На коленке

Когда они в шутку играют в камень-ножницы-бумагу на желание, Такао ничего особенного не ждет. Сейчас он проиграет и пойдет в магазин за продуктами один, чтобы Мидорима мог насладиться одиночеством хотя бы с полчаса, ну, или что-то вроде того. Обычно желания Мидоримы не отличались каверзностью или сложностью, но что бы он загадал на этот раз, Такао так и не узнает. Его ножницы уверенно разрезают бумагу, хоть ни один из них не может поверить. — Да ладно, — растерянно выдыхает Такао и закусывает губу. Хочется бегать по комнате с победными криками, но он все еще не верит в свою удачу. Сейчас Мидорима скажет, что это ерунда, нужно переиграть, что они не условились об ограничении для желаний или что-то еще. Что говорит Мидорима в таких случаях, Такао не знает, просто потому, что это первое его поражение. Мидорима недовольно поджимает губы, хмурится и обреченно вздыхает: — Удача сегодня на твоей стороне. Загадывай. Такао думает, что ослышался, и во все глаза смотрит на Мидориму. Тот выглядит вполне обычно, в домашней футболке и шортах, только неестественно выпрямленная спина выдает напряжение. Сейчас он немного похож на монаха, со скрещенными ногами и идеальной, будто палку проглотил, осанкой — пусть и сидит всего лишь на кровати Такао. Нет, не так. Мидорима Шинтаро по-домашнему забрался на его кровать с ногами, в футболке Такао, которая всегда была ему велика, и его шортах, и не чувствует никакого стеснения. Это до сих пор кажется чем-то невероятным, Такао никак не может привыкнуть, хоть они вроде как встречаются уже два месяца. И сейчас, когда родители Такао уехали на курорт, оставив отговорившегося тренировками Такао дома, а Мидорима согласился пожить с ним, это особенно чувствуется. Два месяца — вообще ничтожно малый срок для того, чтобы перестать удивляться Мидориме. Для этого Такао не хватило года их знакомства, а иногда ему кажется, что и жизни не хватит. Это же Шин-чан, в конце концов. — Ну? Мидорима нервно поправляет очки, а Такао вдруг теряется. Он так долго представлял, как сделает наконец-то Мидориму в эту дурацкую игру, что цель их игры давно потеряла значение. Так что же ему загадать? Мидорима отставляет одну руку позади себя, опирается на нее, усаживаясь чуть свободнее, а взгляд Такао будто сам по себе скользит по бледным лодыжкам. Острая выпирающая косточка и голубоватые венки, проступающие через тонкую кожу, узкая стопа и красивые пальцы. У Мидоримы вообще все красивое, ладно построенное: и руки, и ноги, и вообще… Он хотел бы закинуть эту ногу себе на плечо, коротко поцеловать косточку, пройтись по мыску и пальцам, подняться поцелуями выше, к острой коленке, потянуть Мидориму на себя… О. Такао вдруг понимает, как далеко зашел в своих мыслях, и замирает. И в этот самый момент сталкивается с цепким взглядом Мидоримы. — Говори, о чем ты сейчас подумал. Такао почти слышит, как Мидорима добавляет «Не бойся», и мысленно огрызается в ответ. Конечно, он не боится, просто знает, что получит отказ, и не зря. Но что-то в зеленых глазах подсказывает, что попытаться стоит. — Хочу тебя трахнуть, Шин-чан. Удивление на лице Мидоримы уже стоит того, что Такао решился озвучить такую крамольную мысль. Оказывается, смелость и удача Такао стоят даже большего, потому что Мидорима, нервно облизав губы и снова коснувшись пальцами дужки очков, говорит: — Это твое желание? Голова Такао, кажется, живет отдельно от него — она кивает, пока внутренний голос вопит, что где-то во всем этом есть подвох, и вот сейчас идиот-Такао упрется лбом в очередную стену Мидоримы. То ли стены у Мидоримы за этот год закончились, то ли Такао уже научился по ним карабкаться, но слышит только тихое: — Ладно. Хорошо. Я воспользуюсь ванной комнатой? — Конечно, Шин-чан, — выдавливает из себя Такао, глядя на то, как спешно Мидорима соскакивает с его кровати и выходит из комнаты. Такао трет руками лицо, утыкается носом в ладони и протяжно стонет: кажется, на этот раз он зашел слишком далеко. Нельзя было просить Мидориму о таком, он просто не мог отказаться из-за слепой веры в удачу и судьбу, и согласился только поэтому. Конечно поэтому, почему же ещё? Такао представляет, чем сейчас