Don't let me fall deeper

На удивление тихую в их квартале ночь нарушает лишь треск полуперегоревшей лампочки. В полусне, сидя на холодном грязном бетоне около двери квартиры Ким Сокджина, Намджун думает, что она похожа на всех них: так же отчаянно цепляется за жизнь, не желая умирать. На самом деле, если быть откровенным до самого конца, это далеко не единственный раздражающий звук. За дверью. За заветной дверью, где находится джунова надежда на лучшее, происходит то, что уже не отделить, не вытравить. Там, прибывая в расслабляющем наркотическом опьянении, отрывисто и без энтузиазма стонет хозяин, а на его дрожащий голос отзывается один очень грубый, называя Джина шлюхой. Слыша очередное ругательство через пелену накатывающего сна, Намджун решает, что поступает не очень правильно, являясь случайным слушателем, но уходить не спешит, прекрасно зная, что нельзя. Если сегодня одна из самых трудных ночей, Джун должен быть рядом, ведь может случиться страшное. Глупое оправдание вызывает кривую ухмылку на пухловатых губах: Намджун прекрасно понимает, что врёт себе уже не впервые. Он для Ким Сокджина лишь слишком беспокоящийся сосед, пока не перешагнувший черту «друг», но почему-то так хочется ворваться, схватить очередного клиента за шкирку, вдавить с размаху колено в живот и кубарем спустить с лестницы. Почему Джин так поступает с ним? Почему Джун так сильно хочет быть рядом и нужным? Ответ есть, но признаваться в этом не хочется, как не хочется засыпать под пробирающим до мурашек осенним ветром. Бессонница всего лишь отговорка. Скрип распахнутой двери вытравливает из головы больной образ и длинные трясущиеся пальцы на столешнице с потрескавшейся краской. Джун медленно открывает глаза, поёжившись от холода, поднимает голову на свет и долго щурится, пытаясь разглядеть не очень приятные черты лица стоящего над ним человека. — Следующий? — с насмешкой выплёвывает грузная фигура, растягивая губы в желтоватой улыбке. — Резинку не забудь, дружище, иначе подцепишь чего. Задница у него, скажу я тебе, отменная. Ким с трудом переваривает услышанные слова, пытаясь не сорваться с места, и лишь в бессилии сжимает кулаки, когда мужчина разворачивается и шагает к лестнице, попутно застёгивая ширинку. Ничего удивительного. Привычная картина. Но почему так больно? Почему в груди отвратительно ноет и кажется, что сердце обрастает коркой льда? По-другому они не живут. По-другому такие, как Джин, не выживают, но почему же? Намджун не предназначен для этого места. У Намджуна зашкаливающее чувство справедливости с самого детства и кое-какие абсурдные сейчас мечты. — Почему ты здесь? — следом звучит ещё один голос. Сейчас очень осипший и больной, но иногда необычайно жизнерадостный, если удаётся отмочить странную неуместную шутку. — Простудишься. — О себе бы лучше позаботился, — ворчливо отвечает Намджун, с кряхтением поднимаясь на затёкшие ноги, чуть не падая обратно. — Или, в конце концов, позволь мне это сделать. Фиксируя взгляд на выглядывающем из двери Сокджине, на котором одна длинная белая рубашка, прячущая под собой худое тело и кое-как прикрывающая бёдра с бесчисленным количеством синяков и старых шрамов, Джун горько вздыхает, подавляет накатывающие мурашки скорее от злости, и поднимает глаза вверх, замечая на лице Джина пугающую безмятежность. Оно похоже на маску, на слишком реалистичную картину на мольберте или на мраморное изваяние, но остаётся всё таким же красивым и без единого изъяна. Несмотря на опасную в каком-то смысле работу, ему удаётся сохранять товарный вид даже в своём возрасте, когда обычно в Дыре после двадцати пяти в данном бизнесе не выживают. — Так ты зайдёшь? — спрашивает довольно тепло, но Намджуну от его тона больно, учитывая абсолютную космическую пустоту в глазах и красные следы на шее, плохо скрытые белоснежным воротом. Странный контраст. Невинность смешивается с порочностью, создавая очередной безнаказанный грех. Отрывисто кивнув, Намджун несколько секунд смотрел на удаляющиеся в квартиру длинные ноги, усеянные ссадинами, пока внезапный порыв ветра чуть не захлопнул перед его носом дверь. Прошаркав внутрь, пытаясь не обращать внимания на разбросанные по журнальному столу около окна пакетики от не самого чистого на их районе героина и несколько забитых шприцов, Джун падает на старенький, но уютный цветастый диван, и вертит головой по сторонам, убеждаясь, что кроме мелкого мусора на полу не изменилось абсолютно ничего. Небольшая комнатка, как обычная общага, метров на пятнадцать-шестнадцать в сине-грязных обоях, кухня на противоположной стороне, удобства в маленьком коридоре. Тесно для двоих, мрачно для Намджуна, но Джину привычно и иногда он не выходит из дома по нескольку дней, пока необходимость снова не погонит за деньгами и очередной дозой дури или нужных таблеток, которых днём с огнём не сыщешь, если бы не рыжий драгдиллер. Иногда Намджун благодарен ему просто за то, что он не оставляет Джина без лекарств, но иногда готов ненавидеть за зависимость и стеклянный взгляд. Впрочем, Намджун не имеет на это права, как не имеет никаких прав на сокджинову жизнь. — Держи, — протягивая в намджуновы тонкие пальцы холодную банку пива, Джин садится на подлокотник дивана и резко откидывается назад, падая головой на его колени. Охнув от неожиданности, чуть не выронив банку, Намджун ещё долго непонимающе хлопал ресницами, глядя на прикрывшего глаза Сокджина, устроившегося поудобнее, задев затылком его пах. Такой странный жест, больше похожий на отголоски кошачьего нрава, Джун заслужил впервые, а потому сначала даже забыл как дышать, но быстро пришёл в себя, заметив на открывшихся острых ключицах свежий укус. — Тебе не надоело, что с тобой обращаются, как с вещью? — оторвав взгляд от того, чего на нежном теле Джина не должно быть вообще, с настороженностью спрашивает Намджун, открывая пиво и делая первый глоток. Освежает. — Мне плевать, — лениво отмахивается Сокджин, тянясь за банкой. Приподняв голову, он пьёт с наслаждением и аккуратно, но несколько золотистых капель всё же скатываются по шее, охлаждая горящие красным следы. — Мёртвым всё равно, что с ними происходит. — Ты говоришь о некрофилии, — старая сокджинова пластинка уже не вызывает столько недоумения, как в первый день их знакомства. Тогда, вспоминает Намджун, он впервые узнал о синдроме Котара, выслушивая от Джина совершенно абсурдные вещи. Он говорил, что его тело мертво. Говорил, что его душа прикована цепями к гниющей плоти, пытаясь скальпелем вырезать сердце. И он, казалось, так бы и поступил, если бы не вовремя подоспевшие Юнги с Тэхёном, кое-как смогшие успокоить и привести Джина в чувства. — Мёртвые, к твоему сведению, не пьют пиво. — Может быть, — звонко хмыкает Джин, возвращая банку обратно и расчёсывая под рубашкой на сгибе локтя заметные следы от уколов. Белоснежно-белая ткань окрашивается красным. Намджуну больно на это смотреть. И вовсе не потому, что он педантичен или страдает тяжёлой формой перфекционизма. — Может быть, мёртвые не делают многое из того, что делаю я, но, Намджун, тогда я умер. — Тогда? — впервые за долгое время Сокджин откровенен. Впервые он не выставляет Намджуна за порог и не закрывает за ним дверь. Может, ему нужна компания, может, ему просто хочется поговорить или побыть с кем-то рядом. О том, что несколькими минутами назад на большой кровати рядом с диваном Джина нагибали раком