На коленке

Когда Такао оказывается перед его дверью, Мидорима даже не удивляется. Чему тут удивляться, если это чудовище с самого утра успело забросать его телефон сообщениями и несколько раз позвонить. Но ему было не до выяснений, что в очередной раз понадобилось Такао — и зря, потому что теперь узнать придется, причем непосредственно от Такао. Прежде, чем Мидорима уступает желанию захлопнуть дверь перед любопытным носом, Такао ловко ставит ногу на порог и заявляет: — Ты не сделаешь этого, Шин-чан. Мидорима тяжело вздыхает и поправляет очки. Теперь избавиться от Такао почти невозможно. — До тренировки три часа. Почему ты здесь? Да что там «почти» — избавиться от Такао невозможно в принципе, это недоступное для Мидоримы умение так и не обрелось за три месяца их знакомства. Такао улыбается так широко, что Мидориму внутренне передергивает, и сообщает: — Спасать твою занудную задницу, разумеется. — О. Это удивленное «о» вырывается у Мидоримы совершенно случайно, но, пожалуй, ничего лучше он бы сказать и не смог. Разве что привычное «умри», «заткнись», и универсальное «Такао!». Абсолютно бесполезные, надо заметить. — Давай, Шин-чан, вспомни о правилах приличия и пригласи меня войти, — с ухмылкой подсказывает Такао, и Мидориме очень хочется его придушить. Такао Казунари, безусловно, знает о правилах приличия все. Иначе не смог бы с такой легкостью их игнорировать, ставить с ног на голову и переделывать под себя. Мидорима покорно отступает в сторону и позволяет ему пройти в дом. Сопротивляться горящему энтузиазмом Такао бесполезно, это он давно уже понял и даже смирился с таким положением дел. *** — Говори уже зачем пришел, у меня и без тебя одна головная боль. — Я знаю, Шин-чан, поэтому я здесь. Такао умеет сбить с толку так же непосредственно, как он плюхается на чужую кровать, укладывая на колени сумку с формой. Мидорима запоздало понимает, что Такао планирует задержаться у него до самой тренировки, и ужасается. Нужно было сделать вид, что никого нет дома, или же просто уйти куда-нибудь до прихода Такао — что угодно, только не впускать его. — Раки ведь сегодня на одиннадцатом месте, да? Мидорима не понимает. Он искренне недоумевает, как это так получается, что с каждым разом Такао влезает в его жизнь все больше вместе со своей непосредственностью и наивностью. Мидорима готов поклясться, что на самом деле у Такао нет ни того, ни другого. Он хитрый, изворотливый, любопытный лисенок, с радостью сующий нос в его, Мидоримы, жизнь. И это удается ему просто блестяще. — С каких пор ты следишь за выпусками Оха Аса? — С тех самых, как понял, что находиться рядом с тобой в плохие дни смертельно опасно. Наверное, он имеет в виду тот случай, когда их рикшу чуть не переехал пикап. Или давнишний, с упавшим прямо им под ноги здоровенным цветочным горшком. А может, тот раз с молнией и улетевшим зонтом — Мидорима не уверен, который из, но не может отрицать очевидное. — Тогда почему ты здесь? — настороженно спрашивает Мидорима, отыскав брешь в логике Такао, которая всегда казалась ему своеобразной. — У тебя ведь нет талисмана, верно? Мидорима скрещивает руки на груди и молчит. Он ни за что не признает этого вслух. Зато Такао придумывает ответ самостоятельно и ошалело выкатывает глаза: — Нет же, Шин-чан? Ты же не сделал… Он замирает с открытым ртом, хлопает ресницами, и Мидорима думает, что не бывает зрелища глупее. Так что он с удовольствием держит драматическую паузу, наслаждаясь маленьким представлением, и с мстительным удовольствием припечатывает: — Ты идиот, Такао. Я бы ни за что не стал делать себе татуировку, даже ради победы в Зимнем кубке. Тот с явным облегчением выдыхает и смеется, мгновенно меняясь, будто по щелчку пальцев. Он вообще очень подвижный и живой, иногда Мидорима даже не успевает следить за эмоциями, сменяющими друг друга на беспокойном лице, и это раздражает. Как и то, что он снова и снова возвращается к этой мысли. — На секунду мне стало страшно! — Такао показательно передергивает плечами и мотает головой, будто отгоняя от себя представленную картину. Мидорима и знать не хочет, что творится в этой дурной голове, но Такао это не волнует, он продолжает сам: — Знай, я бы одобрил только надпись «Такао Казунари» на пояснице, мелким шрифтом. — Просто умри, — советует Мидорима, пытаясь не представлять такой вариант. Только не в этой жизни и не с ним. Одного