не делая, — он просто тренируется, ест, пьет, спит, моется в душе и умирает после тяжелого дня вместе с Мидоримой — переплевывает самого себя. Мидорима стремительно сходит с ума, подхлестываемый неожиданно напомнившим о себе подростковым организмом, гормонами и непонятными желаниями. Он старательно не подает виду: ведет себя как обычно, не избегает общества Такао, разве только ходит в душ в одиночку, в самое непопулярное у постояльцев время. После дня тренировок обычно хочется только умереть, но стоит ему хоть немного расслабиться, как в голову пробираются всякие разные эпизоды. При желании из них можно составить обучающее видео в жанре эротика. Такао, без смущения задирающий форменную майку и вытирающий вспотевший лоб прямо посреди игры. Часто вздрагивающий плоский живот — вдох-выдох, стекающие по нему капли пота и резинка трусов над немного сползшими шортами. Мидорима и хотел бы напомнить Такао, что по правилам форменная майка должна быть заправленной в шорты, но голос ему отказывает. Такао, запрокидывающий голову и пьющий воду из бутылки так жадно, что треть стекает по подбородку за шиворот. А Мидорима только и может, что смотреть на дергающийся в такт громким глоткам кадык и тяжело сглатывать набежавшую слюну. Такао, устало валящийся на застланную еще постель, обнимающий подушку и умоляющий Шин-чана раздеть его, «потому что трупы не могут снимать с себя одежду». Конечно, Мидорима не касается его и пальцем, но картинка вырисовывается так ярко, что засыпать приходится со стояком. Такао, раз за разом перекатывающийся ночью все ближе и вскоре уже сопящий почти под боком. Мидорима за несколько дней привыкает просыпаться еще на пять минут раньше и просто смотреть на тихого, сладко спящего Такао. Утренний стояк казался бы совершенно обыденной вещью, если только не усиливался бы за эти чертовы пять минут. Такао, легко разгребающий воду брассом, с подгоревшей на солнце розовой спиной, кажется прирожденным пловцом. Стоит Мидориме расслабиться, как он подныривает и хватает за лодыжку, тянет вниз. В первый раз Мидорима визжит, как девчонка, и это оценивает весь ржущий состав Шутоку. Потом Мидорима целый вечер смотрит на совершенно обычную ногу, только щиколотка почему-то горит огнем. Такао, едва не блюющий от нагрузок на тренировках, бегает к автоматам с напитками, хотя Мидорима ему не приказывает и даже не просит. Но принимать из его рук ледяную запотевшую баночку с любимым супом приятно, и пару раз Мидорима отвечает тем же. Такао любит холодный кофе без сахара. Такао, дающий удивительно точный пас, выглядит сосредоточенным и все еще чем-то недовольным, а Мидориму прошибает пот. Мяч ложится в руки так, будто был там с самого начала, и это позволяет Мидориме полностью сосредоточиться на броске. Такое тесное взаимодействие пугает, ему приходится учиться доверять и не удивляться тому, что тоже чувствует каждое движение и взгляд, как свои. Почему эти эпизоды начинают значить так много, Мидорима не знает, но рад, что на площадке отвлекаться на это некогда. И Мидорима, который каждый вечер в душе устраивает эротический киносеанс со все добавляющимися мелькающими кадрами, пытается поставить себе правильный диагноз. *** Он в очередной раз думает, что точно болен, выныривая из воспоминаний и глядя на влетевшего в комнату Такао. Тот только из душа, с влажно липнущими к чистому лбу волосами и полотенцем на шее. Мидорима специально помылся сразу после тренировки, каким-то чудом ускользнув от Такао и чуть не опоздав на ужин. Ему катастрофически не хватает одиночества, тишины и дрочки. Последнего не хватает особенно, хотя он никогда не нуждался в ней настолько сильно и часто. Он демонстративно утыкается носом в книгу и пытается продолжить чтение. Иероглифы скачут перед глазами, меняются