welcome home

Good morning day Прекрасное утро… Sorry Iʼm not there Прости, что меня там нет. But all my favourite friends Но мои друзья Vanished in the air Растворились в воздухе. Itʼs hard to fly when you canʼt even run Тяжело летать, когда ты даже не можешь бежать. Once I had the world, but now Iʼve got no one Когда-то у меня был мир, сейчас же нет ничего.

Хенрику восемнадцать, и ему кажется, что он на вершине мира, в гребаном центре вселенной. У него много друзей, его любят, к нему идут за помощью. Нет проблем, все получается, стоит ему только начать. И он действительно счастлив, потому что у него есть все. Холм понимает, что он заслужил, ему просто так ничего не шло в руки. Он очаровывал людей своей харизмой и обаянием, но этого было мало, поэтому старался и старался, доказывая родителям и всем вокруг, что он достоин. И когда Холм полетел в Лондон с семьей, ему казалось, что все будет просто потрясающе. У него там есть друзья. Он сможет открыть что-то новое для себя, полюбоваться городом. Нутро затапливало счастье, и Хенрик тонул в нем, безмерно радуясь и смотря на улыбки родителей. Они понимали его, и он был им благодарен. Вряд ли сможет провести с ними много времени, слишком сильно хочется увидеть самых близких ему людей, которых он и так видел всего лишь пару раз. Скайп и смски никогда не смогут заменить реальность. Когда они прилетели и добрались до отеля, Хенрик едва ли не взлетел с чемоданами до нужного этажа, забив на лифт. Он просто не мог ждать, хотелось поскорее вдохнуть лондонский воздух, осмотреться и почувствовать объятия друзей, которые облепят его, не давая продохнуть. Родители наблюдали за ним, усмехались и постоянно напоминали, что ему нужно хотя бы сходить в душ и переодеться. Настолько возбужденный Хенрик, хоть и не поспав в самолете, вряд ли смог бы уснуть. Он покорно сходил в душ, переоделся и придирчиво осмотрел себя в зеркале. Одежда сидела на нем хорошо, и Холм даже позволил себе подмигнуть своему отражению, после засмеявшись и подхватив с тумбочки телефон. Ему пришло несколько смсок, гласивших, что теперь они встречаются не на площади, а в каком-то доме одного из друзей. Хенрик немного нахмурился, ему хотелось посмотреть достопримечательности, сходить в кафешку, а не идти на возможную вечеринку? Он их любил, но сейчас вовсе не хотелось этого. Хотелось посидеть в узком кругу, пообщаться и расслабиться. Но, пожав плечами, он запихнул айфон в задний карман и закинул рюкзак на плечо. Какая разница, где встречаться с теми, по кому настолько соскучился? Быстро добравшись на метро до нужной станции, название которой ему скинули смской, Холм спрашивал у прохожих, как пройти до нужного дома, кивал и все больше волновался, приближаясь к нужному месту. Волноваться — вполне нормально, но для Хенрика это было странно, потому что он всегда был уверен в себе, а в этот раз совершенно растерялся. Вздохнув, он поднялся на крыльцо и постучал. Музыки слышно не было, во дворе стояла тишина, пугая его. Свет от ламп едва проливался сквозь занавески. И это могло бы смутить его, если бы через несколько секунд ему не открыли. Блэйс улыбнулся ему, тут же крепко обнимая и прижимая к себе. — Я чертовски скучал, друг, — прошептал он, затягивая парня внутрь. — Я тоже, — Хенрику хотелось плакать. Он чувствовал тепло одного из самых близких ему людей. Парень наконец мог вживую услышать голос, посмотреть и коснуться, — но… — Другие ждут тебя в гостиной, — хмыкнул парень и за руку потянул его вглубь помещения, рассказывая, почему пришлось изменить место встречи. Оказывается, просто из-за погоды. А Хенрик так успел накрутить себя. Блэйсу было двадцать два, он был его поддержкой и опорой всегда, уже почти три года — парню было тогда девятнадцать, а Холму всего пятнадцать. Эта дружба повязала их, казалось, навеки. И ему нравилось это ощущение, старший говорил, что и ему тоже. Они делились друг с другом проблемами, из-за Блэйса Хенрик впервые попробовал как алкоголь, так и сигареты. У них были схожие интересы и почти одинаковые взгляды на жизнь. Никогда не было секретов, и парень думал, что настоящая дружба именно такая. Когда он ссорился с кем-то, расставался или просто скучал, то всегда звонил или шел к Блэйсу, потому что знал, что может выговориться, и его поймут и примут. Тот даже прилетал к нему в Норвегию несколько раз, оставаясь на целые недели и пророча Хенрику чуть ли не великое будущее и обещая, что всегда будет рядом. На диване сидели четыре парня, знакомые