welcome home

The world was on fire Мир был в огне, and no one could save me but you. И никто, кроме тебя, не мог спасти меня. Itʼs strange what desire Странно, на что страстное желание will make foolish people do. Может толкнуть безрассудных людей. I never dreamed that Я никогда не мечтал о том, Iʼd meet somebody like you. Что встречу такого, как ты. And I never dreamed that И я никогда не мечтал о том, I knew somebody like you. Что буду знать такого, как ты.

Если Хенрика спросить, любит ли он Сандвика, то он кивнет, блеснет счастливыми глазами и улыбнется, вряд ли сказав что-то, потому что это ведь очевидно. За прошедшую неделю их отношения только крепли, они ссорились по всяким пустякам, но уже через пару минут мирились. Мирились без слов: Холм просто зажимал Тарьея у стены и поцелуями просил прощения, даже если не был виноват. Они проводили вместе двадцать четыре часа в сутки и, боже, это им не надоедало. Никто из них не вспоминал случай, произошедший семь дней назад. Будто его и вовсе стерли из памяти. Ларс с Дени почти не появлялись в собственном доме, и Сандвик немного переживал, но спустя секунду забывал о волнении, стоило Хенрику обнять его. Они чувствовали настроение друг друга, и это было так прекрасно - то, как они тонули в ощущениях. Было около полудня, когда они собрались съездить в какой-нибудь большой торговый центр. Парни решили поехать на машине, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание в метро. Они добираются буквально за полчаса, и Тарьей тут же мчится в сторону магазинчиков с шарфами. У Сандвика была, кажется, одержимость по отношению к этому предмету одежды, причем не только в сериале. Хенрик только закатывает глаза и идет следом, ему кажется это ну более чем очаровательным. — Может, хоть подождешь меня? — Улыбается Холм и натягивает козырек кепки пониже, мало ли кто может их узнать, отвязываться от слухов потом не особо-то и хочется. — Ты все равно ничего в этом не понимаешь, — парень оборачивается и, пожав плечами, отворачивается, буквально залетая в магазин. — Мы здесь на два часа. Будет выбирать тысячу лет, посмотрит, как сидят штук пятьдесят, а потом купит один, — бормочет Хенрик и, несмотря на напускную обиженность, с умилением наблюдает за своим парнем. — Я все слышу, что ты там бубнишь себе под нос, — улыбается Тарьей и хочет поцеловать старшего, но вовремя останавливает себя — все же они тут не одни, кто-то может узнать. Он расстроенно выдыхает и возвращается к выбору шарфа. Они заходят почти в каждый магазин, и Хенрик действительно не понимает, как он мог упустить то, что Тарьей любит вещи, любит магазины и любит сам процесс. Он устает буквально за полчаса, в то время как младший только входит во вкус. Ничего не говорит, хочет целиком и полностью посвятить этот день Сандвику, он думает, что у него вполне это получается — с лица Тарьея улыбка не сходит. Холм не особо любит шоппинг, но ему нравится разделять что-то с младшим, поэтому он даже немного начинает интересоваться этим, пытается проникнуться. Он знает, что Тарьей поступил бы так же, и ему приятно от одного лишь осознавания этого. Хенрик смотрит на это чудо и не может представить себе, чем заслужил это счастье. Теперь оно такое хрупкое, как ему кажется, и ему так страшно потерять это. Тарьей не выдержит еще одного предательства, и Холм не обещает себе ничего, потому что знает, что ему, кроме младшего, никто уже давно не нужен. Он хочет, чтобы Сандвик тоже верил в это, поэтому вновь думает о свидании, о каком-нибудь сюрпризе и хочет постоянно радовать своего парня. Тарьей часто просит совета или мнения Хенрика, но тот только отвечает невпопад и улыбается. Кивает, как китайский болванчик, и едва может отвести взгляд от Сандвика. Он так серьезно помешан, что даже больно физически. Два часа они блуждают, и в руках Холма прибавляется всего два пакета, Сандвик несет пакет с шарфом, любовно сжимая ручку. Кажется, что попробуешь украсть — хрен выдернешь из такой стальной