только Такао хватает ему с головой. Личный апокалипсис, локально ограниченный в данный момент стенами его комнаты, и по-прежнему не поддающийся контролю. Такао хохочет, вытирая несуществующие слезы, и едва не катается по кровати. Мидорима неодобрительно поджимает губы: придется застилать заново. — Ладно, ладно Шин-чан, не дуйся. Я знаю, как выполнить предсказание без похода в тату-салон. Он долго роется в своей сумке, а потом протягивает какую-то бумажку. Мидорима невольно принимает и молча пялится на нарисованного кролика, жующего морковку. Серого мультяшного кролика, обхватившего лапами здоровенную оранжевую морковку с ярко-зеленой шапкой листьев. Ядерное сочетание цветов и образов, вызывающее странные ассоциации. Он знал, что ничем хорошим этот день не обернется. Разве можно объявлять татуировку талисманом дня? Мидорима уверен, что нет, но перед Судьбой он бессилен даже больше, чем перед Такао. — Что это? — Переводная наклейка, Шин-чан, я у сестры взял. Вполне сойдет за татуировку, правда ведь? Или все-таки чуть меньше, смотря с какой стороны посмотреть. Вот и сейчас Мидорима понимает, что лучше промолчать, но все-таки не выдерживает: — А другой не было? — Шин-чан, не будь привередой, я выбрал самую подходящую! В том-то и дело, думает Мидорима, и вздыхает. Такой талисман лучше, чем ничего. У него все равно нет выбора. У Мидоримы давно уже нет выбора, по умолчанию. *** Мокрая бумага неприятно холодит кожу и Мидорима дергается, пытаясь уйти от прикосновения. — Тише, Шин-чан, а то испортим. Горячие пальцы приминают бумажку к коже, разглаживают, нажимают сильнее и согревают — Мидорима стоически терпит, цепенея всем телом. Чего только не сделаешь ради удачи, думает он, и старательно пялится в стену напротив. К сожалению, на ней висит зеркало, и только поэтому Мидорима смотрит сейчас на склонившегося слишком близко к его груди Такао. Исключительно по этой причине, само собой. Такао тихо сопит от усердия, обдавая его шею горячим дыханием так, что становится жарко. Слишком жарко для ванной комнаты. — Сколько ждать? — А? — Такао растерянно поднимает голову, они оказываются почти нос к носу, и недоуменно хлопает ресницами. — А. Да все уже. Ловко подцепляет ногтями край бумажки и снимает, так, что остается только этот нелепый рисунок. Почему Такао решил клеить именно под ключицу, Мидорима так и не понимает, а вот тому, что не отказался от помощи, рад. У них была только одна попытка. А еще кожа на месте псевдо-татуировки горит огнем, и Мидорима искренне надеется, что у него не обнаружится аллергия. Иногда, когда после прикосновений Такао у него начинает жечь и чесаться кожа, Мидорима подозревает у себя аллергию на самого Такао. Но тогда у него уже случился бы анафилактический шок, потому что аллергена вокруг было слишком много и часто. — Миленько, — комментирует Такао и мнет в руках оставшуюся бумажку. — Мияджи будет в восторге. — Только попробуй кому-то сказать, — угрожающе тянет Мидорима, подходя ближе к зеркалу и рассматривая открывающуюся картину. Потрясающе. Мидорима Шинтаро, 16 лет, наклеил на грудь мультяшного кролика с морковкой. Мечтает прикопать единственного свидетеля своего позора где-нибудь в саду. Этот самый свидетель ведет себя на удивление тихо и смотрит куда-то в сторону. — До тренировки еще час. Чай или кофе? Такао вскидывается и выбирает кофе. Легкий румянец на его щеках подтверждает догадку Мидоримы: нужно включить вентиляцию, в ванной слишком душно. Впрочем, они все равно уходят на кухню. *** Тренировка проходит на удивление гладко: никаких неудачных столкновений под кольцом, Мияджи-сан гаркает на них только два раза и за дело, и даже вода в душе сегодня горячая, а не едва теплая, как в последние две недели. Мидорима пытается оттереть ладонью псевдо-татуировку, но минуту спустя понимает, что она не поддается ни в какую, только скатывается липкими комочками по краям, но совсем чуть-чуть. Мидорима меньше всего на свете хочет ходить с этим дурацким кроликом еще хотя бы один день. Час. Ни одной чертовой минуты, уж до дома-то он как-нибудь доберется без талисмана. И Такао, как виновник этого всего, просто обязан ему помочь. — Такао, оно не оттирается. Он говорит громко, так, чтобы перекричать шум льющей воды — все равно в душевой они только вдвоем, остальные уже вышли и наверняка сейчас одеваются. Или вообще ушли, Мидорима опять задержался дольше