занимается Мидорима — становится под теплый душ, ополаскивается, наливает на пальцы немного геля и проходится там. Может даже пытается попробовать, как это с пальцами, и пропихивает один в себя на пробу. Такао скрипит зубами, отгоняя слишком яркую картинку, и пытается дышать глубже. Он не может поручиться, что Мидорима никогда не пробовал с пальцами, но, черт возьми, не об этом он сейчас должен думать! Такао подлетает к тумбочке и быстро находит заброшенную туда еще ночью смазку и начатую упаковку презервативов. Все в порядке, больше ему ничего и не нужно. Все на месте и он готов. Мидорима еще может передумать, и Такао очень на это надеется. Или нет. Такао никак не может решить, готов ли он к такому, выдержит ли его сердце, и готов ли к этому Мидорима. Последнее особенно важно. Одно Такао понимает с удивительной ясностью: ничерта он не готов. Помогает ему осознать этот факт Мидорима, входящий в комнату в одном только полотенце, повязанном вокруг бедер, и с аккуратно сложенной одеждой в руках. Такао с трудом делает вдох и жалобно тянет: — Ты уверен, Шин-чан? А Мидорима опять его удивляет. Усмехается, откладывает одежду на стул, снимает очки и не глядя кладет их на стол. — Хочешь потерять свое желание? Второй попытки не будет. Такао просто мотает головой и тяжело сглатывает. У него в руках невиданный джек-пот и от этого становится страшно. Мидорима садится к нему лицом, поджимая одну ногу под себя, и глядя немного в сторону. Такао смотрит на широкие плечи, плоский подрагивающий живот и полотенце, не скрывающее чужое возбуждение. Он едва не давится воздухом, когда вдыхает слишком много, и растерянно кусает губы. Получается, Шин-чан тоже хочет так попробовать? Вообще-то, Такао мог бы и догадаться. Мидорима никогда не делает того, что не хочет. Так было всегда, и пока Мидорима ругался и дулся, но заходил вместе с Такао в кафешку после тренировки, Такао знал, что это напускное. А сейчас он напрямую разрешил действовать, так и нечего сомневаться. Такао стаскивает с себя футболку, шорты и трусы, снова окидывает взглядом Мидориму и медлит. — Можно? — шепотом спрашивает Такао, протягивая руку к чужому плечу. Мидорима смотрит на него как на клинического идиота, чуть расфокусированным темным взглядом, и Такао принимает это за согласие. Ошибки быть не может, запоздало доходит до Такао, пока он вцепляется в сильные плечи и целует Мидориму. Каждый раз, когда он подбирался еще ближе, Такао думал, что дальше его не пустят. А потом он решил, что дальше уже некуда и успокоился. Как оказалось, зря. Мидорима, сам того не понимая, может быть очень щедрым. Такао проводит дрожащими пальцами по выдающимся шейным позвонкам, оглаживает напряженную спину, лопатки и бока — хочется потрогать везде и сразу, расслабить и расслабиться самому. Внимательный взгляд Мидоримы обжигает, и Такао не выдерживает: — Шин-чан, не смотри на меня так! — А ты не тяни, — просто говорит Мидорима, и у Такао сносит голову. Невероятный, охуенный, самый лучший, охренительно красивый и больной на всю голову Шин-чан, как же такого можно не любить до искр перед глазами. Кажется, он говорит это вслух, между поцелуями всюду, куда дотянется. Мидорима молчит, смотрит чуть растерянно, кажется, не понимая, что вызвало такую бурную реакцию, но Такао не собирается ему объяснять. Такао уже несет, он опрокидывает Мидориму на постель, придавливает сверху, кусает припухшие влажные губы и сползает ниже. Он облизывает соски, втягивает до боли — Шин-чану нравится именно так, он знает. Как знает то, что сам балансирует на грани от одной только вседозволенности и перспективы. Чертово воображение на этот раз только мешает, Такао совсем не хочет кончить раньше, чем войдет в Мидориму, да и там хотелось бы продержаться подольше. Будет глупо, если их первый такой опыт испортит впечатлительность и гормоны Такао. Он накрывает ладонью чуть влажный от смазки член, проводит по всей длине, и думает о баскетболе. На площадке нет места лишним мыслям, и сейчас этот образ позволяет немного остыть. Самую малость, только для того, чтобы сообразить нашарить второй рукой смазку. Такао ведет ладонью по внутренней стороне бедра, гладкой и нежной, чувствительной — Мидориму подбрасывает на постели, он понимающе разводит ноги шире. Такао утыкается лбом в ходящую ходуном грудь и думает о стратегии команды. Это все для него слишком, податливый и полностью отдавший ему инициативу Шин-чан — слишком. Такао наощупь свинчивает крышку мази, выдавливает чересчур много смазки на пальцы, и растирает тонким слоем. Греет. Он сам не любил, когда холодно, и лучше позаботиться о Мидориме. О, уж он-то позаботится, думает Такао, заставляя Мидориму раскинуть ноги еще шире. Неприлично дрожащими пальцами Такао оглаживает промежность, зная, что обязательно испачкает простыни (ему абсолютно наплевать, но лучше уж думать о грязном белье, чем о том, что он собирается сделать). Он приставляет указательный палец ко входу, проходится круговыми движениями, втягивает в рот сосок, чтобы отвлечь. Удивительное дело — Мидорима зажимается только в первые секунды, а потом длинно выдыхает и расслабляется всем телом, так, что Такао умудряется без труда протолкнуть один палец на целую фалангу. Такао никогда не сможет понять, как это у Мидоримы получается: так доверяться и открываться, всегда давать больше, чем Такао может даже представить. Холодный, замкнутый Мидорима открывается ему целым миром, всем собой, на площадке и в постели — это дико, Такао готов кончить от одной только мысли, но держится. Он думает об этом их пасе. Никогда Такао не представлял, что такое возможно, а Мидорима представил и предложил попробовать, так, будто это не стоило ему ничего. Стоило, Такао знает, это стоило Мидориме остатков рухнувших внутренних стен. Остались только опорные колонны, но между ними Такао ловко лавирует, без труда забираясь все дальше. Хоть каждый раз думает, что вот он — последний уровень. Мидорима глухо стонет, когда Такао проталкивает второй палец и чуть сгибает его, растягивая стенки. До Такао запоздало доходит: Шин-чан действительно готовил себя в душе, слишком просто ему сейчас, а может быть, пробовал такое и до этого. Мысли и воображение — враги Такао, он подрочит на все это каким-нибудь холодным одиноким вечером, а сейчас он вставляет третий палец, чувствуя сопротивление. Вот оно. Мидорима кривится и закусывает губу — больно, конечно, больно. Такао понимает, замирает на пару секунд, давая привыкнуть. Еще раз коснуться тяжелого члена, отвлечь, сжать под головкой. Из горла Мидоримы вырывается стон и просьба: — Перестань. Такао не перестает, проводит по стволу и крепко сжимает у основания — так, чтобы не дать кончить. А потом чуть шевелит плотно сжатыми со всех сторон пальцами, проталкивает глубже и возвращается — Мидорима всхлипывает, непонятно, от боли или удовольствия, но скорее всего и того, и другого. На секунду Такао теряется, не зная, как найти то, что ему нужно, все-таки все эти физиологические штуки очень индивидуальны, но по наитию сгибает пальцы и чуть поворачивает. Мидориму подбрасывает на постели, он глушит громкий стон ладонью, которой закрывает пол лица, и ошалело смотрит поверх нее на Такао. Такао довольно улыбается, понимая, что нашел, и не может удержаться: — Ты такой чувствительный, Шин-чан. Наверное, на него сыплются тихие проклятия, но Такао не разбирает — повторяет то же движение, и Мидорима снова вздрагивает, стонет. Такао не думает ни о проклятьях, ни о чувствительности Мидоримы — баскетбол все еще помогает держаться. И хорошо, что у них был секс прошлой ночью, иначе Такао кончил бы уже раз пять. Шесть, считает Такао, когда Мидорима прикусывает пальцы и закрывает глаза. Такао одним движением вытаскивает свои пальцы, вскрывает упаковку презерватива зубами и быстро раскатывает латекс по члену. Сердце, кажется, бьется прямо в его голове, так, что уши закладывает от барабанной дроби и сорванного дыхания. Он вспоминает недавнюю фантазию и забрасывает правую ногу Мидоримы себе на плечо. Целует прямо под коленку, ловит растерянный взгляд. Такао смотрит на прижимающийся к животу пульсирующий член, тяжелые даже с виду яйца и влажную от смазки промежность. Этого слишком много. Такао не может больше терпеть, да и зачем. Он чувствует себя так, будто пробежал марафон — по спине струится пот, волосы липнут ко лбу и вискам, а в груди