хватки. Младший слышит тихий вздох старшего и оборачивается, тот только устало улыбается и говорит, мол, все хорошо, но Хенрика уже тащат в сторону фуд-кортов, не слушая слабых возражений. — Ты мог бы сразу сказать, что устал, — немного упрекающе произносит Тарьей и занимает очередь, запоздало выпуская руку Холма из своей. Он слышит разочарованный вздох и улыбается. Это мило. — Не хотел расстраивать тебя, ты выглядел таким воодушевленным, — пожимает плечами Хенрик и с трудом удерживает себя от желания растрепать волосы младшего, — ты выберешь мне сам? Я пока столик займу. — Да, хорошо, — парень все же касается пальцев Холма и видит улыбку. Он тут же краснеет и отворачивается, делая вид, что крайне заинтересован списком еды, который могут предложить. Старший только усмехается и, черт возьми, хочется шлепнуть Тарьея по заднице на виду у всех, но все, что он делает — это уходит к свободному столику. Через десять минут Сандвик держит в руках поднос и первое, что он видит обернувшись — рядом с Хенриком сидит парень с фотографии. Он тут же начинает дрожать и едва не роняет поднос, стараясь сохранить спокойствие. Его всего трясет, и ему страшно, не хочется даже подходить. Холм не смотрит на него, и от этого страшно вдвойне. Он словно забыл, что пришел сюда с пока что еще своим парнем. Сандвик пытается собрать мысли в кучу, его кто-то несильно задевает, и ему приходится сдвинуться с места. Он не знает, чего ждать, потому что этот незнакомец так долго мучил Холма, что чувства могут заново вспыхнуть, и Тарьей тогда вряд ли сможет пережить это. — Ах, вот и наш милый мальчик, — мило улыбается Блэйс, жадно осматривая фигуру Сандвика, который чувствует себя грязным, — а мы тебя заждались. — Хенрик… — выдыхает Тарьей, и поднос выскальзывает из ослабевших пальцев, падая на пол и выплескивая часть содержимого на джинсы Блэйса. — Блять, ты охуел что-ли, мелкий? — Взрывается парень и рывком встает, хватая Тарьея за шкирку. Холм будто выныривает из оцепенения и поднимается, отпихивая бывшего друга. Сандвик надеется, что никто их тут не знает и не заснимет все это на камеру. Он не хочет драки, ему страшно. Глаза у Хенрика бегают, они какие-то бешеные, и Тарьей хочет прижаться, успокоить, сделать, чтобы этого не повторялось или вообще не было. — Не трогай его, — выдыхает Холм и берет младшего за руку, — мне кажется, мы все обсудили, нам пора, а ты… можешь вытереть пол, помочь уборщице, а потом заняться джинсами, а то выглядишь просто отвратительно, люди могут подумать что-то не то, — пожимает он плечами и уводит Тарьея, который не перестает оглядываться, прочь. — Успокойся, — Хенрик сжимает дрожащие ладошки Сандвика в своих и ободряюще улыбается. Они одни в туалете и, боже, Тарьей до сих пор дрожит. Он чувствует себя хуже, чем в тот момент, в переулке, а ведь тогда он мог лишиться жизни. Младший не понимает, почему Холм такой спокойный, почему нахамил Блэйсу и почему сейчас с ним, а не остался там, — он опять думал, что я прибегу к нему, словно собака, но я люблю тебя, Тарьей. Услышь меня, пожалуйста. — Хенрик, — парень облизывает пересохшие губы и в одно мгновение жмется к старшему, обхватывая обеими руками и прижимаясь, прижимаясь, прижимаясь. — Слава богу, — выдыхает Холм и успокаивающе перебирает волосы Тарьея. Он смотрит на их отражение в зеркале и не может сдержать улыбки — они гармонируют вместе, смотрятся просто отлично и, господи, ему хочется плакать, ведь он не замечал этого раньше. — Я тоже люблю тебя, — вдруг начинает смеяться Сандвик, не переставая прижиматься, — ты понимаешь, что признался мне в любви в туалете? Боже, я думал, это будет романтично, на свидании там, но не в туалете же! — Ну простите, что не дождался подходящего момента! — Меня все устраивает, — парень мягко отстраняется и, притянув Хенрика к себе за толстовку, целует его. Дверь распахивается, и в комнату входит незнакомец. Они тут же отпрыгивают друг от друга, и Тарьей не может скрыть румянца на щеках.

