Закон неприятностей

«Доверие»

      Учебное время пролетало скучно и незаметно — Гарри всё также оставался в заклинаниях полной неумехой, не способной зажечь даже простейший люмос. Впрочем, для него, да и для всех, что уж там говорить, это стало своеобразной нормой. Конечно, никто не перестал шептаться по углам и у него за спиной о том, что с ним что-то не так, но… Вместе с этим они боялись, помня тот кошмар, который случился после выброса неконтролируемой магии.       Когда пришла пора Хэллоуина привидения оказались чрезвычайно возбуждёнными, что выражалось в их частом появлении в Большом зале, а также громких беседах, от которых постоянно так и несло потусторонним холодом. Обычно они разговаривали около одного из столов когда подростки ели, наверное, чтобы подействовать некоторым пугливым детишкам на нервы. Вместе с этим, они постоянно внезапно выныривали из-за поворотов, пугая всех и каждого, но самое неизгладимое впечатление производил Кровавый барон, любящий издавать непередаваемые звуки, из-за которых по телу проходил неприятный холодок и дрожь даже у самых не впечатлительных. Пивз, в отличие от остальных привидений, оказался на удивление спокойным, превратившись почти в лапочку.       Кроме оживления привидений Хогвартс затронули изменения декора, а также блюд, которые приобрели характерные приятности Хэллоуина. Тыквы в это время, кажется, были везде, даже в спальнях затесались, не говоря уже о еде в форме данного овоща. На парящих в воздухе свечах добавилась химерного вида паутина, которая также была и в особо тёмных углах, откуда блестели алыми глазами пауки размером с хагридову ладонь. Конечно, они не были настоящими, но всё же в ужас приводили многих.       Во время вечернего пира еда оказалась в разы разнообразнее утренней и обедней — теперь на столах кроме тыкв находились слишком реалистичные блюда в виде пауков, мерзких гусениц, змей, глаз, сердец, мозгов, и даже скелетов. Десерт в форме полуразложившейся головы инфери был своеобразной вишенкой на торте, полностью завершающая общую картину праздника.       Когда Хэллоуин прошёл, Гарри ощутил даже что-то вроде слабого разочарования — больше никто не визжал, не корчил рожи, и даже не думал бледнеть и зеленеть при виде поварских ухищрений домовых эльфов. Жизнь опять пришла в колею, став, как обычно, скучной и пресной.

***

      Гарри внимательно прислушивался к сопению соседей, выжидая, когда наконец-то можно будет выйти из комнаты. У него было очень важное дело — а именно беседа с профессором Квиреллом, который вызывал у мальчика всё больше и больше вопросов.       При появлении преподавателя шрам опять начинал болеть, не сильно, но вполне чувствительно. Также, когда Квирелл проходил около него, Гарри чуял слабый запах разложения, от которого тошнота моментально подкатывала к горлу. И чеснок, который профессор носил в своём тюрбане, ему нисколько не помогал. Так два неприятных запаха смешивались и превращались в ужаснейшее амбре, от которого хотелось блевать.       Когда соседи Гарри задышали достаточно глубоко для нормального сна, он молча отодвинул полог и встал с постели, после чего тихо вышел из комнаты. В гостиной кроме звуков треска поленьев, пожираемого огнём, не было слышно ничего. В коридоре добавились звуки эха от шагов, и Гарри, чуть нахмурившись, пошёл медленнее и тише.       Когда оставался ещё один поворот к кабинету Квирелла, мальчик остановился, услышав громкие голоса, один из которых точно принадлежал Снейпу.       Преподаватели спорили, и было совершенно ясно, что Снейп в пререканиях берёт верх, пока не послышался третий, совсем тихий голос, по звучанию принадлежащий скорее тяжело больному человеку. Гарри немного подвинулся, чтобы иметь возможность рассмотреть происходящее, и только заметил то, что на голове у Квирелла тюрбана не было. Более того, его лицо и тело было повёрнуто в направлении Гарри, в то время как Снейп говорил с его затылком.       Их голоса опустились до тихого шёпота, который то и дело прерывался на громкое и неприятное шипение третьего. Гарри отодвинулся чуть дальше, чтобы его случайно не заметили, и прикрыл глаза, прислушиваясь к шипению. В отличие от шёпота, именно шипение он слышал прекрасно, а также понимал, что хочет донести до своего собеседника шипящий.       Третий требовал от Снейпа повиновения, что у Гарри вызвало на лице жёсткую ухмылку — слои мозаики сложили воедино, и теперь он полностью осознал связь между двойным именем Квирелла и приказами паразита. А ведь сейчас он был именно что паразитом, а не лордом, который пришёл к нему домой и убил его родителей.

