Silent Violence

Снятая Майкрофтом квартира оказалась небольшой, но довольно уютной. Три комнаты – две спальни и гостиная с каменным, маленьким камином, явно таким же старым, как и сам дом. Небольшой чугунный балкончик выходил как раз на главный вход в зоопарк, перед которым днем и ночью толпились дети. Это были нормальные дети, веселые, жизнерадостные, в ярких футболочках и бейсболках, с криком бегающие по тротуару за родителями, со снисходительными улыбками следящими за играми своих чад. Эти дети были счастливы, пусть и не совсем это осознавали, и Грегу на какую-то долю секунды захотелось покрепче прижать к себе девочку, чтобы ребенок не смотрел с таким откровенным недоверием на цветную толпу внизу на улице, а почувствовал самостоятельно, каково это – быть любимой. Но, постояв немного на продуваемом ветром балкончике, девочка совершенно спокойно вернулась в комнату, словно даже не чувствуя огорчения или боли, с выражением лица, в лучшем случае, безразличным, а на самом деле и вовсе презрительным. Грегори последовал за ней.       — Ну… — протянул он, не зная, что делать дальше. У него, конечно, были дети, но он почти ими не занимался, а если и уделял им время, то либо водил куда-то, либо играл в уже принесенные ими игры. Что было делать сейчас с меланхолично настроенным ребенком с глазами взрослого, сейчас повалившимся на мягкую, заправленную лиловым покрывалом кровать, он откровенно не знал.       — Есть будешь? – наконец, нашелся он. Девочка никак не отреагировала.       — Что мне с тобой делать? – решил он спросить непосредственно у объекта своих сомнений, — Чем ты вообще любишь заниматься? Ребенок слегка скосил глаза на Лестрейда, но с тем выражением, каким обычно смотрят на докучающую своим жужжанием муху, когда она уже смертельно надоела, но встать и прихлопнуть все еще лень.       — Как хочешь, — сдался Грегори, - Я пойду, приготовлю что-нибудь на ланч, а ты пока думай, — он был уверен, что она только и занимается тем, что думает, но совсем не о том, о чем он спрашивал. Инспектор чертыхнулся. Вся квартира напоминала жилище матери-одиночки: мягкие обои на стенах, теплых цветов, уютные кресла в гостиной из тускло-оранжевого плюша, кухня – образец чистоты (это, конечно, пока), выполненная в зеленой цветовой гамме с круглыми белыми ручками у ящиков. «Да он издевается», — подумалось Грегу. Тут же, словно на зов, ожил мобильный, и номер старшего Холмса высветился на экране.       — Инспектор, — льстиво проговорили в трубку, — Вы уже устроились?       — Мы приехали, если вы об этом, — мрачно ответил Лестрейд, обнаруживая, что все полки, ящики и холодильник просто битком набиты едой, — Что прикажите делать дальше? — едко поинтересовался он.       — Живите своей жизнью, Грегори, вас иногда будут навещать мои люди. Да и вашим подчиненным не запрещено у вас бывать…       — Ну, спасибо, — кивнул тот, — Но я вынужден повторить вопрос: что от меня требуется? На секунду на том конце повисло молчание, и Лестрейд понял, что попал в точку.       — Следите за ней, — проговорил Майкрофт, и голос его из бархатно-приветственного преобразился в величественный низкий баритон, — Добейтесь ее доверия. Если она жила в доме Джеймса Мориарти больше года, что мы и предполагаем, она могла знать лично не только основных его сторонников, но и самого Морана. Не думаю, что вам стоит напомнить о том, что кроме имени, мы о нем больше ничего не знаем…       — Но, Майкрофт, она даже не говорит, — взмолился Грег, понижая голос, чтобы девочка не услышала.       — Я предоставляю вам возможность самостоятельно выбрать методы выуживания информации, — холодно возвестил Холмс.       — Она же ребенок…       — Крайне ценный ребенок, не находите?       — Вы бываете чудовищем, — констатировал Лестрейд, позволяя себе желать обидеть Майкрофта. Но вместо обиды он услышал тот самый бархатистый тембр, который готов был возненавидеть.       — Но любое чудовище можно приручить, не так ли, Грегори? — и добавил через быструю паузу, не позволяя инспектору прийти в себя, — Я на вас надеюсь. Удачи. И мгновенно – короткие гудки. Лестрейд громко выругался, но тут же осекся, вспоминая, что теперь живет под одной крышей с ребенком.       — Чай с печеньем! Все дети любят чай с печеньем! — возвестил Лестрейд, заходя в спальню своей невольной сожительницы через десять минут. Девочка так и лежала на кровати, не меняя позы. Глаза ее были закрыты, но не похоже, чтобы она спала.       — Чай с печеньем? — осведомился шепотом Грег, подходя ближе и протягивая ей облитый шоколадом кружок. Девочка открыла глаза и как-то устало посмотрела на инспектора, потом на маячащее перед глазами лакомство.       — Я не отстану, — добавил Грег на всякий случай. Ему показалось, что в углах тонких бледных губ зародилось подобие улыбки — а, может, он просто выдавал желаемое за действительное. Так или иначе, девочка медленно подняла руку, беря шоколадный кусочек из рук инспектора, позволяя тому еще раз увидеть нездоровую тонкость ее запястий. Печенье скрылось во рту ребенка и потому, как быстро она слизнула с кончиков пальцев подтаявший шоколад, Лестрейд сделал вывод, что угощение понравилось.       — Хочешь еще? — заулыбался он, — Если хочешь, пойдем со мной на кухню, — проговорил он, разворачиваясь и устремляясь к выходу из спальни. Теперь решение принимала она – довериться или нет, если пойдет следом – начало положено. В кухне он уже успел разлить по чашкам чай и присесть за обеденный стол, лицом к двери. Прошла минута, другая, а кудрявой головы в проеме не показывалось. Грег уже успел почувствовать досаду, недовольно отхлебывая из чашки чуть остывший чай, когда вдруг услышал тихие шаркающие шаги, и перед ним в дверях показалась настороженная девочка. Она неуверенно переминалась с ноги на ногу, заведя руки за спину, и все равно продолжая немного горбиться. И Лестрейд вдруг почувствовал небывалое по силе облегчение, какую-то почти неуместную радость – значит, первая битва им выиграна.       — Ну чего стоишь, проходи, садись! — подтолкнул ее Грег, снова отпивая из чашки. Девочка проследила за его движением и уже более уверенно подошла, отодвигая тяжелый для нее стул, забираясь на него с ногами и грея пальцы о чашку.       — Нет, подожди, — вдруг вырвалось у Лестрейда, хотя он понимал, что лучше так не делать. Ребенок испуганно посмотрел на него, тут же опуская руки.       — Ты пей, — извиняющимся тоном проговорил Грег, — Но ноги спусти на пол. За столом так не сидят. Девочка посмотрела на него удивленно, как на сумасшедшего.       — И нечего на меня так глазеть, — смутился инспектор, — Я говорю тебе, как правильно, как надо делать в приличном обществе. А в приличном обществе дети, вроде тебя, сидят прямо, положив локти на стол и спустив ноги, не перекрещивая их. Давай, — уже более дружелюбно, с улыбкой подбодрил он, — Всем же надо когда-то учиться. Девочка как-то обреченно вздохнула, чуть пожав плечами, как бы говоря – да, пожалуйста, мне все равно, и садясь напротив инспектора прямо.       — Молодец, — просиял Грег, — Видишь, все очень просто. Подлить кипятка? Кажется, у тебя уже чай остыл… Ребенок на секунду задумался, а потом резко коротко кивнул, как будто боясь, что ее будут за это ругать. Повернувшись к девочке спиной так, чтобы она точно не увидела, Грег позволил себе широко улыбнуться. Остаток дня прошел очень спокойно. Лестрейд не собирался пока что-либо выспрашивать, слишком зашуганной она была. Например, когда после обеда она суетилась в гостиной, что-то вокруг высматривая, Грег решил перетащить одно из кресел ближе ко второму, а, следовательно, и к камину тоже. Домашнее, нетяжелое на вид кресло, оказалось совсем нелегким, и инспектору стоило трудов его поднять. Однако, когда он это сделал, ребенок каким-то образом оказался у него прямо под