welcome home

Take me to church, Отведи меня в церковь, I’ll worship like a dog at the shrine of your lies. Я буду служить, как собачка, перед святыней твоей лжи. I’ll tell you my sins so you can sharpen your knife. Я поведаю тебе свои грехи, так что можешь точить нож, Offer me my deathless death. Предложи мне бессмертную кончину. Good God, let me give you my life. Боже, позволь мне вверить тебе свою жизнь.

Исак улыбается, разговаривая с Юнасом и слушая его советы. Он не может сдержать смеха, потому что тот говорит безумные вещи, и в то же время друг кажется куда опытнее в этих делах. Вальтерсен слушает его и одновременно набирает смс Эвену. Его грызет одиночество — без старшего все кажется менее насыщенным, блеклым. И, лишь когда он находится в компании друзей, становится легче. Они понимают, помогают и просто всегда рядом. Наверное, это самое важное в друзьях. Просто-напросто не бросили его, приняли. И, когда Исак слышит звонок, то, конечно же, думает про Эскиля, но стоит подойти к окну, как он видит Найшейма. Сердце тут же сбивается с ритма, и он переводит взгляд на парней: — Это Эвен. Юнас издает какой-то непонятный звук, похожий на вопль радости, а Магнус тут же улыбается, сверкая во все 32. Только вот Вальтерсен не понимает, чему можно радоваться в этой ситуации. Старший зачем-то пришел к нему ни с того, ни с сего, а у него дома друзья, помогающие ему разобраться с первым. Это походило на бред, но делать надо было что-то как можно быстрее. Исак решает не заморачиваться и просто выгнать их всех, иначе будет безумно неловко, и его обязательно кто-нибудь опозорит, сказав что-то смущающее и личное. Он буквально выталкивает их за дверь, заставив забрать и банки из-под пива. Не хочется выглядеть как-то неряшливо и с беспорядком. Ему было бы плевать, если бы это был кто-то другой. Но Эвен… Блять. Исак собирается с мыслями и решительно открывает дверь парню, замирая на месте. Найшейм просто потрясающе красив. И его взгляд зачаровывает младшего каждый раз. — Привет. — Привет. И Вальтерсен просто срывается, подходя к нему и целуя, кладя руку на шею. И эти ощущения, когда Эвен напирает, подталкивая его вглубь квартиры, когда немного склоняет голову, отвечая на поцелуй. Это то, что сводит с ума. И Тарьей чувствует себя одержимым, потому что ему хочется остаться в этой роли навсегда. Он не может желать, чтобы Хенрик был таким же, как Найшейм, ведь Холм — шикарный, и желать, чтобы он изменился — глупо. Идеальнее просто некуда. Но в тот момент Сандвик не ощущает себя персонажем, не подделывает чувства. Это кажется признанием старшему, еще большим убеждением, что он влюбился. Вот только Хенрик играет, любя Исака. От этого сердце разрывается, хочется ухватить эти моменты и не отпускать, но когда-нибудь роль закончится, и тогда не будет Холма рядом — ни в роли, ни настоящего. Ощущать его губы на своих — лучшее, что он чувствовал. Хочется плакать, но Тарьей не может, ведь это, блядь, не по сценарию. От этого больнее вдвойне, и он еле сдерживается, пытаясь насладиться тем, что имеет. Ему кажется, что Исак и Эвен созданы друг для друга. Ему кажется, что Тарьей и Хенрик созданы друг для друга. И если одно действительность, то второе — полная ложь. Младший перестает думать, стоит Найшейму коснуться его губ, но, когда он прижимает его к стене, стягивая рубашку, когда начинает спускаться поцелуями по груди, сердце вовсе останавливается. И бам. Все обрывается. Будто ничего и не было. Словно очередной сон глупого Тарьей, только эти прикосновения до сих пор ощутимы. Он просто замирает, а Хенрик протягивает ему футболку, вскинув бровь. И вдруг хочется его ударить, потому что, твою мать, как можно воспринимать такое спокойно? Сандвик знает, что можно, если ты просто играешь роль, даже если вживаешься и перенимаешь на себя, то все равно сохраняешь связь с реальностью, осознаешь, что это игра. Но он не осознает, не хочет. Забрав дрожащими руками вещь, Тарьей поспешно натягивает ее и выходит. Он прощается со всеми, кого успевает встретить, но Хенрику даже слова не бросает. Ему кажется, что так будет проще. Его ранило это чертово равнодушие. Не должно было, но ранило. Тарьей в очередной раз осознает, какой он ребенок. Любовь в его душе распускается с каждым днем все больше, разрастается. Охватывает сердце, бьющееся еле-еле. Так хочется, чтобы Хенрик чувствовал то же, но видел, как тот просто пожал плечами после всей этой сцены, вытер губы рукой и посмотрел, мол, ну, а чего ты ожидал? И Сандвик ожидал чего угодно, но не этого жеста, будто ему омерзительно вообще касаться его. Он чувствует, что Холм равнодушен, что ему плевать на младшего, все больше умирающего снаружи, но цветущего внутри. Хочется подарить эту чертову любовь, заботу и нежность, выливающуюся через края, но это было бы предательством. Тарьей не понимает себя: хочется опустить руки, плыть по течению и просто смириться, но при этом он злится то ли на себя, то ли на Хенрика. Главное — он любит, и это заставляет двигаться вперед. Ульрикке говорит ему не воспринимать старшего всерьез, что тот просто поиграет, в лучшем случае, и бросит, но Сандвик просто не верит, что парень на такое способен. Они не являются лучшими друзьями, но поддерживают друг друга, отношения в сериале сблизили их. Принимать слова подруги за правду не хотелось. Тарьей просто бродит по улицам, надев толстовку из рюкзака, который успел прихватить с собой. Он не знает, что ему делать дальше. Все больше хочется признаться, но это может разрушить общение, их единственную связь. Ульрикке твердит, что пока рано, что он еще не знает отношение Хенрика к нему. Но он знает, еще как знает. Особенно, когда тот вытер рукой губы. Усмехнувшись, парень пинает камушек и направляется в сторону дома. Он сойдет с ума, если ничего не решит для себя.