ему, и две девушки, которых он прежде не видел. Двое из них курили, медленно выпуская дым. А дамы даже не обратили внимания на Хенрика — одна радостно щебетала на коленках у Марсэта, а вторая, закинув ноги на столик, улыбалась с закрытыми глазами. Хенрик замер, не понимая, что происходит. Никто даже не встал, чтобы обнять его, никто не сказал привет. Он обернулся на Блэйса, спрашивая взглядом. У того и намека на улыбку не было. Холм совсем растерялся, сглатывая и собираясь сесть в кресло. Его неожиданно дернули за шкирку назад, едва не повалив на пол. Он подавился воздухом, потрясенно смотря на друга, который в этот раз усмехался как-то хищно, не отпускал его. — Я не понимаю… — Сейчас поймешь, Хенрик, не заебывай, — пожал плечами Блэйс, грубо пихая его на пол под смех ребят. И парень не пытался подняться, будучи слишком шокированным. Сердце колотилось, как бешеное, а мысли спутались. Он понимал, но не мог принять, что все это происходит на самом деле. Так не должно быть. Должны быть украшения, еда и подготовленный телевизор для просмотра фильмов, плед на диване и улыбки товарищей. И Холм потерялся, испуганно бегая глазами по лицам и не видя в глазах ничего, кроме жестокости. Все вокруг замерло, время будто приостановило свой бесконечный и беспощадный бег.  — Б-Блэйс. — Хватит блеять, противно, — поморщился парень, пиная Хенрика ногой. Девушки все продолжали сидеть на диване, а один из «друзей», Марсэт, ссадив подружку на диван, поднялся. — Блэйс не хотел марать руки… видимо, это все же придется делать мне. Ты такой ничтожный, что мне даже смотреть тошно, — лицо друга совсем не такое, как раньше. Оно искажено гримасой жестокости, злости и раздражения. Он никогда не видел его таким и хотел бы не видеть никогда, потому что это страшно. Хенрик вдруг осознал, что он в западне, что эти девицы не помогут ему, а лишь будут смеяться, что никто не придет к нему, потому что родители доверяют его «друзьям», а больше у него никого нет. Хочется плакать, но нельзя. Тогда Холм проиграет им. — Я ведь ничего не сделал… — Еще как сделал, блядь. Я устал ждать, устал от твоего вечного нытья и жалоб, что у тебя ничего не получается. У тебя ничего и не получится, если ты продолжишь быть гребаным педиком и поганить свою карьеру, — Блэйс присел перед ним на корточки, состроив жалобную мордашку, — а мне так пригодились бы деньги. Уверен, ты бы отдал мне все, потому что Хенрик тааак любит Блэйса. — Н-не говори так, — Холм хотел бы закрыть уши руками, но не может позволить себе этой роскоши. И не может смотреть в глаза когда-то бывшего ему другом парня. — Надеюсь, ты останешься заикой, — пожал плечами он, отходя и плюхаясь на диван, — приступай. И Марсэт стал бить его. По всем частям тела, задевал лицо, попадал в самые уязвимые места. И Хенрик сорвался на хрип, пытаясь закрыть лицо руками и одновременно переживая, что ботинком парень может просто напросто сломать ему несколько пальцев. Физическую боль затмила душевная — его сломали. Сломили. Он распадался, разлагался на глазах у этих смеющихся тварей. Холм никогда не думал, что он такой хрупкий, что люди так просто ломаются — просто раз и нету. Всего лишь мгновения достаточно. Он закрыл глаза, вспоминая лица родителей, невольно всплывали ехидные улыбки «друзей», их смешки. — Мне даже обнять его пришлось, представляете?.. Этого ебаного неудачника, — произнес Блэйс, и все засмеялись. Хенрик прикусил ладонь, не позволяя себе всхлипнуть. Хотелось потерять сознание, но кто-то словно специально продлевал его муки. Внутренности жгло огнем, и ему казалось, что сломали несколько ребер, а на ногах не останется живого места. Кто-то другой сменил Марсэта — он почувствовал это просто по шуму. Его стали бить по спине, и Холм просто молился, чтобы все обошлось. Несмотря на все, ему хотелось жить. Не хотелось расстраивать родителей. — Гребаный педик, не способный ни на что, — парень сплюнул ему куда-то в район затылка, но это было неважно, так как в следующий момент послышался шум, и звуки голосов зазвучали где-то вдали — Хенрик не мог быть уверен. Он дышал, похрипывая и медленно убрав руки, все еще видел тьму перед собой, даже открыв глаза. Лишь смутные очертания предметов. Вскоре, вроде бы, хлопнула дверь. Его бросили. Он остался один. В следующий момент Холм потерял сознание. Очнулся только к следующему дню, хрипя и едва дотягиваясь до телефона. Они хотя бы не лишили его связи. Скинув родителям адрес, Хенрик вновь окунулся в темноту, спасаясь от боли.