местами, строками, смыслами — суть прочитанного ускользает от Мидоримы так же, как получасовая почти-гармония. Кажется, с приходом Такао воздух в комнате теплеет градусов на двадцать, и Мидориме становится жарко. Такао успевает кинуть мокрое полотенце в ворох своих вещей, не глядя забросить зубную щетку и гель для душа в сумку, кажется, даже немного покрутиться на месте, а Мидорима так и не переворачивает страницу. От желания высказать все, что он думает по поводу недисциплинированности и разбросанных по комнате вещах, ощутимо чешется язык, но Мидорима молчит. Мысли в голове путаются, и он не уверен, что сможет собрать их воедино. Он раздраженно откладывает книгу, забыв даже вложить закладку, и садится. Читать лежа было неправильно, но в комнатушке, где не стояло даже кроватей, только один-единственный встроенный шкаф, письменных столов со стульями предусмотрено не было. Под правой лопаткой противно тянет, назойливая боль преследует его целый день, и он машинально трет ладонью плечо, не дотягиваясь до очага боли. Конечно же, наблюдательность Такао и на этот раз не сбоит, он мгновенно замечает кривящегося Мидориму даже стоя вполоборота и взволнованно спрашивает: — Болит, Шин-чан? — Наверное, потянул, когда с Кимурой столкнулся под кольцом, — нехотя признается Мидорима, видя, как загораются предвкушением светлые глаза. Такао хитро щурится и отворачивается, садясь на корточки рядом со своей сумкой. Мидорима искренне жалеет, что не успел отвести взгляд: теперь он просто-напросто прикипает к загоревшим на солнце худым ногам, тонким лодыжкам и острым выпирающим косточкам. Стопа у Такао на несколько размеров меньше, чем у Мидоримы, и поэтому его босые ноги кажутся почти женскими, аккуратными и хрупкими. Мидорима беззвучно сглатывает набежавшую слюну и скользит взглядом выше, допуская тактическую ошибку. Он цепляется за самый край слишком коротких шорт, которые снова задрались и открыли полоску бледной кожи, просто неприлично контрастирующую с недельным загаром. Мидорима возненавидел эти шорты с первого взгляда, заметив, как они обтягивают поджарую задницу Такао, стоит тому хоть немного наклониться, но к такому он оказывается не готов. Быть готовым к тому, что ему захочется рассмотреть как следует, провести вдоль линии загара пальцами, — это уже слишком. — Давай, Шин-чан, будем лечиться. Такао лыбится, демонстративно покачивая перед собой тюбик с мазью, а у Мидоримы до сих пор перед глазами тонкая белая кожа и покалывание на кончиках пальцев. Наверное, к концу этой поездки он окончательно рехнется, и хоть она уже перевалила за половину, шансов на выживание мало. — У меня и своя мазь есть. — Да ладно, Шин-чан, мы же одинаковой пользуемся, — отмахивается Такао и мгновенно оказывается за его спиной. — Вот именно, — упрямо говорит Мидорима и мгновенно напрягается, потому что, выйдя из зоны видимости, Такао может сотворить что угодно. Тот и творит — укладывает ладонь на плечо и чуть встряхивает, тянет: — Ну же, снимай футболку, само не пройдет. У Мидоримы щелкает незамеченный ранее тумблер, и он безропотно выполняет просьбу, попутно путаясь в рукавах и чувствуя себя совершенно беззащитным. Оснований для отказа нет, ему неудобно будет просто дотянуться до лопатки, не то чтобы хорошенько втереть мазь, а просить кого-то другого — подозрительно. То же самое было и с комнатой. Как объяснить семпаям, почему он не может жить в одной комнате с Такао, он не знал, а как избавиться от самого Такао и подавно. Если бы он вовремя постиг это сакральное знание, то с ним вообще не происходило бы безумие последних дней. — Здесь, Шин-чан? А теперь уже поздно. Мидорима вздрагивает от легкого прикосновения под лопаткой, раздраженно ведет плечами — пусть Такао думает, что ему больно. Пусть