и втрахивали в матрас, Джун старается не думать. — Я разве не рассказывал? — спрашивает чуть удивлённо и тянется дрожащими пальцами к верхним пуговицам рубашки, расстёгивая три и открывая взгляду Намджуна округлый шрам на широком левом плече. — Наверное, но ты мог спросить у Юнги или малыша Тэхёна. — Я не спрашивал, — сглатывая, всё ещё пялясь на очевидный рубец от пули, сипит Намджун, борясь с огромным желанием протянуть руку и прикоснуться, в итоге касаясь жестковатых выбеленных волос с чёрным у корней. — Сегодня, кажется, ночь откровений. — В таком случае история за услугу, — прикрыв глаза от нежных поглаживаний по волосам, шепчет Джин, пальцем указывая куда-то на полки небольшого шкафа. — Там найдёшь банку с обесцвечивающей пудрой и бутылку с оксигентом. Я бы не просил, если бы не было настолько муторно самому. — Хочешь, чтобы я обесцветил тебе корни? — недоумевающе спрашивает, ощущая пустоту, когда Джин убирает руку и с усилием поднимается с его колен, направляясь в ванную. — Я ведь тот ещё рукожоп. Не боишься остаться лысым? — Боялся бы — не попросил, — приглушённо доносится из ванной. — Что бы ты там не говорил, а я знаю, как умеют работать твои руки. Рассказывали. Родился и жил Джин не в самом пригодном для детей месте — борделе своего отца. Его мать была самой красивой и доброй проституткой в персонале, всегда заботящейся о других, а потому, даже будучи запертым в доме порока, Сокджин никогда не испытывал особых неудобств. Однако, чем больше ему исполнялось, тем отчётливей он понимал, что происходит в доме, почему его мать уходит в комнаты с другими мужчинами, почему так делают все остальные женщины, треплющие его за щёки, почему из-за закрытых дверей раздаются стоны и зачем белый порошок на столе в кабинете отца, но всё равно любил своих родителей, даже если они отличались от остальных. Он не выбирал, где ему родиться, не имел права противоречить и думать о них плохо, даже если папа делал на маме приличные деньги, пока играл с сыном в приставку и заливисто смеялся, заглушая посторонние звуки. Учился Сокджин на дому — в борделе — и только самым нужным для работы здесь же наукам, ведь отец, несмотря на происхождение сына, души в нём не чаял и собирался оставить в наследство весь свой грязный бизнес. И хоть маленькому Джину это не особо нравилось, другой жизни он не знал. Те девушки, что приходили давать уроки точных наук или языка, тоже были проститутками, а потому ему казалось, что по-другому и не бывает. Всё продаётся и покупается. Тело — всего лишь товар. И чем лучше этот товар предоставлен, тем больше получаешь за него средств, на которые можешь безбедно существовать — так всегда говорил отец, провожая взглядом очередного покупателя своей жены. Именно эти слова впоследствии сыграли в жизни Сокджина самую главную роль. В пятнадцать Джин встречал клиентов и готовил девочек, разнося по небольшим комнаткам поднос с белым спасением. Да, он не раз видел, как заканчивается жизнь «товара», да, множество раз Сокджин наблюдал лужи крови, изуродованные лица, сломанные копчики, угасание от СПИДа и прочих венерических заболеваний, но не видел в этом совершенно ничего бесчеловечного. Ему не прививали чувство гуманизма, ему не говорили, что это не единственный выход, ему не объясняли, что можно жить как-то иначе. Он знал три типа людей: проститутки, клиенты и сутенёры. И он знал, что тоже являлся товаром. За последующий год бордель разросся, как разрослась молва и прибыль, ополчившая на отца гнев конкурентов, клиенты которых приходили к ним всё чаще, предпочитая относительную чистоту девушек и места, чем не отличались другие притоны. Нет, они не купались в богатстве, не жили на широкую ногу, не кичились деньгами и вели себя скромно, ведь район, в котором им приходилось жить, не приемлел подобного поведения, но чужой успех всегда мешает другим. Вот они и помешали. Помешали одному не сильно влиятельному, но жадному до денег человеку, имевшему точно такой же бизнес. В дверь ворвались под покровом ночи, когда Сокджин беззаботно спал. Выстрел, прервавший его сон, прозвучал внезапно и вызвал сильнейший приступ неконтролируемой паники, как и крики, раздающиеся из комнат проституток. Вскочив с постели, накинув на голое тело рубашку, он сначала скатился под кровать, не найдя других альтернатив, но чуть позже, когда тяжёлые шаги и выстрелы были совсем близко, услышав родной голос, не смог сопротивляться желанию защитить дорогое, пусть и не мог. Переборов страх, Джин выбежал за дверь как раз в тот момент, когда дуло пистолета упиралось в лоб его матери, а под её ногами, истекая кровью и схватившись за сердце, лежал отец. Она плакала навзрыд, стоя на коленях, и умоляла оставить жизнь хотя бы сыну, но вряд ли слова женщины возымели бы на нападавших хоть какой-то эффект. Под выбросом адреналина в кровь, не понимая, что делает и какие будет иметь последствия, Джин рванул на мужчину в чёрной балаклаве с рыком, но не успел сделать и двух шагов, как почувствовал призрачный удар, а после жуткую боль и жжение, пронзившее плечо: раздался выстрел. Ещё один, буквально через секунду, должен был прийтись в его голову, но мать, вскочив с колен, приняла пулю на себя, обмякнув в его руках. Упав под тяжестью её тела, Сокджин ударился головой о порог, вздрогнув от ещё одного выстрела, и потерял сознание с пониманием, что теперь остался совершенно один. Очнулся он утром, не понимая, где находится: перед глазами было темно, по бокам и сверху что-то стесняло движения, дышать было крайне трудно, а воздух, попадающий в лёгкие с титаническими усилиями, пропитался металлом и запахом гнили. Терпя жуткую боль от раны, он рванул вперёд, скинул с себя нечто очень холодное и тут же избавился от остатков вчерашнего ужина, окинув взглядом под собой гору мёртвых тел. Рядом с ним, бок о бок, лежала застреленная мать с изуродованным лицом и порванной одеждой, а отец, неестественно вывернув шею, упал в самый низ, смотря на него стеклянными безжизненными глазами. Джин подумал, что умер и очнулся в Аду. Джин подумал, что просто не мог остаться в живых. Он умер. Он совершенно точно умер вместе со своими родителями, десятком проституток и парой охранников. Он не должен быть жив. После всего, что случилось, он жить и не мог. Мёртв. Он просто мёртв. Да, так легче. Да, так намного проще. Он не виноват в смерти своей матери. Он не виноват, что она закрыла его своим телом. Он умер от той пули. Навсегда. И если сначала эти мысли были поводом убежать от правды, в дальнейшем превратились в наваждение, бред и психоз. Выбравшись, пролив над телами близких много слёз, Сокджин не знал, что ему делать дальше, к кому обратиться и куда идти, но плечо давало о себе знать и нужно было что-то с этим делать, иначе его ждала точно такая же участь. Вспомнив слова отца, что нельзя умирать молодым и безызвестным, Джин добрёл до его кабинета и нашёл в записной книжке номер одного надёжного драгдиллера, поставляющего им героин. Мужчина на просьбу о помощи отозвался неохотно, но всё же забрал Джина к себе, как и все деньги из потайного сейфа, а после сжёг опустевший бордель, не найдя другого выхода: реки крови и жуткий запах разложения не выветрились бы, казалось, ещё лет сто. Он выходил его, находившегося на грани жизни и смерти, но долго около себя держать не мог, ведь Джин ему совершенно никто, а содержать бесполезный рот, не умеющий практически