***

Вечером следующего дня Хенрик сам звонит ему и приглашает пройтись. Тарьей, хоть и собирался погулять с друзьями, соглашается. Ему кажется, что он поступает совсем как Исак, скрывает что-то важное и портит отношения с близкими, обижая вовсе не специально. Нужно было рассказать, но смелости просто не было. Сандвик даже не знает, куда они пойдут, поэтому возле шкафа стоит долго, перебирая вещи. Он надевает джинсы и толстовку, рассматривает себя в зеркало, меняет верх на приталенную рубашку. Остается еще три часа до того, как Холм придет к нему. Три часа на то, чтобы убедить себя, что тот вовсе не собирается извиняться, что прогулка — это вовсе не романтично, ведь с друзьями Тарьей тоже гуляет. Но было в этом что-то необычное, и от этого мурашки шли по телу. Он заваливается на диван, включает телевизор и находит первую попавшуюся передачу. Буквально каждые десять минут поглядывает на телефон и разочарованно выдыхает. Парень не понимает, как относиться к действиями Хенрика. Все так запутанно и непонятно, но одно просто — при любых обстоятельствах он хочет быть рядом с ним. В качестве друга или коллеги по съемкам — плевать. Он просто хочет ощущать себя счастливым, наслаждаться ставшим уже родным смехом, невзначай касаться.