думает что угодно, кроме того, что у его напарника на него встает. — Да. И чуть ниже тоже. Тот укладывает горячую ладонь на лопатку, быстро оглаживает потянутые мышцы, так, что у Мидоримы поджимаются пальцы на ногах, и спрашивает: — Вот так? — Да. Мидорима с трудом сдерживается, чтобы не заскрипеть зубами. Если Такао продолжит задавать глупые вопросы, то он попросту не выдержит. А всего-то и нужно — продержаться до конца и добраться после до душа. Он, конечно, перевыполнит план на сегодня, но без душа теперь никак. Когда Такао касается прохладными влажными пальцами его предплечья и начинает массирующими движениями спускаться ниже, к лопаткам, Мидориме кажется, что с «всего-то и нужно» он загнул. Миссия кажется невыполнимой и он медленно втягивает воздух сквозь зубы, надеясь, что сбившееся дыхание и участившийся пульс останутся незамеченными. К сожалению, Такао всегда все замечает лучше многих, и не только во время игры. — Ты слишком напрягаешься, Шин-чан, расслабься. Может, ляжешь? Я неплохо умею делать массаж. — Хватит паясничать, втирай мазь уже, — ворчит Мидорима, старательно пытаясь не представлять. Наверное, лежать на животе будет неудобно — упираться стояком в футон то еще удовольствие, это он уже успел проверить. И Такао, который нагло заберется на поясницу, подопрет его бока острыми коленками, едва ли не распластается, чтобы дотянуться до плеч… ни за что. На такое Мидорима точно не согласится. — Ну, как хочешь, — не спорит Такао, сильнее надавливая на воспаленные мышцы, так, что Мидорима отчетливо вздрагивает. — Ой, извини, Шин-чан. Такао говорит что-то еще, и Мидорима цепляется за слова, не вникая в суть. Просто закрывает глаза и слушает, стараясь не обращать внимания на ласковые длинные прикосновения, горящую от мази и массажа кожу, сладко ноющие мышцы. Он почти успокаивается, слушая знакомый затягивающий голос, а потом Такао замолкает и продолжает растирать в тишине. Его горячее дыхание чувствуется затылком — Такао придвинулся совсем близко, прикосновения кажутся еще ярче, горячие пальцы выписывают концентрические круги, странные зигзаги, чуть пощипывают горящую кожу, оглаживают снова и снова. В воздухе пахнет персиковым гелем Такао, его влажными после душа волосами, не перебивает даже ментоловый запах мази. — Больше нигде не болит? — спрашивает Такао и сам ведет чистой рукой вдоль позвоночника, будто у Мидоримы может болеть вся спина. А Мидорима уже не помнит, что там вообще у него болит, в голове с треском перегорают пробки и он разворачивается, ловко хватая Такао за оба запястья. Он и сам не понимает, как ему это удается и что он собирается делать, но он зол, ему определенно хочется придушить Такао за недельную пытку и распускание рук. — Шин-чан?.. У Такао залитое краской лицо, не менее красные уши и блестящие безумием почти черные глаза. Мидорима и сам выглядит сейчас не лучше, но вид Такао приходится ударом под дых, вышибает последний воздух и остатки самоконтроля. Мидорима совершенно не умеет целоваться, но он забывает об этом, стоит поймать влажные губы Такао своими, сначала ткнуться не глядя, а потом — осмелеть, слететь с катушек окончательно и поцеловать по-настоящему. С языком, сталкивающимися зубами, смешивающейся слюной. Очки больно давят на переносицу, мысли мечутся в тяжелой, ничего не соображающей голове, и Мидорима совсем не хочет думать о том, что он творит. Такао смотрит шальными глазами, тянется за следующим поцелуем, ощутимо дрожит, и этого достаточно. Мидорима все еще держит его за руки, наверняка сжимая пальцы слишком сильно, но тот не отталкивает, сам придвигается ближе и толкается языком в рот. Мидорима почти задыхается, в солнечном сплетении пульсирует горячий болезненный комок, должно быть, от нехватки кислорода. Ему хочется