ничего, смысла не имело. Дав Джину кое-каких денег на первое время, диллер выставил его за дверь, а Ким, снова оставшись в полнейшем одиночестве, вспомнил, что всё же кое-что умел. Он умел быть товаром. Он умел продавать себя за выгодную цену. Он умел избегать некоторых проблем и выбирать правильных клиентов. Именно этим он и занялся. Занялся уличной проституцией, скитаясь из одного притона в другой, подсев сначала на лёгкие, а после и на тяжёлые наркотики. С клиентами перебоев не было никогда: имея завидную внешность, смазливое лицо, стройную фигуру, невероятно пухлые губы, кое-какие познания в соблазнении от проституток и глубокую глотку, он стал популярен на улицах, но вынужден был скрываться от грубых сутенёров, воюющих за территории. И так продолжалось до двадцати лет, пока Джин не встретил Чхве Джунхёка — парня, в которого влюбился. Сначала он был простым, но частым клиентом, снабжая его наркотиками, но после приелся, вызвал чувство привязанности, ошибочно принятые за любовь, приковал к себе зависимостью и поселил дома в качестве красивой, но очень грустной куклы, за которой было интересно ухаживать и наблюдать. Джина такой расклад устраивал, ведь других отношений он не знал, а потому никогда не возмущался, вёл себя довольно тихо и просто обслуживал его чуть чувственнее, чем всех прочих до — подобная жизнь вошла в привычку. Ровно до того момента, пока он снова не остался один, потеряв в криминальных разборках ещё одного более или менее близкого человека, потихоньку сходя с ума. Потерянный, он снова впал в депрессию, вернувшись к проституции и загулам, которые оканчивались оргиями и жуткими ломками, заработав невероятно огромное количество шрамов на теле и, возможно, даже ВИЧ, но ему было до того плевать, что и разбираться в клиентах не было совершенно никакого смысла, ведь Джин мёртв. Мёртв ещё с шестнадцати лет. Мёртв с того самого момента, когда неизвестные, которым он мечтал отомстить, перестреляли всю его семью, как паршивых псов. Хвататься за существование смысла больше не было, но скитания по углам иногда вызывали жуткие приступы паники перед незнакомыми людьми. Вспомнив, что у Джунхёка была квартира в старенькой десятиэтажке практически в центре района, Джин вернулся назад и отыскал в столе ключ, решив начать жизнь с чистого листа. Вот только… Сколько бы листов он не использовал, они всегда были запачканы кровью. Кровью его родителей и десятка проституток с несколькими охранниками, каждый чёртов день напоминая, что он и сам не жив. — Когда я сказал малышу Тэхёну, что давно умер, он посмотрел на меня такими удивлёнными глазами, словно я самый последний дурак, — сидя перед зеркалом в ванной, растягивает в грустной улыбке губы Сокджин, наблюдая за стремительно желтеющими корнями прокрашенных волос. — Он тогда убежал, велев мне ждать на месте, а через десять минут привёл ничего не понимающего Юнги, попросив подержать его за руку. Он сказал, что в отличие от меня, его брат больше похож на труп со своей бледной кожей и холодными ладонями. Так и познакомились. А дальше, в принципе, ты знаешь, — переводя взгляд на Намджуна за спиной, застывшего с кисточкой в руках, Джин замечает в его глазах львиную долю густой печали: ещё чуть-чуть, и она закапает на его макушку. — Ты жив, слышишь? — откладывая кисточку в сторону и снимая перчатки, бубнит под нос Джун, не сводя с сокджинова отражения глаз. — Что? — не понимает Ким, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом. — Ты совершенно точно жив, — говорит более уверенно и нагибается ниже, кладя руки Сокджину на шею, — ведь ты очень тёплый.

***

— Что ты видишь перед собой, Чонгук-и? — сверля Юнги победным взглядом, Сухо садится на диван рядом и подставляет смартфон ближе к минову уху. — Опиши поподробнее. — Вообще-то тут темно, хён, но для тебя я чиркну зажигалкой, — начало Юнги уже не нравится. Он прищуривает потемневшие от злости глаза и ждёт нечто очень подлое, ведь иначе Нам Сухо дела не ведёт. Этот смазливый ублюдок всегда давит на самое больное. — Тут у меня синяя дверь с номером 302, канистра с бензином под ногами и рядом неизвестная розововолосая шлюха, называющая себя другом Ким Тэхёна. Что мне со всем этим делать? Юнги догадывался. Он, чёрт возьми, просто знал, что эта тварь будет угрожать ему именно Тэхёном, ведь ничего дороже у Мина нет. Подло. Безумно подло и отвратительно с его стороны, как и несколько лет назад. И пусть точно Юнги не знал, пусть лишь догадывался, ему казалось, что события трёхлетней давности были спланированы именно Сухо, дабы ничего не мешало ему прибрать Шугу к своим рукам. Пропади Тэ и не найдись, он бы обозлился на весь белый свет, стерев Дыру с лица земли. Этого он от него хочет? Этого добивается? Ошибку. Он совершает большую ошибку, полагая, что Юнги может подчиняться хоть кому-то, кроме названного брата. — Поджигай чере… — договорить Наму не даёт тяжёлый кулак, вдавившийся в ухо. Юнги, разъярённый услышанным, не раздумывая опрокидывает Сухо на лопатки и торопливо забирается сверху, занося руку над его лицом, тяжело дыша; в глазах очевидное желание убийства. Но он не боится. Эта мразь совершенно не боится боли, как не боится Мина. Нам слишком хорошо его знает и слишком хорошо понимает, что дальше ничего не будет. Шуга не сможет подвергнуть Тэхёна опасности. Не сможет подставить его под удар. Понимание приходит быстрее, чем выветривается злость, но отвратительно сальная улыбка на лице Сухо всё же смазывается новой порцией крови. — Хён, ты там жив ещё? — безынтересно спрашивает Чонгук, чавкая жвачкой. В трубке завывает ветер. — Тут между прочим холодно. — Если не перезвоню через десять минут, можешь поджигать, — не отрывая от Юнги взгляда, громко отчеканивает Нам, буквально ощущая, как в его глазах ярко вспыхивает очередной атомный взрыв. — Да как ты смеешь, ублюдок, угрожать мне Тэхёном после всего, что с ним сделал?! — рычит сквозь зубы очень низко, желая стереть эту кровавую ухмылочку с лица земли, и хватает босса Ясэн Па за грудки, сотрясая противную тушу. — Как тебе, блядь, хватает совести?! — Совести? — улыбка на разбитых губах растягивается ещё шире. Сухо резко приподнимается вверх и сбрасывает Юнги на пол, отряхивая кожанку. Разница в комплекции всегда играет против Мина. — Нет у меня никакой совести, Юнги, — это ты должен знать лучше меня. Но, знаешь, не у меня одного её нет. Тогда, три года назад, когда запахло жареным, ты просто оставил меня одного и закрылся в своём радужном мирке, а ведь был чертовски мне нужен. Сколько раз мы мечтали захватить Дыру? Сколько раз рассуждали, как сделаем это? Ты же хотел со всем покончить. Ты хотел прекратить бессмысленные кровопролития, вырезав всю расползшуюся по району скверну! Что же изменилось?! Почему ты бросил меня?! — повышает голос на несколько тонов, презрительно смотря на Мина сверху вниз, пока тот медленно переваривает услышанные слова. И правда ведь хотел. В то время, когда они дружили довольно тесно, пытаясь выжить, Юнги часто заводил разговор о том, как было бы здорово прибрать Дыру к своим рукам. Но… Это были всего лишь подростковые мечты. Всего лишь неосуществимые фантазии и явный бред. Как они могли? Как они могли провернуть нечто подобное даже после того, как к ним присоединился гений Намджун? Что три человека могли противопоставить озверевшим амбалам со стволами наперевес? Может, каждый из них в чём-то