На коленке

Имаеши чувствует себя уставшим. Впервые за месяц, за этот безумный холодный апрель, он сидит в кожаном кресле и никуда не спешит. И наконец-то успевает почувствовать, что нормально не спал еще с марта, организм привык к энергетикам, а мир вокруг, оказывается, нихрена за это время не изменился. За ним крадутся по пятам, в его компьютере давным-давно сидит шпионская программа, под столом — маленький жучок, миниатюрное чудо техники. Имаеши прекрасно знает, что техника сейчас ушла намного дальше, и именно поэтому ничего с этим жучком не делает — это не единственный способ прослушки. Еще бы, перейти дорогу японскому правительству было не лучшей его идеей. Зато — интересной. Имаеши беззвучно хмыкает, представляя, как сворачивают сейчас работу целого отдела, потому, что они его упустили. Потом начальство наверняка принесет официальные извинения, выпишет оскорбленным сотрудникам премии и замнет процесс расформирования. Потому что Имаеши Шоичи никуда не улетел и остался в Японии. О, как они удивятся, когда поймут, что все это время он сидел в собственном доме, набитом жучками, а они в жуткой суматохе забыли слушать его онлайн. Ему скучно. Не развлекает даже виски, потому что стакан так и остается нетронутым: Имаеши не любит напиваться, убивая скуку. Он любит наслаждаться маленькими глотками, узнавать все сорта солода и тип бочки, в которой его выдерживали. Сейчас он не хочет наслаждаться, только спать. Еще, он бы с удовольствием ускорил концовку: арест, ажиотаж от которого пронесется по всей Японии, требование подписать бумаги, сказать номера счетов, признаться еще в паре преступлений, в которых он, о чудо, невиновен. У него еще есть шанс все переиграть и улизнуть у них прямо из-под носа — так даже эффектнее, унизительнее для противника, но Имаеши не хочет. Их игра на двоих рано или поздно должна была подойти к концу, но Имаеши планировал закончить ничьей. Потому что чужая победа его не устраивала, а собственная — на вкус как паршивое безалкогольное пиво. Не вставляет. Имаеши чуть сползает в кресле, ослабляет узел галстука, откладывает очки на край стола и сонно трет глаза. Ханамия просто не может застать его в более нелепом виде, и именно поэтому появляется на пороге комнаты. Зато Ханамия выглядит так, будто только с приема в посольстве: одетый строго по дресс-коду в дорогущий костюм, ладно сидящий на тонкой фигуре, с зализанными назад волосами и постной рожей. А ведь должен быть благодарен, что Имаеши сэкономил ему время — отпустил охрану, не стал включать систему сигнализации, даже дверь не запер. Впрочем, благодарность и Ханамия — вещи несовместимые, и пусть оно так и остается. Есть вещи, которым лучше оставаться прежними. — Здравствуй. Я чуть было не уснул, заждался, знаешь ли. Ханамия только щурится и кивает, подходит ближе и, не дожидаясь приглашения, усаживается напротив. Зря он так, Имаеши обязательно предложил бы присесть старому другу. В абсолютной тишине Ханамия раскладывает на его столе бумаги, вытаскивая по одному листу из толстой коричневой папки — Имаеши догадывается, что это, но не видит. Только поэтому он надевает очки, хотя с удовольствием потешил бы Ханамию иллюзией уязвимости. — Что у тебя там? Хочешь помочь мне составить завещание? Чувство юмора отказывает Имаеши так же, как и самосохранения — он зевает, от вида ничего не выражающего, скучного, малознакомого лица Ханамии спать хочется еще больше. А потом Ханамия бережно укладывает опустевшую папку на край стола, подворачивает манжеты на левой руке и смотрит на часы. Что это значит, Имаеши не знает, но ему нравится: Ханамия отрывает взгляд от циферблата и наконец-то смотрит прямо ему в глаза. Спрашивает: — Как дела, Имаеши-семпай? Улыбка, издевательская и острая, неожиданно бодрит. И Имаеши улыбается в ответ, вспоминая, когда они сидели лицом к лицу в последний раз. В старшей школе, кажется. — Какие могут быть дела у честного человека и исправного налогоплательщика? Потихоньку, ничего интересного. Ханамия скалится, как волк, загнавший добычу, и уверенно берет стакан с виски. Игриво качает его в руке, смотрит, как медленно стекает по стенкам жидкость, и говорит: — С удовольствием выпью за твои дела, семпай. — Не боишься, что оно отравлено? Может, я был в крайней степени отчаяния до твоего прихода… — О, — только и говорит Ханамия перед тем, как сделать глоток. — Может, тебя утешить? Имаеши думает, что от утешений Ханамии можно и ноги протянуть, но соглашается: — Может. Ханамия отпивает еще и убирает стакан в