смеяться, целовать Такао, может даже дурачиться или вжать Такао собой в футон и сделать все то, о чем думал чертову уйму времени. В конце концов он не выдерживает и просто хватает Такао в охапку, крепко обнимая и утыкаясь носом куда-то в шею. Воздуха не хватает чуть меньше, чем ощущения губ и близости. — Шин-чан, — шепотом зовет Такао, а Мидорима чувствует, как скользят пальцы по влажному виску, снимаются и откладываются с тихим стуком в сторону очки, и пальцы снова зарываются в его волосы. — Люблю тебя. Мидорима выдыхает прямо в горячую кожу и бешено бьющуюся жилку на шее. Совсем недавно он смирялся с тем, что гормоны окончательно вытеснили разум, что у него встает на Такао Казунари, что он сам нетрадиционной ориентации и дрочит на напарника в душе. Думать о чем-то большем Мидорима боялся, а сейчас все вдруг становится легко и просто, так, что происходящее даже кажется нормальным. — Мне придется забрать свои слова обратно, Такао. Мидорима ничуть не удивляется, когда Такао понимающе хмыкает, притирается щекой к щеке и замирает. — У меня сейчас сердце остановится, — серьезно шепчет он, и Мидориму пробирает дрожь до самых кончиков пальцев. Улыбка появляется сама собой, и он быстро целует Такао, пока тот не заметил. Конечно, он все замечает. Как и то, что Мидорима хочет большего. Горячая ладонь плавно проходится по колену, ненадолго задерживается и забирается под широкие шорты, сминая ткань и ведя к бедру. Кожа под прикосновениями горит, как и все внизу живота, и Мидорима не знает, что с этим делать. Как с этим можно что-то сделать, когда инициативный, мать его, Такао гладит чувствительную внутреннюю часть бедра и целует в шею. Мидорима шипит, снова хватает его за руки и допускает страшную мысль, что было бы хорошо к чему-нибудь Такао привязать. Чтобы он не рыпался, не сводил его с ума своими ловкими пальцами и не отвлекал от всего того, что Мидорима хочет сделать с ним сам. Он наваливается на Такао сверху, фиксирует руки над головой, держит их одной рукой, потому что вторая уже пробирается под футболку, и тонет в потемневших удивленных глазах. — У тебя руки в мази, — оправдывается Мидорима, нагло врет, и сам не узнает свой голос. Он и не знал, что может говорить так низко и глубоко. Такао тоже не знал, он ошалело хватает ртом воздух, выдыхая надломленное «Шин-чан». Но Мидорима не уверен, в чем причина: может быть и в его ладони, оглаживающей напряженный впалый живот, но это не так важно. Ничего не важно, кроме коротко стонущего на выдохе Такао и его податливо раскрывающегося рта. Кажется, Мидорима сам не заметил, как задел пальцами сосок, и он повторяет эксперимент, обводя потвердевший круг и несильно нажимая подушечкой большого пальца. Такао вздрагивает, разводит шире колени и шепчет что-то непонятное между поцелуями, даже сейчас не желая заткнуться надолго. Мидорима понимает, что не может больше тянуть, хоть и хотел бы огладить каждый сантиметр тела Такао, найти все чувствительные места, попробовать их на вкус и реакцию — но не может. Член стоит как каменный, и стоит только потереться о бедро Такао, как перед глазами вспыхивают искры. Такао сейчас не лучше, он знает, и поэтому сдается. Просунуть руку в чужие трусы, оттянуть резинку так, чтобы она не врезалась в пах и обхватить пальцами стоящий колом член — оказывается, Мидорима на это способен. Он забыл снять с пальцев бинты, но сейчас не до этого; Такао вскрикивает, несильно бьется затылком об пол, потому что они снова наполовину сползли с футона. В следующий раз Мидорима обязательно положит ему под голову подушку и будет изучать его дольше и внимательнее. Сейчас же он на пробу сжимает пальцы, проводит по всей длине, смотрит, как Такао сходит с ума. И сходит с ума вместе с ним, освобождая от ткани собственный член и