***

      — Ты остаёшься на рождественские каникулы в Хогвартсе? — задумчиво спросил Гарри, следя за точкой Квирелла, мельтешащей по пергаменту. Мужчина был явно взволнован — другого объяснения его нервному метанию по собственной комнате точно не было. А это значило, что пригнуть Снейпа не получилось, и теперь одержимый Квирелл лихорадочно размышлял, как бы всё же заткнуть декана Слизерина — а ещё лучше, вообще заставить замолчать навеки.       Но Гарри точно знал, что у одержимого ничего не получится, ведь из-за паразита он слабее в разы, и по запаху совершенно ясно, что совсем скоро ему придёт конец. Немного больше напряга — и он уже сможет примерить белые тапочки.       Главным плюсом в этой ситуации была слабость Квирелла, что значило ещё и то, что Волдеморт почти бессилен. Иначе бы он смог показать Снейпу его место.       — Нет, Гарри, не остаюсь, — мальчик кивнул, ожидая этого ответа. Он не хотел чтобы Грейнджер оставалась в Хогвартсе, ведь здесь было слишком опасно. — И хочу чтобы ты тоже поехал вместе со мной, — она посмотрела ему в глаза, робко улыбнувшись, и, очевидно, ожидая от него положительного ответа.       Гарри молча разглядывал её несколько минут, раздумывая над тем, есть ли в приглашении подруги смысл. А после кивнул, от чего Гермиона широко улыбнулась, довольная его согласием.       В этом был свой резон — он не мог управлять выбросами магии, и в итоге мог стать лёгкой добычей даже для стоящего на пороге смерти Волдеморта. В то, что Квирелл принимал какие-либо решения мальчик не верил, ведь по его поведению было заметно что мужчина ведомый.       — Ты когда-нибудь читала что-то об одержимости? — в общей библиотеке Хогвартса об одержимых не было сказано по сути ничего, а вот в запретную секцию библиотеки попасть затруднительно, и даже карта мародёров в этом не помогала.       — Ну-у-у… В представлении обычных людей одержимые демонами несут разрушения, но тебе интересно не это, верно?       — Верно, — Гарри кивнул. — Мне любопытно узнать, есть ли возможность у волшебников делить одно тело на двоих, или же вселяться в чужое тело.       — Ты ведь не просто так об этом спрашиваешь? — взгляд Гермионы стал пронизывающе острым, и Гарри подумал, что утаить от неё можно будет далеко не всё.       — Правильно, не просто так, но эта информация тебе точно не нужна.       — Это опасно?       — Это очень опасно, — тихо ответил Гарри, наблюдая за тем, как подруга всё сильнее мрачнеет.       — Хорошо. Если ты считаешь, что мне этого лучше не знать, то я не буду расспрашивать, — она тяжело вздохнула, прикрыв глаза. — Но если тебе будет нужна помощь… Пообещай, что будешь действовать благоразумно.

***

      Небо давно уже налилось тяжёлым, почти чёрным свинцом. Кажется, ещё совсем немного, и над Нью-Йорком разразится небывалой силы дождь и ветер, превращаясь во что-то сродни бури. Небо на части разрезали молнии, болезненно слепящие глаза, и освещающие тёмный свод как новое, не менее опасное чем солнце светило.       Ветер мрачно выл и свистел, и в такт ему хрипло каркали вороны, сейчас кажущиеся слишком свирепыми и взволнованными, оглашая город криками о случившемся.       На улице было очень холодно. Ледяной морозный ветер пробирался за шиворот и в одежду, бил в лицо и гудел, как рассерженный улей гигантских, свирепых пчёл. По крайне мере, так ему казалось.       Когда-то в детстве он видел пчёл, маленьких, кусачих, и очень громко жужжащих. Но сейчас вместо них был лишь гулкий ветер, от которого в жилах стыла кровь. Но кровь у него всегда была застывшей, подобно льду. Внутри него всегда находился безжизненный, несокрушимый и ужасно холодный айсберг, и когда выныривало солнце, он не мог этим насладится. Минуты радости превращались в безвременье боли, которая разъедала его как кислота каменную глыбу. Его не ставало. Он будто умирал, чтобы воскреснуть и после опять уйти в недолговечное забвение от разрывающей на части ненависти.       Пожалуй, ненависть была единственным, что он чувствовал постоянно. Ненависть приходила на смену боли, а после, убывая, замирала и выжидала времени, когда сможет опять заполнить весь разум. Она выливалась как лава, горячая, и уничтожающая всё на своём пути. Оставляющая после себя лишь пустырь, на котором ещё долгие годы не будет даже намёка на какую-либо жизнь.       Он сам мог всё разрушать подобно лаве. Крушить в ярости всё на своём пути, убивать, наслаждаясь чужим терпким страхом. Он мог попасть куда угодно — под землю, в какое-либо помещение или даже полностью закрытый бункер. От него нет спасения, и сам он, впрочем, тоже не может спастись от себя, от бездны аморфной безвольности, когда постоянно всё равно буквально на всё. Даже на себя.       Он огляделся, взглянул опять на небо, откуда уже начали падать крупные холодные капли дождя, а после перевёл взгляд на развороченное центральное здание суда, обломки которого валялись как разбросанные куклы в детском саду. Развороченный асфальт, медленно чернеющий под дождём, представлял собой жалкое зрелище. Ещё не скоро люди смогут отстроить эти разрушения, да и он, по сути, не может вернуть время вспять.       В душе опять поселился какой-то слабый огонь удовлетворённости, впрочем, очень быстро проходящий.       Развернувшись, он прошёл сквозь толпу ошарашенных зевак, не знающих, что настоящее стихийное бедствие этого города он — Криденс.