уникален. Может, у Юнги невероятно меткий глаз и сильные руки, может, у Сухо прирождённые лидерские способности, может, Намджун имеет невиданную ловкость и завидный ум, но этого явно недостаточно, как недостаточно человечности у Нама, чтобы оставаться рядом с ним. Его шакальи замашки Мин чувствовал нутром, потому и оборвал всяческое общение, прекратив заниматься мелким разбоем. Шуга хотел жить честно. Хотел перестать мечтать о недостижимом и поставить осуществимую цель. Но почему… Почему сейчас он снова возвращается на несколько лет назад? — Я просто вижу тебя насквозь, — поднимаясь с пола, хрипит Юнги, медленно подходя к Наму вплотную. — Я вижу, что ты ничем не отличаешься от остальных. Что изменится, Сухо, встань ты во главе Дыры? Ты не способен сделать это место лучше. Ты разрушишь его до самого основания. — А разве это плохо? — из-за разницы в росте босс Ясэн Па наклоняет голову вниз, захлёбываясь гневом в совершенно чёрных, давно любимых глазах. — Разве плохо выжечь дотла всё это место? Если ты мне поможешь, если согласишься избавить район от нескольких мразей, я смогу воплотить наши мечты в жизнь. Я знаю, ты не хочешь здесь оставаться. Я знаю, как сильно ты хочешь увезти Тэхёна подальше. Я заплачу. Я буду платить за каждое мёртвое тело столько, сколько ты не заработаешь здесь и за год. Разве это плохое предложение? Разве так будет не справедливо? Юнги не остаётся ничего, кроме как задуматься на несколько секунд и быстро принять решение, ведь десять минут скоро подойдут к концу, а неизвестный парень на том конце трубки, сейчас находящийся рядом с Тэ, явно подчинится приказу. Стоит ли снова брать в руки оружие? Стоит ли терять самообладание, превращаясь в монстра? Стоит ли вновь вспоминать тот запах стали и пороха на руках? Он ведь правда обращается с оружием лучше, чем с бутылками в баре. Он ведь правда хотел попробовать что-то изменить, но не желал становиться убийцей. Если Тэхён узнает, если он снова увидит кровь на его руках, что с ним будет? Его психика давно оставляет желать лучшего. Мин не хочет доставлять ему ещё больше боли, но, кажется, другого выхода нет. И не будет даже после того, как он примет предложение, ведь у Нама до кучи людей, способных свернуть Юнги шею. — Я бы загрыз тебя здесь и сейчас, но ты, тварь, прекрасно знаешь, как заставить меня сотрудничать, — заметно нервничая, поглядывая на минутную стрелку на часах, вздыхает Мин, отшатываясь чуть назад, вывешивая белый флаг. Унизительно. — Вот и славно, — Сухо тоже успокаивается, слизывая кровь с губ. Смущённый минов вид вызывает экстаз. — Ещё бы чуть-чуть, знаешь… — разблокировав экран смартфона, он снова набирает тот же номер, выжидая несколько секунд. — Гук-и, можешь уходить оттуда. Надеюсь, ты ничего не натворил сверх того, о чём я просил? — Ну, я хотел позабавиться с тем милашкой, но он убежал, — с явным разочарованием в голосе сипит Чон Чонгук, подхватывая канистру. — А кстати, хён, — Чонгук прикусывает губу, кидая взгляд на дверь квартиры 302. Какой он, тот парень, которого так ненавидит его босс? — могу я хоть одним глазком на него взглянуть? — Нет, — властно отчеканивает Сухо, наблюдая за быстрой сменой эмоций на миновом лице, не желая снова получать по морде. Каким бы милым на вид он не был, а в гневе Шуга чрезвычайно страшен. — Просто возвращайся назад, — заканчивает и отключается, переводя взгляд на мёртвое тело Им Сану. Всё оказалось намного проще, чем предполагалось на первый взгляд. Может быть, план мог пройти не так гладко, если бы рядом с Ким Тэхёном оказался давно отошедший от дел Намджун, и тогда Наму пришлось бы несладко, но удача явно была на его стороне. И хоть Юнги, на самом деле, Сухо совсем необязателен, хоть можно найти киллера поопытнее и покорнее, осознание, что Шуга будет выполнять его приказы, ради него есть себя изнутри и каждый день бояться разрушить хрупкий тэхёнов мир, будоражило намову кровь. И пусть сейчас Мин готов разорвать его на кусочки, в дальнейшем Сухо постарается поставить его рядом с собой, а самое главное… поставить раком. — Поможешь убрать эту тушу? — всё ещё прибывая в задумчивости, отстранённо спрашивает Нам, поворачиваясь обратно к Юнги. — Заодно заедем в мой импровизированный офис. С трудом подавив накатывающие холодной волной эмоции, Юнги утёр испарину со лба, одёрнул вниз чёрную рубашку, расстегнул две верхние пуговицы, пообещав прикончить Сухо чуть позже, и без слов направился к двери в коридор под недоумённым взглядом всегда смеющихся глаз. Раз уж незачем больше приходить в клуб, хоть ему и очень не импонировала данная мысль, стоило хотя бы уволиться и забрать пальто. И хоть он до сих пор не понимал, почему не выхватил из-за намова пояса пистолет и не пустил ему пулю в лоб, как можно быстрее отправляясь к Тэ, старался об этом в данный момент не думать. А вдруг правда он сможет увезти брата отсюда намного быстрее? Вдруг Сухо сдержит своё слово? Верилось с трудом, но… А какие ещё оставались варианты, даже если это чертовски раздражает? Да, он и подумать не мог, что когда-нибудь снова окажется в его компании, но жизнь штука довольно непредсказуемая. Да и, в общем-то, кто спрашивал его мнения? Дойдя до стойки, поймав на себе крайне недовольный взгляд Кан Кихёна, Юнги заказал рюмку водки, опрокинул в себя, не закусывая, не ответил ни на один врезающийся в сознание вопрос, душой находясь не здесь, и бросил довольно холодное «я увольняюсь, крыса», прошествовав в комнату для персонала, накинув на плечи любимое пальто. Расставаться с этим местом оказалось не так просто, да и бесячий директор уже не так раздражал, но сколько ещё Мину пришлось бы разливать дешёвое пойло, дабы заработать достаточно денег на побег? Гордость гордостью, но стоит посмотреть правде в глаза. А вот как смотреть в глаза Тэхёну? Об этом Шуга подумает потом. Вернувшись, найдя Сухо со скрученной купюрой в руках на диване, подивившись его идиотизму, Мин подхватил Им Сану за ноги, терпеливо дождавшись, пока Нам прогонит по носоглотке дорожку кокаина, совершенно не одобряя его действий. Ещё один несчастный наркоман на его голову. Ещё одна большая проблема, с которой не хотелось сталкиваться даже во сне. За всё, наверное, приходится платить. Даже за правильные решения. Выгрузив тело на парковку через чёрный ход и закинув его в багажник намовой машины, Сухо в крайне хорошем настроении сел за руль, заботливо открыв Юнги пассажирскую дверь своего чёрного Mercedes-Benz G-класса. Стерев салфетками остатки крови с лица, криво поглядывая на крайне недовольного Шугу, могущего в любой момент придушить его своими сильными руками, он прикрыл на несколько секунд глаза, втягивая носом не забытый, очень близкий терпкий запах минова тела. На этот раз всё будет иначе. На этот раз Ким Тэхён не посмеет ему помешать, а будь иначе… Несчастные случаи никто не отменял. Конечно, думать о чём-то подобном устрашающему боссу криминальной группировки было несколько странно, но что поделать, когда зависимость в прошлом вытравила весь стыд, оставив сводящее с ума желание. Глупо было бы сказать, что поднимался Сухо по трупам только ради себя, пусть и никогда не озвучит подобную мысль. Тронувшись с места под гнётом давящего молчания, они направились в офис-бордель Нама, попутно проехав догорающий уже остов заведения бездыханного Сану. Убивать его, конечно, было той ещё авантюрой, предвещающей большие проблемы, но риск