***

Хенрик думает, что все прошло лучше, чем хорошо. Он даже не напрягся, увидев Блэйса. Первым делом подумал о Сандвике. И ему это так понравилось, он наконец сумел отпустить прошлое. Сердце не сбивалось с ритма, ладони не потели, а взгляд лихорадочно не бегал. Ему было просто пле-вать, и это было замечательным чувством. Поначалу Холм просто впал в ступор от неожиданности и отвечал как-то заторможенно, радуя этим Блэйса, но стоило тому заговорить с Сандвиком, как Хенрик просто взорвался. Он не даст кому-либо причинить младшему боль. В конце концов, Холм наконец сказал три слова, которые не просто обрадовали его или Тарьея, а позволили ему двигаться дальше, продвигаться в отношениях, перейти на новую ступень. Дома Тарьей порадовал его мучительно-сладким поцелуем и с искрящимся смехом унесся в душ. Хенрик всерьез задумался, что когда-нибудь изнасилует этого маленького негодника, так соблазнительно дразнящего его. Они ложатся вместе, как и всегда. Тарьей снова дразнит его поцелуями и ненавязчивыми прикосновениями, а Хенрик просто мысленно стонет и думает, младший просто издевается или действительно не понимает, что делает с ним. Он рывком прижимает Сандвика к кровати, садясь на него. — Перестань, иначе я тебя изнасилую. — Прости, — пищит Тарьей и прикусывает губу, неуверенно упираясь руками в грудь Холма. Тому хочется закатить глаза, потому что, ну, черт, разве это сдержит его, если он захочет? Сандвик - как настоящая ломающаяся барышня, и Хенрика это возбуждает только больше. — Первый и последний раз, запомни, а потом пощады не жди, — шепчет Холм ему в губы и, прикусив нижнюю, слезает. Он ложится рядом и прижимает Тарьея задницей к своему паху, — чувствуешь? — Д-да, — Сандвик краснеет и по-блядски кусает свои губы. — А теперь спи, мне нужно решить проблемку, — улыбается Хенрик и прикусывает нежную кожу на шее. Он встает и уходит в ванную, запирая дверь. Тарьей лежит, покраснев до кончиков ушей. Он слышит тихие стоны и рваные выдохи, несмотря на то, что вода явно включена. Ему хочется провалиться сквозь землю, потому что младший и сам возбуждается, а закрыть уши не то что не может, даже, скорее, не хочет. Вскоре Хенрик укладывается рядом с самым умиротворенным видом, прижимает к себе якобы спящего Тарьея и равномерно дышит ему в затылок. Сандвик едва не кончает позорно в боксеры, только сжимает челюсти и жмурится, пытается думать о чем-то плохом, засыпает только через минут двадцать. Холм, честное слово, даже сдерживает смех. Он прекрасно слышит, как Тарьей неровно дышит, как немного двигается и как его рука скользит к боксерам, чтобы хоть как-то уменьшить дискомфорт. Холм почти чувствует себя садистом, но закусывает губу и тоже закрывает глаза. Зачем прошлое, когда под боком такое прекрасное настоящее?