***

Хенрик вообще не понимает, какого черта пригласил Тарьея на прогулку. Ему было плевать на эту сцену с поцелуем и на его обиду. Пообижается денек да успокоится. Только дети так ведут себя. Он фыркает и откладывает телефон. Было ожидаемо, что тот, во второй раз, словно собачка, побежит на первый зов. Холм массирует виски, не понимая, что за чувство грызет его весь день. Анализировать как-то не хотелось, поэтому он просто махнул рукой и скинул всю вину на Сандвика. Еще и его человек не отвечал даже на смс. Почему какой-то парень был как ручная собачка, а тот, кого он так любил, просто игнорировал? После всего, что они прошли вместе, что пережили, он просто не имеет права так поступать с Хенриком. Еще и этот Тарьей со своей глупой обидой и грустными глазами побитого котенка бесил его до ломоты в костях. Как можно быть таким невинным, нравиться всем, даже не пытаясь? Почему он приложил столько усилий, чтобы вокруг него были более-менее хорошие и приятные люди, а этому стоит пальцами щелкнуть, как все самые лучшие выстроятся в очередь. Если бы его нужно было описать одним словом, то Холм сказал бы «невыносимый». Он не знает, почему не бесячий или не ненавистный, было бы логично, но почему-то эти слова не подходили, не описывали Тарьей полностью. Хенрика буквально разрывало от собственной противоречивости. Он хотел прояснить все сегодня вечером, но боялся ляпнуть что-то не то и вновь вызвать едва ли не истерику у мелкого, который застынет и будет смотреть вникуда, ресницы задрожат, а губы будут плотно сжаты. Это доставляло даже какое-то удовольствие — пробуждать в Сандвике такую бурю эмоций. Тот сразу выглядел таким уязвимым, и Холм не знал, что хотел бы сделать больше — прижать к себе или ударить. Противоречив вовсе не он, а этот чертов Тарьей. Все в его жизни изменилось с приходом этого человека и очень хотелось обвинить во всех неудачах, но этот мелкий всегда блистал позитивом и мог заразить им даже его. Того, кто больше почти ничего не чувствует.

***

Хенрик смортит на время и решает, что пора идти. Наверняка, этот еще даже не собрался, и придется ждать его. Он закатывает глаза и закрывает дверь, отдаляясь от дома. Еще днем решил, что стоит сводить Тарьей в кафе, а потом в кино. Планировать действия он не собирался, тот был просто непредсказуем. И Холм не знает, бесит это или восхищает. Разбираться в этом ощущении вовсе не хотелось. Он добирается довольно быстро и действительно удивлен, увидев Тарьей, который стоял и ждал его, не решаясь поднять взгляд. Тот выглядит совсем беззащитным, маленьким и каким-то сжавшимся. Хенрик чувствует неприятный укол, но тут же забывает про это, вспомнив его и разозлившись на всех в этот момент. Сандвик не сможет быть даже заменой — жалкий, без своего мнения, его даже завоевывать не надо, сам побежит. — Привет. — Привет, — робко улыбается младший и подходит поближе. — Тебе точно не будет холодно? Нам не далеко, но все же… рубашки мало, уже вечер, — глаза Тарьей загораются от такой заботы, — или так волновался, что совсем не подумал? — И тут же потухли. — Ничего страшного, мне нормально, — выдыхает парень и бредет вперед. — Умник, нам в другую сторону, — усмехается Хенрик и, возможно, подумал бы, что это очень мило, но думать о таком вовсе не хотелось. — Извини, — бурчит он и семенит следом, иногда робко поглядывая на старшего. В вечернем освещении фонарей и поднимающейся луны он выглядит завораживающе. Тарьей готов всю жизнь любоваться, только вряд ли бы старший на это согласился. — Все в порядке. Просто ты какой-то странный, еще и сбежал со съемки. Я понимаю, что это было окончание, но обычно ты так не делаешь. Благодаришь там всех, общаешься, меня достаешь, — беззлобно. — Что-то ты не очень против, когда я тебя достаю, — обижается Сандвик, еще больше отставая от Холма и даже не пытаясь сократить расстояние, — просто вспомнил кое о чем, вот и пришлось уйти. Не думаю, что это как-то задело тебя. Хенрик удивляется. А Тарьей может и зубки показать. Мелкий еще никогда так не выражался, не говорил напрямую, что думает. Сейчас он фактически обвинил его. И парень впервые не знает, что ответить. Он и сам не знает, почему вообще начал эту тему, ведь точно понимает, что Тарьей просто проникся поцелуем, чувствовал его не как Эвена, а как Хенрика. Это было очевидно, но говорить он об этом не стал, вряд ли после такого Сандвик еще хоть раз скажет предложение длиннее, чем в три слова. — Если ты продолжишь дуться, то свидание пройдет крайне скучно, поверь мне. — Свидание?