оправдывал себя по многим пунктам. Самое главное — Сухо теперь кандидат на власть. Осталось лишь убрать мешающих сошек, чем Юнги и займётся. Первая кандидатура уже определена и должна умереть до следующего утра. — Местечко подстать тебе, — присвистывает Юнги, выходя из джипа. — Такое же вычурное и мрачное. Безвкусица, одним словом. Двухэтажный потрёпанный временем особняк представлял из себя довольно грустное зрелище: покосившийся в нескольких местах высокий забор, проржавевшие стальные ворота, давно умерший сад с несколькими голыми деревьями и нелепо спроектированный дом — если бы Мин не знал, что он принадлежит Сухо, подумал бы, что хозяин точно болен шизофренией. Впрочем, если снаружи он выглядел убого и удручающе, внутри же было на что посмотреть: на удивление чистые цветастые ковры, целая побелка и кристально-белые стены с лепниной по углам, огромная люстра в большом зале, широкая лестница и несколько миловидно выглядящих девушек в полупрозрачных пеньюарах — атмосфера, больше похожая на дорогой публичный дом, чем на типичный бордель в Дыре. И когда Нам успел обзавестись чем-то подобным? «Насосал», — подумалось Юнги, и что-то подсказывало, что был он абсолютно прав. — Вообще-то, это дом моего отца, — заметив презрительный взгляд в спину, прокашлялся Сухо, от горя запустив ладонь в синюю шевелюру. — Я не рассказывал, но он был довольно влиятелен в своём кругу. В тот самый момент, когда мы впервые встретились, я здорово повздорил с ним и убежал, но через какое-то время, когда ты назвал меня больным ублюдком и разорвал все связи, вернулся обратно. Если бы ты не корчил из себя принцессу-моралистку, мы бы, быть может, давно осуществили нашу мечту. Одному мне было сложновато. — Подумаешь, обслужил чуть больше грязных членов, — поднимаясь по лестнице в его кабинет, хмыкнул Мин совершенно беззлобно. — Как будто тебе не привыкать. — А ты забавный, — открывая дверь в кабинет, Нам скидывает с плеч пропахнувшую виски куртку, бросая её на чёрный кожаный диван. Туда же усаживается и Юнги, отбросив из головы мысли, скольких людей могли поиметь на его месте. Если об этом задумываться на каждом углу, можно сойти с ума. Кабинет Сухо мало чем отличался от интерьера внизу: те же ковры, белые стены и присущий повсюду чёрный цвет. Дубовый стол, несколько шкафов по бокам с неизвестной документацией, большое кресло — единственное, выдающее рабочее место. В целом довольно уютно. По сравнению с конурой, в которой приходиться ютиться Юнги, конечно же. — У твоего отца был дурной вкус, — Мин ничуть не сомневался, что в живых его нет точно. — Впрочем, это неудивительно, учитывая твой внешний вид, босс, — язвительно прошипел, складывая ногу на ногу, устраиваясь поудобнее. — Так и зачем, собственно, ты меня сюда притащил? — Сейчас увидишь, — подойдя к одному из шкафов, Сухо протягивает руку за стопку книг и отходит чуть в сторону, когда открывается потайной проход. Юнги на это лишь задумчиво хмыкает, поднимаясь с дивана и направляясь следом. Недурно. — Я знаю, что ты всё ещё держишь ту «Беретту» при себе, но он слишком тяжёл для твоей руки. У меня есть кое-что полегче. Исчезнув внутри тёмного прохода в очевидную оружейную, Нам вышел оттуда спустя минуту, неся в руках небольшой чёрный кейс, вкладывая его в миновы руки. Шуга на пару секунд растерян и хочет втащить этим кейсом Сухо по макушке, но интерес преобладает над мимолётным свербящим желанием. Несмотря на то, что Юнги поклялся больше никогда не брать в руки оружие, он испытывал к нему очень большую слабость. В тот самым момент, когда он ощущал под пальцами нечто опасное, холодное, немного шершавое, готовое в любой момент забрать чужую жизнь, ему становилось так хорошо, как никогда. Оружие даёт власть. Оружие возвышает в пищевой цепи, но точно так же может сожрать, не оставив и крошки. Сухо был прав, говоря о миновом инстинкте убийцы. Он улыбался тогда, словно самый последний сумасшедший, но многое успело измениться. Сев обратно и открыв кейс, Юнги увидел внутри довольно лёгкий на вид чёрный пистолет с вставками из пластика, рукояткой с рифлением для более надёжного хвата и увеличенной спусковой скобой, явно предназначенный для спецназа и прочих подобных учреждений, судя по планке Пикатинни на стволе. С ним в комплекте шли различные мелкие детали для отладки, тактический фонарь, что являлось очень кстати в тёмных помещениях, три заряженных заранее магазина и глушитель. Рассмотрев поближе патроны, узнав калибр 5.7, Мин удивлённо посмотрел на уже восседающего в кресле Сухо, взял в руку оружие и снова удивился чрезвычайной лёгкости довольно устрашающей пушки. — Это FN Five-Seven USG, — возбуждаясь от вида оружия в миновых руках, как было всегда, расстегнув пару пуговиц на рубашке от внезапного жара, пояснил Нам, закидывая ноги на стол. Его глаза искрились от явного удовольствия. — Без магазина весит около шестисот грамм, с ним же все семьсот. Эта модель широко используется в правоохранительных органах США, а потому мне не составило труда выкупить один специально для тебя. Маленький вес, скромная отдача, высокое пробивное действие пули, магазин на двадцать и десять патронов — как раз то, что подойдёт тебе больше всего, или я не прав? Отчего же не прав, думалось Юнги, когда он проверил магазин, с лёгкостью передёрнул затвор, заслушиваясь давно забытыми звуками, и направил ствол в сторону намова лба, поудобнее перехватив идеально лёгшую в ладонь рукоять, уложив палец на слегка шершавый спуск. Сухо, при виде чёрной бездны в дуле, тяжело сглотнул, но позы своей не изменил, лишь, казалось, возбудился ещё больше от непростительно шикарного вида на натруженные жилистые руки, обнажённые ключицы и неестественно смольные миновы глаза, чуть прикрытые густой чёлкой. Прекрасен. Он и так красив до неприличия, и так снится Наму во влажных снах, но в сочетании с оружием попросту убийственен для любого рассудка. — Неплохо, — заключает Юнги, вынимая магазин и снова передёргивая затвор, ловля на лету выброшенную пулю, крепко сжав её в кулаке, — но, как ты сам понимаешь, благодарить я тебя не буду. — Не в твоём стиле, я помню, — отгоняя больное наваждение, Сухо замечает на уровне паха в джинсах небольшой бугорок, облизывая губы, а потому тут же опускает ноги на пол и садится прилично, откидываясь в кресле, доставая пачку «Парламента». Закурив, он вкладывает в пачку зажигалку и кидает её Юнги, точно зная, что тому тоже жутко хочется покурить из-за бушующих внутри эмоций. Обычно, если кто-то так сильно играет на его нервах, мало когда восстанавливается быстрее, чем за неделю, а потому Нам всё же немного боится непонятного скользкого чувства, когда замечает на себе его тяжёлый взгляд. Маленький, но безумно сильный и властный. Жаль только, что принадлежит он одному бесячему засранцу, но это вполне поправимо. Сухо отступать не собирается. — Так, — затягиваясь и выпуская из лёгких клубы сизого дыма, закрыв кейс и положив его рядом, начинает Юнги, разглядывая свою коленку, — кто же будет первым в твоём списке, и какова цена вопроса? Если мне что-то не понравится, мразь, мне есть, чем заткнуть твой рот. — Не сомневаюсь, — парирует Нам, туша сигарету в пепельнице, стараясь не обращать внимания на свинское поведение Мина, стряхивающего пепел на ковёр. Пошарив в столе, он достаёт из ящика довольно увесистую папку и кладёт её на столешницу, открывая на первой странице. — Первый