покалывает от недостатка кислорода. Наверное, его нельзя назвать нетерпеливым — да любой бы на его месте просто набросился бы на Шин-чана, не тратя время на прелюдии. Такао оттягивал специально, давая себе и Мидориме возможность отступить, которой они оба не воспользовались. Ну и черт с ней, с возможностью. Такао приставляет головку ко входу, другой рукой хватает Мидориму за колено, и медленно проталкивается внутрь. Мидорима сжимает губы добела, и Такао на секунду испуганно замирает. И только когда ловит на себе нетерпеливый взбешенный взгляд, ухмыляется и позволяет себе двигаться. Все слова любви вертятся на языке, но Такао стискивает зубы и молча наращивает темп. Он скажет потом, сейчас лучше беречь силы и слушать, как то и дело прорываются стоны Мидоримы сквозь пальцы. Охуенный. Горячий. Узкий. Все пошлое и банальное возникает сейчас в горячечной голове, и Такао рад, что не говорит ни слова. Становится чуть свободней, и Такао приостанавливается, медленно выходя почти полностью и проскальзывая обратно, вставляя на всю длину — Мидорима выгибается дугой, сжимается вокруг него сильнее. Вот так. Самому Такао нравится быстрый темп с сильными толчками, но это неважно, медленно насаживать на себя Мидориму, чувствуя каждый сантиметр — хорошо. Такао сам не понимает, как всхлипывает, и давится этим звуком. Кажется, его окончательно накрыло, и пора выходить на финишную прямую — Такао многое бы отдал, чтобы это длилось вечно. Или закончилось прямо сейчас белыми вспышками перед глазами, потому что терпеть больше нет никаких сил. Он ускоряется, нависая над Мидоримой сильнее, чуть приподнимая его бедра и обхватывая член, пытаясь дрочить в такт движениям. Получается плохо, Такао не может сосредоточиться, чтобы получалось синхронно — но кому какое дело, если Мидорима продолжает кусать пальцы, не всегда заглушая стоны. Если бы у Такао была третья рука, то он обязательно бы закрыл ладонью Мидориме глаза — чтобы тот не смотрел на него безумным темно-зеленым взглядом так, как будто готов расчленить его на операционном столе и съесть. Такао совсем не уверен, что выглядит лучше. Идиотские мысли испаряются, когда он чувствует, как ритмично сжимаются мышцы вокруг его члена и слышит высокий стон, отдаленно напоминающий его имя. Такао кончает, заваливаясь на Мидориму, размазывая сперму между их телами — мелочь, но Мидорима обязательно выразит недовольство, как только придет в себя. То ли Мидорима не может прийти в себя и пять минут спустя, то ли у него нет недовольства, но он молчит и не спихивает с себя Такао, пялясь в потолок пустыми глазами. — Шин-чан? Ты как? — шепотом спрашивает Такао, понимая, что давит сейчас всем весом на Мидориму и наверняка раздражает, то шевелиться попросту лень. Мидорима смотрит на него так, будто увидел впервые, и кривит искусанные губы в улыбке: — Нормально. Думаю вот, что все приходится делать самому. Такао не верит своим ушам, глазам и ощущениями, только спешно встает с Мидоримы и аккуратно стаскивает презерватив, завязывая узлом. Он что, серьезно? Мидорима проиграл специально? — Шин-чан, ты же шутишь, да? Поверить в то, что Мидорима может шутить, тоже непросто. — Думай, как тебе больше нравится, — советует Мидорима и тянется к сброшенному на пол полотенцу, чтобы вытереть живот. Такао кажется, что сегодня утром он проснулся где-то в параллельной вселенной. С совершенно другим Шин-чаном, который поддался ему в камень-ножницы-бумагу, дал себя трахнуть и теперь смеется над ним, пряча улыбку в кулак. Он делится этой мыслью с Мидоримой, на что тот только вскидывает брови и смотрит на него фирменным взглядом с вполне читаемым диагнозом «идиот». — Не поддавался я, вот еще. Просто так получилось. Такао с облегчением смеется: хоть что-то сегодня не стало с ног на голову. — А мне понравилось, как получилось. Теперь буду выигрывать у тебя чаще! Мидорима смотрит на него нечитаемым взглядом и краснеет. Только Шин-чан может краснеть после секса, а не до — в этом Такао абсолютно убежден — так что Такао громко смеется и валится на развороченную постель. Мидорима легонько толкает его ногой в бок, и говорит: — Идем в душ, Такао. И с ним совершенно не хочется спорить.