ногами, мешая пройти, и Грег, особо не заботясь, прикрикнул на нее, чтобы отошла с дороги – держать кресло дольше было очень тяжело. Девочка вздрогнула, совсем как тогда – в первый раз в затхлой каморке, откуда ее пытался вынести Лестрейд, и мигом испарилась, уносясь куда-то из комнаты. Инспектор прошептал проклятия на свою голову и, бросив все, пошел за ребенком. Успокоить и объяснить, что он не нарочно, оказалось немного тяжелее и дольше, чем он думал – все равно, что говорить с побитой собакой – глаза все выдают, но ответить она не может. Наконец, плюнув, инспектор вернулся в гостиную, удобно устроившись в проклятом кресле перед телевизором, обещая себе, что впредь будет аккуратнее. Весь остаток дня от ребенка не было ни слуху, ни духу. Она оставалась в спальне, и инспектор бы даже не рискнул предположить, что она там делала – главное, не резала себе вены, и на том спасибо. Поздно вечером, почти ночью, уже после того, как девочка не вышла на ужин (еще одно поражение), Грег снова устроился в кресле перед телевизором, параллельно читая забавную статейку в газете, оставляя ящик включенным только для фона. Он не услышал, как в дверях комнаты показалась девочка. Она двигалась совершенно бесшумно, видимо, наученная горьким опытом, в полумраке шоколадные глаза чуть светились, как у кошки. Она очень медленно добрела до кресла Грега и облокотилась на его спинку. Лестрейд вздрогнул.       — Что ж ты так пугаешь, — беззлобно пожурил он ее, внимательно всматриваясь в напряженные черты лица. Ребенок, не отрываясь, смотрел в телевизор. Грег повернул голову к экрану, где на приглушенной громкости сообщали о новом аресте. Задержанный за воровство в особо крупных размерах и махинации с налоговыми обложениями, был очень влиятельным и богатым человеком из сферы бизнеса, занимавшийся продажей элитных апартаментов в центре Лондона. Лестрейд снова обернулся на девочку. Сомнений быть не могло – она смотрела на лицо арестанта с явным узнаванием и некоторой долей неприязни. Грег чудом сумел подавить спонтанный радостный вздох.       — Ты знаешь его? — тихо, чтобы не спугнуть, спросил он, заглядывая в огромные темные глаза. Девочка резко перевела взгляд на него, снова настораживаясь, словно пугаясь. Инспектору показалось, что еще секунда, и она начнет убегать, а потому быстро вскочил с кресла, обхватывая ее запястье. Оказалось вовремя – ребенок и, правда, дернулся в другую сторону в тот же миг. Паника заплясала на ее лице.       — Спокойно! — призвал Лестрейд, поднимая свободную ладонь, — Все хорошо, я не сделаю тебе больно. Тебе никто больше не сделает больно, обещаю… Не бойся меня, — медленно, членораздельно проговорил он последнюю фразу, доверительно глядя ей в глаза, — Не убегай. Я не трону, — еще тише добавил он, медленно выпуская ее руку. Почувствовав, что свободна, девочка тут же отпрыгнула на шаг назад и как будто собиралась продолжить бег, но вдруг с сомнением оглянулась на Грега, не делающего больше попыток ее остановить, и замерла, ответив на его взгляд с напускным вызовом. При этом вся ее крошечная фигурка ощутимо излучала интерес.       — Спасибо, — зачем-то проговорил Грег, чувствуя, что не может не улыбнуться, присаживаясь на подлокотник кресла, лицом к ребенку, — Ты же понимаешь, я должен тебя спросить… Ты знаешь того человека? По лицу девочки было видно, что в ней борются противоречивые чувства. Она замялась, машинально заламывая себе пальцы, скользя нервным взглядом по ободку потолка, а потом резко, натужно отрицательно замотала головой.       — Не ври, — попросил Грег, чуть улыбаясь, чтобы скрасить негативную фразу, — Я видел по твоему лицу, ты узнала его. Почему ты не хочешь мне в этом признаться? На это раз в чертах ребенка проявилось что-то, похожее на мольбу.       — Тебе запретили, — догадался он, и тут же, явно в подтверждении, ребенок с всхлипом схватился за голову, буквально обнимая ее руками, и выбежал из комнаты.       — О Боже… — прошептал инспектор, не зная, что больше чувствует: вину, раздражение или жалость. Призвав себя к спокойствию, он встал и последовал за ней. Ребенок лежал комочком на кровати в своей комнате, полностью укрывшись одеялом, слегка подрагивая.       — Эй… — позвал он ее тихо, присаживаясь на краешек кровати, — Ну чего ты испугалась? Я же сказал, что не трону… А кроме нас двоих здесь больше никого нет, — инспектор решил не думать о явном наличии камер в этой квартире, — Тебя никто не накажет. Более того, — Грег вздохнул, — Ты же, наверняка, понимаешь, как нам нужна помощь… Этот твой Мориарти убил много людей в том числе и тех, кто был мне дорог, — о том, что этот «дорогой» ожил спустя полгода, Лестрейд благоразумно умолчал, — Мы без тебя не справимся. Человеческий комочек шевельнулся, но не проронил ни звука. Тогда инспектор решился на опасное предприятие – либо пан, либо пропал, как говорится… Он легко стянул одеяло с ребенка, откидывая покрывало назад. Девочка лежала, обняв себя, как тогда в больнице. Почувствовав себя свободнее, она подняла на него глаза, в них плескалась боль и тоска. У Лестрейда перехватило дыхание от такой картины, и он, забывшись, протянул руку, останавливая ее в паре миллиметров от головы ребенка. Девочка зажмурилась, напрягаясь всем телом, ожидая удара. Но вместо этого вдруг ощутила невесомое, приятное прикосновение к своим волосам. Грег медленно, плавно гладил ее по голове, чуть перебирая короткие прядки пальцами. Ребенок изумленно распахнул глаза, с каким-то суеверным ужасом уставившись на Грега. Тот ухмыльнулся, продолжая поглаживать ее головку, ему даже казалось, что он чувствует, как быстро и сильно бьется ее сердце. Еще через минуту девочка совсем успокоилась, поддаваясь рукам Грега и непроизвольно придвигаясь к нему. Инспектор не смог сдержать улыбки – эта победа стоила всех казусов сегодняшнего дня. Ему доверяли. Они просидели так в темноте еще минут десять, когда Лестрейд снова решился спросить.       — Так ты расскажешь мне про того человека? — шепнул он, не переставая поглаживать круговыми движениями затылок ребенка. Она открыла глаза, в которых мгновенно отразилось беспокойство, но уже какое-то автоматическое, привычное. Медленно-медленно она кивнула.       — Он работал на Мориарти? Кивок.       — Что он делал? — видя, что ребенок задумался, Лестрейд решил облегчить ей задачу, — Он был киллером? Она отрицательно мотнула головой, и инспектор задумался. Тогда ребенок показал две ладони и сделал жест, каким обычно показывают пересчет денег. Грегори удивленно на нее уставился.       — То есть, ты хочешь сказать, что он… Что, финансировал Мориарти? Удовлетворенный кивок.       — Ничего себе… — присвистнул Грег, в последний момент заменяя готовое вырваться более ругательное выражение. Потом он посмотрел на изучающего его ребенка.       — Откуда ты знаешь? — спросил он, и девочка показала пальцем на свое ухо.       — Ты слышала? — не поверил Лестрейд, — Но… не могли же они при тебе обсуждать свои дела… Девочка пожала плечами, махнув ладонью в воздухе, как бы показывая, что он прав только примерно, а потом, горько улыбнувшись, указала на свой рот. В глазах Грегори расцвело понимание.       — Они явно недооценили тебя… — прошептал он со злобой, но ребенок усмехнулся, покачав головой. Грегу вспомнилось, в каком состоянии они нашли ее в особняки. Да, он не прав, оценили…       — Спасибо, — поговорил он, делая себе пометку чаще хвалить девочку. Тринадцатилетние дети не должны так откровенно удивляться каждому доброму слову.       — Устала? — спросил он, и та неохотно кивнула. — Тогда спи, — улыбнулся он уголками губ, еще раз проводя по волосам ребенка и слегка касаясь щеки, — Ничего не бойся, я рядом, в соседней комнате. И, накрыв девочку одеялом, поправив ей подушку, он вышел из спальни, неплотно затворив за собой дверь.