в списке Сон Хончоль, о котором ты можешь быть хорошо наслышан из-за продажи девушек садистам, которых обычно находят в сточных канавах без различных частей тел. У этого ублюдка обширная сеть, но без его руководства тупоголовые напарнички разбегутся в страхе по углам. Он многим мешает своей наглостью, но Хончоль довольно опасный человек, когда не под кайфом и не бухой в сопли. Узнай он, что Сону больше нет, сразу же захочет метнуться на его место, а этого допустить никак нельзя, иначе дела в Дыре станут намного хуже, чем сейчас. Ты же не хочешь этого, правда? — Допустим, — медленно ведёт головой Юнги, пуская кольца дыма. — Как я попаду в его дом? — Каждую неделю в среду он отпускает всю охрану и запирается в квартире, утоляя садистские замашки. Там ты его и найдёшь, — закончив, Сухо достаёт из файла фотографию с адресом на обороте и кидает её Мину. Юнги лицо этого самого Сон Хончоля не нравится уже очень давно, ведь тогда, когда Тэхёна похитили, первым, на кого подумал Мин, был именно этот извращённый ублюдок. Убить его, кажется, труда не составит. Кажется… — Цена? — хладнокровно, спрятав фото во внутренний карман пальто, хрипит Юнги, вставая с дивана и подходя к столу вплотную, желая затушить докуренный окурок об осатаневшего выродка, но наклоняется над столешницей и тушит его в пепельнице, внимательно наблюдая за озадаченным намовым выражением лица. Забавно. Почему-то он вздрагивает, когда Мин подходит слишком близко. — Сорок миллионов вон за каждую шкуру, — басит Нам серьёзно, открывая тумбочку рядом, в которой друг на друге лежат пачки с хрустящими купюрами. — Тридцать пять тысяч баксов. — Даже не буду спрашивать, откуда у тебя столько денег. Чую, мне эта история не очень понравится, — разворачиваясь, кидает напоследок Мин, не забыв захватить кейс. — Пусть кто-нибудь из твоих псин подбросит меня до клуба. — Чонгук должен уже вернуться, — слышит Мин приглушённо, захлопывая за собой дверь. Тридцать пять тысяч баксов за чужую жизнь. За тридцать пять тысяч баксов Юнги пришлось бы впахивать, как проклятому. Деньги, конечно, лёгкие, но вес совести явно клонит чашу весов вниз. Сможет ли он? Сможет ли он, как и тогда, отбросить все мысли, оставив лишь инстинкты? Сможет ли хоть как-то объяснить Тэхёну, почему уволился и почему от него пахнет порохом и кровью? Несколько раз по тридцать пять тысяч, и они могут уехать, захватив с собой даже Намджуна с Джином, но... Стоит ли ради этого прогибаться под Сухо, когда пообещал самому себе лучше умереть? Может быть. Может быть, он поступает правильно. В каком-то смысле Дыра вздохнёт с облегчением, когда Хончоля найдут с пулей в черепе. Спустившись в зал, Юнги видит на диване под большой и безвкусной картиной молодого паренька, точно на год младше Тэхёна, хозяйски раскинувшегося по всему периметру. Он выглядит так же вычурно, как и весь дом, за счёт байкерской куртки и ярких баклажановых волос, но на лицо симпатичный и довольно дерзкий. Канистра у одного из подлокотников даёт понять, что это тот самый выродок, собиравшийся поджечь его квартиру. Смертник. — Ты на мотоцикле? — подходя ближе, нависая над ним, как грозовая туча, едко шипит Юнги, стараясь держать себя в руках. — Вставай. Подвезёшь до Bulletproof. — Как скажете, Юнги-хён, — нараспев тянет Чон, поднимаясь с дивана. — Мне всегда было интересно, как выглядит в реальности больное место обожаемого босса. Выглядите, честно говоря, выше всяких похвал. Сорян, что пытался сжечь вашего братишку, но Сухо перечить я не могу. Он меня довольно сносно содержит. Без обид, лады? — Щенок писклявый, — взрыкивает Юнги, хватая парнишку за лацканы кожанки, притягивая ближе к своему лицу, доминируя взглядом. — Ещё хоть раз приблизишься к Тэхёну — сломаю ноги. Доходчиво объясняю? — Вполне, — сглатывает Чон, игнорируя холодный пот по позвонкам, теперь ещё более заинтересованный в Ким Тэхёне. Что же там за человек такой, раз Мин Юнги так яро его защищает? Интересно. И, как и говорил Чонгук, содержит Нам его очень даже хорошо, раз может позволить достать новенький чёрный Harley-Davidson Iron 883. Вспоминая о своём любимом «Мустанге», Юнги довольно горестно вздыхает, но шлем принимает и сзади садится, крепко сжимая чонгуковы рёбра чуть ли не до хруста: он зол, а злость нужно хоть куда-то слить, пусть это всего лишь безмозглый мальчишка, бездумно выполняющий чужие приказы. Знакомиться с ним ближе, дабы узнать что-то ещё, Мин не собирается, и лучше бы им больше никогда не встречаться, иначе для Чон Чонгука жизнь в Дыре может закончиться крайне плачевно. Забрав машину, кинув кейс на днище под переднее сидение, наблюдая за поднимающимся из-за горизонта солнцем, окрашивающим небо в клубнично-медовый цвет, Юнги доехал до дома, припарковал «Мустанг» на привычном месте и только сейчас понял, насколько устал. Хорошего сегодня случилось мало, да и настроение уходило в глубокий минус, и только мысли о Тэхёне понемногу вытесняли мрак. Раньше Мину редко когда удавалось застать Тэ дома утром. Он хоть беспечный и слегка ветреный, но уроков не пропускает и учится на отлично. Программа, конечно, невесть какая, но всё же лучше, чем ничего. Уехав куда-нибудь подальше, в Штаты, например, Юнги собирается отправить его в хороший университет. — Хён, почему ты так рано? — с порога в Юнги прилетает очевидный с нотками удивления вопрос. — Что-то случилось? Случилось, конечно, много всего, но беспокоить этим Тэ Мин не собирается. Пускай лучше не думает о нём. Пускай ничего не знает. Так правильно. Шуга категорически не хочет, чтобы он хоть что-то знал о его делах, ведь Ким снова может начать вести себя странно, пугая Юнги не на шутку. Иногда, когда Тэхён очень зол или насторожен, его взгляд приобретает настоящий холод. Как это объяснить, Мин не знал, а потому просто часто брал его за руку, тем самым успокаивая. В любом случае, это его вина. Не стоило убивать того ублюдка на тэхёновых глазах. Конечно, жизнь в Дыре каждый день подразумевает под собой созерцание трупов в самых неожиданных местах, но когда кого-то убивает близкий для тебя человек, да ещё и так зверски, испугаться совершенно нормально. — Повздорил с начальством и уволился, — снимая пальто, Юнги проходит в комнату и плюхается в кресло, откидывая голову на спинку. Осознание, что некоторое время назад перед дверью его квартиры стоял тот мальчишка с канистрой, да ещё непонятно зачем пришедший Пак Чимин, его злит адски, но тёплый взгляд карамельно-карих глаз и широкие ладони, ложащиеся на колени, успокаивают изрядно. — И что теперь будешь делать? — заглядывает в его глаза Тэхён, когда Мин опускает голову и кладёт свои холодные руки поверх его. Вид стоящего перед ним на коленях Тэ почему-то смущает. Всегда смущал, но Ким стыда никогда не испытывал, даже если жался к Юнги теснее, чем надо бы. Зашкаливающая наивность умилительна, но не тогда, когда тонкая грань между «брат» и «боже мой, отодвинься хоть чуть-чуть, иначе может случиться непоправимое», начинает потихоньку трещать по швам. — Я уже нашёл, куда податься, — отводя взгляд немного в сторону, врёт Шуга, что не остаётся для Тэ незамеченным. — Там платят намного больше, чем в клубе. Вполне возможно, уехать мы сможем ещё до того, как ты закончишь школу. — Здорово, — игнорируя ложь, как ни в чём не бывало широко улыбается Тэ, поднимаясь с колен. — Только, хён, — на секунду Юнги кажется, что тэхёновы глаза, немного