всех, выполняя норму трехочковых. Такао почти сразу закручивает вентиль и подходит к нему, мотая головой из стороны в сторону и глупо фыркая. Мидорима тоже выключает воду и убирает мокрые волосы со лба, зачесывая их пятерней. Смотреть на замершего в раздумьях Такао непривычно, особенно в душе. Возможно, ситуация была бы менее странной, будь на них хотя бы полотенца. Такао, кажется, думает о совершенно другом — он протягивает руку, медленно ведет пальцем по ключице и вниз, трет и без того раскрасневшуюся кожу на месте наклейки, и сообщает очевидное: — Да, не оттирается. Лучше всего спиртом снять. Мидорима кивает, едва слыша слова Такао. Куда более интересными кажутся дрожащие черными стрелками ресницы, липнущие ко лбу мокрые волосы, капли на кончике острого носа и ладонь, так и задержавшаяся на его груди. Мияджи просто не может подобрать момент лучше, чтобы вернуться в душ за забытым полотенцем. Мидорима смотрит на застывшего в дверях, уже одетого в повседневную одежду Мияджи, а тот пялится в ответ. От сменяющихся на лице семпая эмоций — удивление, гнев, смущение и возмущение — захватывает дух. Такао, кажется, тоже проникается моментом. Вместо того чтобы отойти от него метра на два и попытаться оправдаться, он просто утыкается лбом в плечо Мидоримы и начинает беззвучно ржать. Мидорима в очередной раз понимает, что он в этой команде вообще самый адекватный, но продолжает стоять на месте как вкопанный. Горячий лоб обжигает даже разогретую под душем кожу, и пресловутое личное пространство, от которого не остается и следа, вдруг перестает его беспокоить. — Я попозже зайду, — находит слова Мияджи и отворачивается. Уже за закрытой дверью слышится возмущенное: — Придурки. В повисшей тишине слышно, как мерно капает вода из неплотно закрытого крана и тихо смеется Такао прямо в его плечо. — Не хочу даже представлять, что он подумал, — сообщает Мидорима, пытаясь выйти из сложившейся ситуации достойно. Ну, или хотя бы без видимых потерь. Такао спешно отступает на шаг, вскидывает голову и смеется прямо ему в лицо: — Прости, Шин-чан, но реакция Мияджи-сана того стоила. Мидорима только пожимает плечами и смотрит, как срывается капля с чужого подбородка. Пока для глупых предположений нет оснований — ему все равно, что там подумал Мияджи. С другой стороны, его мысли давно уже сворачивают не туда, и их вполне можно посчитать предпосылкой к возникновению этих самых оснований. К счастью, в его голову пробраться непросто, чтобы об этом узнать. Непросто кому угодно, кроме Такао. Улыбка вдруг сходит с его лица и он медленно облизывает губы, окидывая Мидориму потемневшим взглядом. Потери все-таки будут, это он понимает как никогда четко и ясно. Мидориме кажется, что его окатили кипятком — щеки вдруг начинают гореть, сердце частит и пульсирует где-то в горле. Мияджи, опасения и неуверенность разом отходят на второй или десятый план, и он сам делает шаг навстречу застывшему на месте Такао. Не замирающее ни на секунду чудовище стоит на месте, смотрит затравленно и, кажется, не дышит; Мидорима ловит резкий вдох уже своим ртом, задыхается сам, но совсем по другой причине. Острые плечи под ладонями, гладкая мокрая кожа, неловко отвечающие губы и собственное сорвавшееся дыхание смешиваются, заставляют выпасть из реальности и не думать. Он сам не замечает, как вжимает Такао спиной в холодную кафельную стену, как под ладонью оказывается не плечо, а поджарая задница, как он кончает от пары движений чужих пальцев и тихого «Шин-чан» на выдохе. Потери вдруг кажутся приобретениями, и это его устраивает. *** — По-моему, Мияджи-сан снова заходил, — делится наблюдением Такао, задумчиво растирая несчастному кролику правое ухо и не поднимая глаз. — Есть один очевидный плюс: он точно не заметил твою татуировку, Шин-чан. Мидорима неловко приглаживает темные растрепавшиеся волосы и тянет за пряди на затылке, заставляя Такао наконец-то посмотреть прямо в глаза. — Не один, Такао. Он просто обязан понять, что хочет сказать Мидорима. Произнести такое вслух он еще не готов, но Такао не был бы собой. Конечно, он понимает. Такао улыбается, неловко стает на цыпочки и, доставая только до подбородка, мельком касается губами и смеется. А Мидорима думает о том, что теперь будет жалко прикапывать Такао в саду и придется как-то мириться со своим личным чудовищем. Стоит признать, у Мидоримы это и так неплохо получается.