На коленке

Находка оказалась неожиданной; он перекатывал ее в руке, ощущая холод металла и усмиряя любопытство. Цилиндр размером с безымянный палец состоял из двух частей — Касамацу нащупал ось посередине, поддел выемку ногтем, но открыть не решился. Как и вытащить его из кармана пальто: в конце концов, пальто принадлежало Имаёши, а узнавать его маленькие грязные тайны не очень-то и хотелось. Он всего лишь искал запасной ключ. Пожалуй, Касамацу так и скажет Имаёши, напустив на себя скучающий вид. И добавит: «Я даже не смотрел, что это. А вот куда ты задевал ключ — вопрос поважнее». Касамацу никогда не был любопытным, скорее, чуточку любознательным. Вот только пустив Имаёши в свою жизнь, голову и постель, он, наверное, поддался его дурному влиянию. Ничем иным объяснить свой поступок Касамацу не смог: несмотря на чутье, вопящее об опасности, эту штуку из чужого кармана он все-таки вытащил. И даже сперва подумал, что ничего страшного не случится. Чего такого ужасного может быть в помаде? В красной помаде, как выяснил Касамацу, сняв колпачок. Тем не менее, явно еще ни разу не использованная, нетронутая, она не понравилась ему с первого взгляда: нарочито яркой, блестящей жирным глянцем, ей незачем быть в кармане Имаёши. Касамацу не стал представлять Имаёши с накрашенным ртом — слишком гротескно и глупо. Зная его подлую натуру досконально, он предвидел куда более вероятное, будь то намерение испохабить надписями зеркало в ванной или же воротник рубашки Касамацу — отпечатком губ, чтобы сперва закатить скандал, а после посмеяться. Пожалуй, еще она может пригодиться на Хэллоуин, а дальше его фантазия пасовала, не в пример изобретательности Имаёши: тот уж точно набросал бы еще с десяток вариантов. Может, и набросал. Он фыркнул, поймав себя на том, что так и застыл в прихожей с помадой в руках. Металл стика уже нагрелся, и Касамацу вдруг представилось, как смягчается его содержимое от тепла пальцев. Или соприкосновения с кожей. Наверное, помада маслянистая, тяжелая и жутко неприятная, как крем на любимых пирожных Имаёши, только совсем не сладкая. Дурное влияние и впрямь было велико: Касамацу стало любопытно и это. Помада могла означать что угодно и не иметь значения вовсе, как обертка от конфеты, найденная в другом кармане вместе с запасным ключом. Ее Касамацу сунул обратно, в отличие от помады. Та казалась посланием, сладко пахла и вселяла в него нездоровый интерес. И странные мысли тоже. Имаёши всегда наблюдал за движением губ собеседников, будто читая по ним каждое слово, отключая слух. Говорил, что в интонациях много фальши, а мимику сложнее контролировать — Касамацу поначалу не верил. Ему Имаёши всегда смотрел в глаза, и Касамацу даже думать боялся, что это должно значить. Такие важные, настоящие и весомые мелочи они не облекали в слова и сейчас; хватало того, что они между ними были. В эту минуту захотелось другого: сделать глупость, поддаться любопытству, проверить Имаёши на прочность и черт знает что еще. Просто захотелось, и этого оказалось достаточно. Касамацу нервно облизал губы, тут же спохватился и вытер их рукавом. Пальцы с зажатой в них помадой неверно подрагивали, Касамацу все пялился на свое отражение и долго не мог решиться. И, как всегда, сделал глупость уверенно и одним махом. На самом деле, в три мазка: широкий — по нижней губе, очертив чуть больше, чем стоило, и два коротких, на верхней. Наловчившись, он старательно обвел контур, хотя не был уверен, где точно у него контур, как стереть лишнее, не размазав, и что он, нахрен, творит. Он сомкнул губы, чувствуя, как они чуть слипаются, непривычно и гадко, с отвратительным вишневым привкусом. В зеркале все отразилось не настолько ужасным, каким представилось: даже могло бы сойти за грим, надень он зеленый парик Джокера или же блондинистые кудри. Первое больше к лицу Имаёши, а на второе он ни за что бы не согласился. Впрочем, про помаду он бы тоже никогда не подумал. А вот о том, что именно сейчас войдет Имаёши — запросто. Закон подлости или удачный случай — неважно, как называть, но он действительно вернулся в этот самый момент. — О, — выдал сперва Имаёши. И продолжил так же невнятно: — О-о-о… Смотреть, как его брови ползли вверх, а рот так и остался приоткрытым оказалось даже приятно. Удивило Касамацу другое: к щекам Имаёши удушливыми пятнами поднялась краснота, яркая, сравнимая цветом с помадой. Она начиналась от самой шеи, виднеющейся в расстегнутом вороте рубашки, и добралась до самого кончика носа. Касамацу с трудом оторвался от необычайно редкого зрелища. Только затем, чтобы увидеть за стеклами очков поплывший взгляд. Он будто наяву услышал, как сработали в Имаёши невидимые, незамеченные ранее тумблеры: с треском замкнувших контактов, оплавляющимися проводниками и аварийными огнями. Мгновением позже он уже не слышал, но чувствовал, как его оттолкнули к ближайшей стене, как выдохнули в самые губы, не касаясь, прежде чем отстраниться. Имаёши пялился на его рот так, будто готовился сожрать его вместе с помадой: взглядом голодным и неверящим. Он был возбужден, взвинчен настолько, что Касамацу не усомнился: помада была посланием случайным, но очень удачным. Эта мысль, состояние Имаёши и ощущение власти нравились ему, доставляя едва ли не физическое наслаждение. Касамацу усмехнулся одним уголком губ. Они, непривычно стянутые, горели от прикипевшего к ним взгляда. Ожидание вдруг стало невыносимым, невозможным и просто лишним; он провел языком по нижней губе, мельком коснулся верхней, провоцируя взрыв. Имаёши смел Касамацу враз, еще раз приложив о стену лопатками и прижав к себе — полностью одетому, чуть промокшему, еще пахнущему дождем и ветром. У поцелуя оказался дурацкий привкус синтетической вишни, вязкость масляного крема и ярко-красный цвет. Под закрытыми веками тоже полыхало красным, и Касамацу упрямо отгонял от себя видения, на что они оба будут похожи после. Но знал: на счастливых придурков — уж точно.