прикрытые мягкой чёлкой, стремительно темнеют, отражая свет, — будь осторожен, ладно? — Ладно, — кивает Юнги, охая от внезапно запросившего хоть какой-нибудь еды желудка. Неудивительно, учитывая, что ему никогда не хватает времени нормально поесть. — Завтрак-обед-ужин в холодильнике, — беззаботно хохочет Тэхён, одёргивая длинную футболку. Его странный смех всегда успокаивал Мина. Вот и сейчас он понемногу приходит в себя, выкидывая из головы посторонние мысли. — Правда, готовил всё же не я один, но это вкусно. Джин-хён приходил помочь. — Он нормально себя чувствует? — вставая с кресла, Юнги направляется на кухню, а Тэхён идёт вслед за ним, пристало вглядываясь в его макушку. — Сегодня видел, как он уходил с очередным клиентом. — Не знаю, как сегодня, но вчера он улыбался, — басит Тэ, подходя вплотную и обвиваясь руками вокруг тонкой талии Юнги, шумно вдыхая с волос его запах и пытаясь повиснуть на нём, как маленькая коала, да вот только разница в росте немного мешает. Юнги чует неладное. Когда Ким собирается попросить о чём-то, он всегда лезет с объятьями. С очень жаркими, которых Мину бы не хотелось, крепкими объятьями. — Что такое? — не понимает Шуга, застыв на одном месте. Так близко. Так невинно, но так… Юнги не должен об этом думать, сглатывая противную слюну. Не сейчас. — Потрёшь мне спинку? — басисто хнычет над ухом, как маленький ребёнок, качая Мина из стороны в сторону, словно податливую куклу. — Мне скоро надо бежать, а душ я так и не принял. Ну, пожалуйста? Потереть спинку — самое страшное, что только может случиться с Юнги. Потереть спинку — это вид на подтянутое, безумно смуглое ладное тело. Потереть спинку — это горячая кожа, запотевший кафель и мокрые волосы, падающие на глаза. Потереть спинку — нежные прикосновения, густая пена, стекающая вниз, полуприкрытые веки и слишком близко, чтобы потерять голову навсегда. Потереть спинку — самый настоящий Ад на земле. — А сам? — вспоминая, чем в последнее время заканчиваются все «потереть спинку», хрипит Юнги, пытаясь сбежать, но Тэхён вцепился так крепко, что не разжать и клещами. Спорить, кажется, бесполезно. Придётся смиренно идти вперёд в импровизированных живых цепях. Привычка вместе принимать ванну или душ приелась очень давно, но обычно из-за занятости Мина и школы Тэ переносилась на выходные, если удавалось их взять. Раньше, может, это было и не особо странно в силу тэхёнова возраста и чрезмерной заботы, но сейчас, когда Тэхёну уже восемнадцать, и он вырос в высокого красивого юношу, которого мечтают заполучить многие ублюдки, Юнги крайне неловко. Всё-таки он не родной брат. Всё-таки Мин любит Кима вовсе не по-братски. Осознать это, конечно, было крайне трудно, но поделать с собой Шуга ничего не мог, потому старался держать хоть какую-то скромную дистанцию, но Тэ всегда подбирался поближе, ластясь к нему, как большой мягкий котище. И винить его за это было нельзя, ведь он довольно тактильный человек, всегда прикасающийся к Юнги намного больше, чем к кому-либо ещё, выражая таким образом свою милую заботу. Поверженный, Юнги медленно расстёгивает рубашку, пока Тэхён пытается добиться хоть немного тёплой воды. Пару недель назад водонагреватель почил смертью храбрых, когда во всём районе отрубили электричество, и сейчас приходится мёрзнуть под практически ледяными потоками. Вместе, конечно же, намного лучше, но это вовсе не оправдание. И на все увещевания, что Тэ больше не ребёнок, Ким реагировал надутыми в шутку губами, ведь он не настолько безнадёжен. Просто любит Юнги. Просто хочет всегда быть рядом с ним. Ближе, чем рядом. Широкие плечи, капли воды, скатывающиеся вдоль по позвоночнику в ложбинку меж крепких ягодиц, покрытая мурашками нежная кожа — Тэхён растёт быстрее, чем сам Юнги в свои двадцать два. Он выше его, шире и немного больше комплекцией, накачав кое-какие мышцы вместе с Пак Чимином в старенькой качалке. Юнги, бледному, худому, но всё же сильному, способному с лёгкостью поднять его на руки, смотреть на такого Тэ немного больно. Он помнит его совсем пиздюком, совсем мелочью, просящей показать ту страшную собаку на недостроенной заброшке, совсем радостным крохой, прыгающим вокруг из-за подаренного леденца. Что изменилось? Почему чувства Юнги завернули совсем в другую сторону, знаменующую «dead end»? Стыдно признаваться, но он хочет его. Стыдно признаваться, но эту смуглую шею хочется покрывать поцелуями и прижиматься к спине очень близко, ощущая эрегированным членом теплоту кожи. Хочется развернуть его к себе, заглянуть в глубокие глаза и попробовать на вкус очаровательной формы губы, запустив ладонь в мокрые волосы на затылке. Хочется опрокинуть на стену, заставить облизывать пальцы и использовать в качестве смазки любой попавшийся под руки гель, вот только… Тэхён его брат. Просто маленький братишка, которого нужно защищать. Ничего более. Мысленно сублимируя, намывая Тэхёну спину, Юнги проклинает тот день, когда впервые предложил принять ванну вместе, а после молниеносно разворачивается, скрывая нежданный стояк, пока Тэхён занят тем же самым, понимая, насколько обогнал в росте своего любимого хёна. Он маленький, с узкими плечами, почти женскими бёдрами, красивыми чертами лица, но неестественной силой и шестью кубиками пресса, ведь слабым в этом месте быть нельзя. А ещё его натруженные руки с чётко выраженными вздутыми венами, которые так нравится обводить подушечками пальцев, пока Мин спит после ночной смены, не дают ему покоя. Тэхён ведь тоже не святой. Он ведь тоже считает Юнги кем-то намного большим, чем просто братом. И он точно знает, что не отдаст его никому и сделает ради него всё. Не чувство собственности, но боязнь потерять и больше никогда не найти. Когда-нибудь, мечтает Тэхён, он обязательно снимет с этих надёжных плеч часть взваленных обязанностей, пусть и частенько подрабатывает после школы. Закончив, накинув на голову полотенце, а на тело зачем-то несвежую минову рубашку, которая вряд ли на нём застегнётся, Тэхён под тяжёлым прищуренным взглядом Юнги выходит из ванной, оставляя на холодном кафеле мокрые следы, а на себе невероятно возбуждающий запах его хёна. Тэ часто грешит подобным. Он часто таскает его шмотки, особенно боксеры, хоть и пользуется совершенно другим парфюмом. Он не может иначе. Иначе Ким чувствует себя уязвимым и незащищённым. Может быть, он до сих пор в чём-то ребёнок, может быть, стоит полагаться только на себя, прекратив смущать Юнги своими действиями, но в таком случае Тэ придётся бороться со своим тёмным «Я», а показывать его Мину он совершенно не хочет, ведь сам иногда боится до трясущихся колен. Надев широкий светло-коричневый свитшот и драные джинсы, Тэхён собирает рюкзак, перехватывает из холодильника банановое молоко и уже было собирается открывать дверь, краем глаза наблюдая за разогревающим в кухне еду Юнги, как слышит узнаваемый стук и привычно встречает на пороге лучезарно улыбающегося Пак Чимина, бесцеремонно заглядывающего внутрь. Замечая мокрые волосы Мина, а после переводя взгляд на Тэ, Пак закусывает губу и покорно отходит в сторону, пропуская Кима на площадку. Подобное его злит. Очень злит. Почему Тэхён может находиться к Юнги настолько близко, а он даже и взгляда его удостоиться не может? Что, чёрт возьми, в Тэхёне такого прилипчивого, раз Шуга не замечает никого, кроме него? Сегодняшняя проёбанная ночь перенесена на вечер. Теперь он уверен точно.