пристраиваясь так, чтобы можно было обхватить оба. К счастью, у Мидоримы длинные ловкие пальцы, поэтому ему удается с первой попытки. Такао стонет, нетерпеливо двигает бедрами, забрасывает руки ему на плечи — Мидорима не помнит, когда успел отпустить их, но сейчас он упирается правой рукой в пол, чтобы не потерять равновесие. А это тяжело, когда кажется, что весь мир содрогается вместе с тобой, земля уходит из-под ног, а под веками зарождается новая Вселенная. Он только мельком касается большим пальцем головки Такао, растирая выступившую смазку, и начинает дрочить так, как привык себе. Ритм получается рваным, чуть более медленным и неловким, прикосновения суховатыми из-за бинтов и отсутствия смазки, но ощущения сейчас не идут в сравнение с жалкой мастурбацией в душе. Тяжесть члена Такао в руке, горячо соприкасающаяся нежная кожа и чужой пульс, чувствующийся не только пальцами — Мидорима не знает слов, чтобы подобрать описание. Разве только… — Такао, — выдыхает он, выплескиваясь на живот и едва не заваливаясь на бок. Колени дрожат, рука, на которую он все это время опирался, затекла и сама сгибается в локте, и Мидорима тяжело ложится рядом с загнанно дышащим Такао. Они кончили почти одновременно и одинаково не могут прийти в себя. — Шин-чан, я и представить не мог, что ты на такое способен, — все еще шепотом говорит Такао через минуту, прерывая блаженную тишину. Только начинающему соображать Мидориме вдруг приходит в голову, что уже ночь, а у них очень подозрительно горит свет и, наверное, было очень громко. — Я тоже, — глухо признается Мидорима и вздыхает. — Нам повезло, что Оотсубо-сан не дошел до нас с обходом перед отбоем. — О чем ты думаешь в такой момент, — деланно возмущается Такао, легко толкая кулаком в плечо. — Ты как всегда, Шин-чан. Мидорима все еще лежит, наполовину завалившись на Такао и, наверное, кажется ему непомерной тяжестью. Но двигаться неохота, хоть капли спермы неприятно холодят живот и стягивают кожу. — Нужно взять полотенце и обтереться. А утром в душ. — Мне лень, — честно признается Такао. И совершает нечто совершенно ненормальное, такое, что после всего случившегося между ними, Мидориму бросает в краску: Такао проводит по своему животу двумя пальцами и подносит их ко рту, обсасывая и слизывая собранную влагу. Господи. Если Такао продолжит в том же духе, то завтра они не то что не успеют сходить в душ, но и опоздают на пробежку. — Такао, пожалуйста, перестань. Сегодня был тяжелый день, завтра будет еще хуже, нужно хоть немного поспать. Умоляющие нотки в голосе Мидоримы сродни предвестнику апокалипсиса, сообщает ему Такао, но соглашается с разумностью доводов. Он явно наслаждается реакцией Мидоримы, смеется, но послушно принимает вертикальное положение. Недолго думая, стаскивает с себя запятнанную футболку, вытирает ею живот и встает на ноги. Шаги получаются неуверенными, Мидорима понимает, что у него попросту подкашиваются колени. Такао бросает ему в руки влажное еще полотенце и подтаскивает футон впритык к его, так, чтобы получилось одно большое спальное место. Щелкает выключателем. Полотенце не особо помогло, необходимость спать не вымытым начисто раздражает. Но томная ленца, хорошее настроение и Такао, нагло подбирающийся под бок, сводят все раздражение на нет. Мидорима вздыхает, в темноте уже откладывает педантично сложенное вчетверо полотенце подальше и ложится, неловко обнимая замершего Такао. Ему удивительно хорошо и спокойно, так, что он не сдерживается и чмокает Такао в теплую взъерошенную макушку, притягивает поближе к себе и закрывает глаза. Такао, удивительное дело, молчит, а Мидорима, уже засыпая, думает о том, что наконец-то никому не придется просыпаться на твердом полу. Он-то не позволит Такао отодвинуться ни на сантиметр.