сторону. Внимательно рассматривает свои бумажки, хотя прекрасно знает какую и куда положил, кладет ладонь на одну из них и пододвигает ее к Имаеши. — Это ордер на арест, можешь ознакомиться. Имаеши хватает одного взгляда, чтобы понять, что Ханамия не врет. Не на лист бумаги, а на горящие раздражением глаза. Это становится интересным. — Я знаю, Ханамия-кун. Ладно. Злой смешок, кажется, сам вырывается из уст Ханамии, потому что тот быстро замолкает и раздраженно сцепляет зубы. Имаеши нравятся такие реакции куда больше, чем постная унылая рожа, и он наконец-то чувствует приятное возбуждение, выпадая из тупого оцепенения. Он должен был чувствовать себя именно так, до того, как сядет на свой рейс и покинет Японию. А не предаваться меланхолии, оставаясь здесь. Но он не жалеет, это просто маленькое отступление от плана, и еще есть возможность все переиграть. Главное — желание. — Ханамия-кун, продолжай, время не ждет, — тянет Имаеши, показательно сползая в кресле еще на сантиметр, так, как будто он совершенно не спешит. А вот его собеседнику надо бы — кажется, он глушит сигналы прослушки, скорее всего, запустил какой-то вирус в их сеть, но рано или поздно с этим разберутся. — Имаеши-семпай, и какие же у тебя были планы? Вернее, Ямада Таро-сан. Сбежать на Филиппины рейсом JL741, затаиться, по-тихому кутить там на миллионы, которые ты перевел на счет… Ханамия демонстративно заглядывает в одну из бумажек, и это веселит: Имаеши как никто другой знает, что тот может запомнить двадцать цифр, едва на них взглянув. Цифры совпадают с номером одного из счетов Имаеши, и он не сомневается, что Ханамия знает и остальные. — Так, Имаеши-семпай? Ханамия улыбается почти добро, ласково, так, что у Имаеши по спине пробегает табун мурашек — доброта Ханамии жуткая штука, она всегда сменяется злостью. Вот и сейчас он взбешенно стучит кулаком по столу, прямо по своим нелепым бумажкам, и почти кричит: — Или ты собираешься лететь на чертову Кубу, переводить деньги на очередной подставной счет, курить кубинские сигары, чтобы пораньше сдохнуть от скуки?! Посадка на рейс Нарита-Манила окончена, а ты еще здесь, чертов ублюдок! Имаеши чувствует, как расплываются его губы в еще более широкой улыбке, но ничего не может с собой поделать. Забота Ханамии Макото — это даже страшнее его доброты, и вот сейчас он вполне может попытаться врезать ему по зубам. — Так ты арестовываешь меня или нет? — интересуется Имаеши, и его голос предательски дрожит от смеха. Конечно, все эти бумажки — полная липа, разве что ордер на арест настоящий, но выписанный не на имя Ханамии Макото. Его отстранили еще раньше, чем отдел, Имаеши знает. Как знает то, что Ханамия единственный, кто может ему помешать. Да только идиотам сверху невдомек, что это была игра для них двоих. В отделе наверняка не знают, куда на самом деле собирается Имаеши, номера его счетов, даже их количество — все это раскопал Ханамия сам. Еще бы. Ханамия на стороне так называемого «добра» кажется картиной фантасмагоричной и отчасти жуткой. Он мог бы помочь правительству, но не помог — именно поэтому глушит сейчас прослушку. Потому что отказываться от услуг Ханамии Макото не может никто. Или по какой-то совершенно иной причине, и думать об этом Имаеши приятно. Тишина между ними звонкая и хрупкая, как стакан, который Ханамия в итоге запускает в стену. Он проносится в сантиметре от спинки кресла, в котором сидит Имаеши, и оглушающе разбивается позади. Имаеши даже не вздрагивает, только кусает губы, чтобы не рассмеяться. — Нужно было задушить тебя еще в школьной раздевалке, семпай. Ханамия снова смотрит на часы и хмурится: кажется, время подходит к концу. Имаеши стирает с лица ухмылку, встает, упираясь ладонями в стол, и склоняется к Ханамии. — С Кубой ты угадал. Как насчет революции, Ханамия-кун? Тебе не будет скучно, обещаю. Тот вдруг расслабленно смеется и проходится пятерней по модно уложенным волосам, портя прическу. Да, так определенно лучше. Спокойствие Ханамии Макото — штука редкая, но приятная. Именно тогда он может принять правильное решение. — С тобой не соскучишься, семпай. Имаеши улыбается и чувствует себя готовым к перелету. Поддельные документы на двоих уже лежат в кейсе (Ханамия еще не знает, какое чудное новое имя подобрал ему Имаеши), два билета в Гавану тоже, а переодеться в нормальную, не привлекающую внимание одежду можно по дороге. Он знал, что Ханамия не сможет его разочаровать. Ничья оказывается на вкус как глоток хорошего виски — он чувствует его на губах Ханамии.