***

Чон Хосок, сидя за рулём глянцево-чёрного джипа Hyundai Galloper, направляется в сторону одного из самых любимых борделей, находящихся на его территории, напевая песенку какой-то слащавой женской айдол-группы, присвистывая и извиваясь всем телом, не боясь свернуть в кювет. Нет, он не обдолбан, чего не скажешь об его частых клиентах, хоть и драгдиллер, ведь Хосок знает, что делают с людьми наркотики, а потому зарёкся самому никогда не заходить дальше лёгкой травы, выращенной в собственном парнике. Причин, по которым довольно весёлый снаружи, но очень тёмный и опасный внутри парень завалил карьеру и подался варить сначала мет, тем самым обеспечив себе надёжный наркотрафик, нехилую прибыль и новые поставки из заграницы, он не рассказывал никому. И не потому, что они являлись абсурдными или очевидными, а потому, что на корню сломали его психику, сделав конченным психопатом, скрывающим наклонности за яркой улыбкой. Мало кто мог понять его. Мало кто мог посочувствовать. Но вот Ли Сонхун, владелец самого грязного в Дыре публичного дома, расположившегося в заброшенной психиатрической клинике, мог предложить ему не только девочек или парней, но и кое-что более нужное, заставляющее не сойти с ума. Старое полуразвалившееся с нескольких сторон аварийное здание клиники, в котором находился бордель, нагоняло страх с первого взгляда, напоминая о призраках, прогоняя через уши эфемерные крики некогда находившихся здесь пациентов, а теперь потерянных для всего мира проституток, сидящих практически на привязи и умирающих тут же, похороненных на заднем дворе. Длинные в облупившейся краске коридоры, множество заброшенных палат и процедурных, оставшиеся карты больных, сломанные приспособления для шоковой терапии, нагоняющие мурашки душевые и десятки горячих ванн, в которых держали крайне буйных особ — Ли Сонхун постарался на славу, дабы сделать своё заведение самым популярным для извращённого слоя Дыры. Хосока, однако, всё это не интересовало. Хосока не интересовали даже деньги, вырученные за героин далеко не первого сорта. Хосока интересовал только морг в огромном подвале и один очень смазливый парнишка — правая рука Хуна. Внутри пыльно, пахнет лекарствами, где-то канализацией, гнилью и старой бумагой, но в общем и целом довольно светло в дневное время суток из-за больших окон с надёжными железными решётками. Убежать при всём желании из борделя не удавалась никому. Каждая приблудившаяся к дверям проститутка оставляла здесь свои кости и воспоминания. Крайне негуманно, непростительно жестоко, но чего ещё можно ожидать от района, доверху наполненного различной швалью? Хосоку бы напалма. Хосоку бы сжечь к чертям всё это место, но у него есть план грандиознее и болезненнее. Он надежда. Надежда, умирающая последней. Войдя во мрачный чёрно-серый кабинет владельца, Хосок, пританцовывая, плюхается на кресло для посетителей, терпеливо дожидаясь, пока Сонхун оторвётся от заполнения каких-то бумажек, обратив на него внимание. Несмотря на жуткое место, которым он управляет, сам Ли довольно симпатичный малый двадцатичетырёх лет. У него очень смазливое лицо, волосы цвета вороного крыла, невероятно тёмные улыбающиеся глаза и очень неприятная пугающая улыбка. Можно сказать, он и не выбирал себе такую работу. Можно сказать, это и не он собрал здесь всех, находящихся внутри. Иногда Сонхуна заменяет Сонджун — его второе «Я», и тогда звание владельца самого страшного в Дыре притона полностью оправдывает себя. Диссоциативное расстройство идентичности — не самое худшее, что могло с ним случиться, но он пытается мириться с происходящим, закрывая на всё глаза. — Можешь положить товар на стол, — довольно безэмоционально проговаривает он, наливая в два стакана виски из большого графина, пододвигая один к Хосоку. — Как договаривались? — с интересом спрашивает Чон, отпивая янтарную жидкость, обжигающую горло. — Я делаю скидку, ты предоставляешь мне возможность потешить внутренних демонов. — Как договаривались, — легко кивает головой Сонхун, расстёгивая верхнюю пуговицу на синей рубашке. — Тэён отведёт тебя вниз. Достав из сейфа в шкафу несколько пачек купюр, Ли вынул из сумки товар и закинул внутрь деньги, протягивая в руки владельца, набирая на смартфоне нужный номер. И хоть Сонхуну не особо по душе подобное сотрудничество, видел он многое и уже ничего не может ввести его в ступор. Впервые, когда Чон попросил об одолжении, он, конечно, удивился, но отреагировал довольно снисходительно, позволив улыбчивому психопату делать всё, что ему вздумается. Каждый развлекается так, как может. Каждому в итоге воздастся по заслугам, а ему больше всех в частности. Принципы кармы в Дыре работают лучше каких-либо других. — Ён, отведи господина из моего кабинета в морг, — холодно и без лишних эмоций прозвучало в трубку после двух гудков. — И, если он попросит что-то ещё, обслужи, как и всегда. Договорив, он положил телефон на стол и сел обратно в кресло, снова с носом зарывшись в бумаги, аккуратно выводя нечто на жёлтых листах. Что именно — Хосок спрашивать не решался, но понимал, что данное занятие точно отвлекает его от окружающей действительности. Через три минуты полного давящего молчания в кабинет зашёл ещё один кукольно красивый миниатюрный на вид брюнет полностью в чёрном и без единой эмоции на лице. В этом месте, казалось, никаких других эмоций и не было. Только стерильный отсутствующий взгляд, прожигающий насквозь, только естественная бледность и маска вместо лица. Впрочем, если потыкать Шин Тэёна палкой, он может издать несколько пронзительных возбуждающих звуков. За это, в принципе, Хосок и любил с ним развлекаться. Он не задаёт лишних вопросов и делает только то, что от него попросят. Идеальный сотрудник, портить которого очень жаль, но так весело. Шагая вдоль по ещё одному бесконечному коридору за миниатюрным «шинигами», Чон скорее от любопытства заглядывал в каждую камеру-палату, находя «обслуживающий персонал» то в постели, то на полу, то пристёгнутыми к стульям или сидящими на узких подоконниках, глядя в небо. Местами растрёпанные, местами серые, местами в синяках и ссадинах, а где-то уже доживающие последние дни, увядая от травм или СПИДа. Довольно удручающие зрелище. Страшное. В большом светлом морге пахнет формалином, множество банок с неизвестным содержимым, пара блестящих в свете ламп столов и несколько десятков холодильников для мёртвых тел. На самом деле, они редко когда используются по прямому назначению, но бывают и индивидуумы, влюблённые в некрофилию, а потому приходится поддерживать в морге полный порядок. От одной только мысли, что кто-то может засунуть свой член в мёртвую холодную полоть, Хосоку становилось не по себе, хоть он ничем и не лучше всех прочих мерзких извращенцев. Заметив свою ещё дышащую жертву на одном из столов, он довольно тепло улыбнулся, прихлопнув в ладоши. Может быть, это и ненормально, может быть, он самый последний конченный псих, но своими действиями скорее помогает, чем вредит. — Кто она? — спрашивает у практически безликой прекрасной тени, разворачивая Тэёна к себе лицом. Его большие оленьи глаза даже не наполняются страхом. — Им Сонхва, — отвечает всё так же без толики эмоций, подходя к умирающей девушке. — Ей сломали несколько рёбер и разорвали толстую кишку. Остался максимум час, — смотря, как стекает кровь в слив на полу, проговаривает чётко каждую букву, нежно прикрывая её тело одеялом. — Она была доброй — это всё, что вам стоит знать, господин Чон Хосок. — Не густо, — грустно улыбнувшись, Чон идёт к столу, отбрасывая сумку, и заглядывает в её уже затухающие карие глаза. Вот, что любит Чон Хосок. Вот, что вызывает в нём дрожь, экстаз и призрачное наркотическое опьянение. Вот, что спасает от многих ошибок и позволяет находиться в здравом уме — люди, находящиеся на грани смерти. И пусть именно Хосок остаётся последним, что они видят, пусть он не спрашивает разрешения и смотрит на них безумным взглядом, Чон не считает свои действия грехом. Он помогает. Помогает, как и тысячам других, покупающих у него наркоту. Все они когда-нибудь умрут. Все от его руки. — Потерпи немного, Сонхва, скоро всё закончится, — принимая из бледных тонких рук шприц, Хосок достаёт из кармана джинс маленький бутылёк с морфином и набирает достаточное количество, дабы хоть немного облегчить боль. Боль людям при смерти доставлять Хосок не любит, ведь им и так досталось, но вот стоящий рядом мальчишка заслуживает её сполна. Отыскав вену, присвистнув от черноты в районе левого локтя, Чон вогнал некогда милой девушке-брюнетке дозу и восхитился видом на чуть приоткрытые губы и уже более спокойно вздымающуюся грудь. Скоро она перестанет дышать. Скоро она издаст последний предсмертный хрип и растворится в небытие. Найдя самое удобное место, Чон закатал рукава цветастого свитшота, облизнул пересохшие от нетерпения губы и осторожно положил руки на её тонкую шею, смотря практически любовно, неожиданно сдавливая сонную артерию мёртвой хваткой. Только так. Только при удушении, забирая весь кислород, можно восхититься эстетикой смерти сполна. Только так, слыша нечленораздельные звуки из их глоток, можно понять, что они вот-вот перестанут сопротивляться, угаснув навсегда. Так волнующе. Так возбуждающе. Так прекрасно и невероятно невинно. Вложив в руки со вздувшимися венами чуть больше сил, сдув с глаз рыжую чёлку, пропустив через себя разрядами тока последний её вздох, Хосок разжал хватку и отшатнулся в сторону, тяжело дыша. Он снова убил. Он снова задушил человека собственными руками. Но какое это имеет значение? Какое значение имеет никому ненужная жизнь? Осев на стул, принесённый специально для него, Хосок ещё несколько минут смотрел на мёртвую девушку, положив руку на быстро колотящееся сердце, прежде чем почувствовал немедленное желание разрядки. Подозвав к себе неподвижно стоящего чуть в отдалении Шина, он грубо пнул его в колено, мило улыбаясь; ноги Тэёна подкосились, и парень упал носом в напряжённый пах, схватившись за бёдра, не издав ни единого звука. — Соси, кукла, — приказал ему Чон, больно прихватив шелковистые волосы у корней, когда Ён тонкими пальцами расправился с ширинкой и пряжкой ремня.