***

Его выписали только через три недели, родители бегали вокруг него, а он только молчал, наблюдал и отказывался от всего. Его предали. Предали те, кому он безоговорочно доверял. Кому был готов доверить свою жизнь. Это сломало его, и вряд ли Хенрик когда-нибудь сможет до конца забыть пережитый ужас. Его родители тоже едва не сошли с ума — сын был бледным, с множеством ссадин на теле, сломанными ребрами и пальцем, глаз не до конца открывался, а на боку было несколько глубоких порезов — Холм не помнил, как ему их оставили. Да и зачем? Он вообще хотел бы не помнить, но память упорно хранила эти моменты, впечатала в сознание. Гребаный педик. Ничтожный. Ни на что не способный. Хенрик и правда был таким. Он проиграл им, все потеряло смысл в одно мгновение.

***

К жизни он возвращался постепенно — маленькими шажками, медленно. Родители поддерживали его во всем и готовы были идти на любые уступки. Хенрик больше не плакал. Он вообще мало что чувствовал поначалу. Первым вернувшимся чувством была злость, глухая и бессильная, но даже это радовало его, потому что это значило, что вот, он наконец оживает. Раны на сердце кровоточили — швы были слабые, грубые и очень заметные. Душа сквозила холодом. Но злость придавала Холму сил, появился стимул — доказать этим ублюдкам, что он вовсе не такой, не ничтожный и не гребаный педик. Он до сих пор вздрагивал, когда кто-то касался его. Но шаг за шагом возвращал его. Хенрик ощутил вкус предательства сполна, теперь ему было чуждо сочувствие и жалость, это и пугало. Не должен стать монстром, не должен озлобиться. Родителям ничего не рассказывал, но те и сами все поняли, найдя изуродованного — морально и физически — сына в луже крови, в неестественной позе, скорчившегося. Холм не хотел, чтобы они запомнили его таким, чтобы смотрели с невыносимым сочувствием во взгляде, чтобы всегда помнили эти моменты. Но они всегда будут помнить, и он должен смириться с этим. Он не думал, что когда-нибудь сможет вновь доверять людям, сможет кому-то открыться. Холм так боялся не найти кого-то, кто полюбит его. Никто не полюбит монстра, сидящего в нем. Он и представить не мог, что невинный мальчик, совсем неопытный, отдаст свое сердце такому монстру, как он. Монстру, который может разрушить его и выбросить эту любовь и преданность на помойку. Он и представить не мог, как ошибался.