Don't let me fall deeper

Раздражает. Чон Чонгук сидит на высоком стуле за барной стойкой в большой кухне борделя Нам Сухо, из-под чёлки наблюдая за копошащимися у плит различной степени пригодности для работы девушками. Они такие маленькие, такие беззащитные, глупые, порочные и грязные. Их бы придать огню. Их бы очистить самым верным способом, вот только… Нельзя. Подожги Чонгук кого-нибудь из персонала, Сухо запрёт его в подвале и будет морить голодом, но это ещё не самое страшное. Страшнее для Чона остаться без огня. Страшнее не ощущать в руках гладкую зажигалку, оставленную от отца. Страшно не видеть прекрасных языков пламени, отражающихся в глазах. Для Чонгука огонь священен. Для него он спаситель, Бог и Дьявол. Рядом, на столешнице, небольшое ведёрко из-под шампанского и пачка покерных карт, не так давно ходивших по рукам трёх клиентов, укативших десять минут назад. Облизнувшись, Чонгук открывает пачку и достаёт первую попавшуюся карту — червовый туз. Он вглядывается в незамысловатый дизайн и почему-то видит в отражающемся от глянца свете лицо человека, которого не так давно подвозмл на своём мотоцикле. Если Мин Юнги туз черви, а Сухо пики, то Чонгук и Ким Тэхён, должно быть, пара валетов. Пара… Вспоминая о холоде в прищуренных от злости глазах, Чон решает, что тот парень за дверью вовсе не валет, а самый настоящий король. Какой он? Как он выглядит, как себя ведёт, как улыбается и говорит? Чонгуку интересно. Чонгуку безумно интересен человек, имеющий собственного цепного пса, готового грызть всем глотки. Доберман. Почему-то Гук подумал именно о добермане, обливаясь холодным потом, чувствуя за спиной очевидную опасность на уровне нервных импульсов. Почему он не следует за Сухо добровольно? Почему истово защищает свои идеалы, с зубовным скрежетом переваривая любое упоминание его брата? Вместе они бы смотрелись неплохо. Вместе, насколько знает Чон, они бы сравняли Дыру с землей, но… А куда в таком случае сможет податься Гук? У него нет никого и ничего. У него нет близких, нет дома и частично собственных мыслей. Он просто живёт здесь, выполняя чужие приказы. Он просто любимчик босса в моменты, когда хочется нагнуть Чона в любом не особо укромном месте. Он просто без зазрения совести и ради собственного удовольствия может погребать в огне бесполезные людские туши, наблюдая, как они отдают свои тела на потеху его любви и слабости. Найдя в пачке короля черви, Чон соединяет его с тузом за уголок, открывает крышку терзаемой в левой руке зажигалки и с упоением вглядывается в огонь, облизывая губы. Каждый раз. Каждый чёртов раз, когда он смотрит в горячие языки пламени, видит одну и ту же картину, дополненную истошными криками. Так умиротворяет. Так расслабляет и приносит чувство глубокого удовлетворения, заставляя дрожать от накатывающего возбуждения. Поджигая карты, Чон облокачивается локтями о стойку и не отрывает взгляда, не слыша недовольных возгласов квохтающих девушек. Они знают о его слабости. Они знают, что могут быть сожжены заживо, но совершенно не боятся, потеряв страх смерти, кажется, с самого рождения. Картон догорает практически до самых тонких пальцев, изуродованных мелкими ожогами, но Чон считает эти причудливые узоры чуть ли не даром божьим, однако знает, насколько это больно и спонтанно плоть не подставляет, удивляясь случайностям. Чувствуя невыносимый жар и в области рук, и в области живота, смачивая пересохшую глотку ста миллилитрами дынной газировки — пить алкоголь ему ещё рано, хоть иногда Сухо заставляет специально, — он сбрасывает остатки карт в ведро, а после, когда остаётся один лишь серовато-чёрный пепел, высыпает в стакан и тяжело глотает, не всегда понимая смысл собственных действий. Ему хорошо с Сухо. Хён всегда поощряет, хорошо кормит, даёт понравившуюся одежду и научил водить, но почему так тянет за двери борделя? Там, как и несколько лет назад, столько всего интересного, запретного и неизведанного. Может ли Чонгук удовлетворить свои капризы? Стоит подняться наверх. Без стука зайдя в кабинет босса, Чонгук застал его не за самым деликатным занятием, но не отреагировал совершенно никак, в каком-то смысле понимая Сухо. Его тоже лишали, и он точно так же мечтает и фантазирует, как делал когда-то сам Чонгук. Пройдя к столу, поймав на себе несколько безразличный ко всему взгляд, Чон заметил на столешнице остатки белой пыли, а в бутылке виски всего лишь несколько грамм. Мастурбируя на маячущую перед глазами картину держащего в руках пистолет Мин Юнги, Наму было совершенно плевать на чужое мнение и взгляды. Ему это нужно. Заменять настолько яркий образ очередной шлюхой желания не было никакого. — Хён, тебе помочь? — скинув кожанку на диван, Чонгук обошёл стол и прикрыл глаза, исследуя взглядом взмокшие под одеждой участки намова тела, пока он продолжал работать рукой всё яростнее, приближая оргазм. Чон видел его разным: в одежде, без, мокрым, обдолбанным, пьяным и бредящим по ночам, но никогда настолько отключённым от внешнего мира. Неужели Мин Юнги для него важнее всего? Похоже на зависимость. Похоже на самого Чонгука. Не дождавшись ответа, Гук резко развернул к себе его кресло и опустился на колени, с силой убрав руку босса на подлокотник. Смочив губы слюной, он обхватил горячий намов член прохладными пальцами и опустил голову ниже, облизывая мокрую головку языком. Ощутив тяжесть чужой ладони и боль, следующую за натягиванием волос, Чон приоткрыл рот и впился пальцами в бедро, скользя губами по нежной плоти до самого основания, тут же отстраняясь из-за горячей струи, брызнувшей в глотку: помощь оказалась быстрее, чем он рассчитывал. Сглотнув сперму, Чон поднял глаза вверх и встретился взглядом с абсолютно чёрными глазами босса, пропуская задней мыслью, насколько он красив после оргазма: длинная синяя чёлка закрывала левый глаз, падая на лицо тонкими прядями, припухшие от покусывания губы горели красным, широкая шея блестела от пота, ключицы под расстёгнутой наполовину от жара рубашкой притягивали взгляд, вот только Чонгук плевать хотел на всё это. Будучи благодарным за приют, Чон лишь выполнял свои прямые обязанности, никак не скрывая мыслей, за что и был любим Сухо, как маленький, но весьма надёжный намёк на правую руку, пусть и продавался уже множество раз. Гук чем-то похож на Сухо, например, точной такой же кроличьей улыбкой, поэтому клиенты борделя просто с ума по нему сходили, представляя, как вытрахивают из босса Ясэн Па всё дерьмо. — Ты что делаешь? — густой бас врезается в слух предостережением. — Тебя не звали. — Я слегка обижен, — поднимаясь с колен, Гук одёргивает чёрную футболку, стирает остатки спермы с губ и забирается Сухо на колени, чуть задевая вновь поднимающийся член ширинкой. — Ты не дал мне повеселиться в достаточной мере, хён. — И поэтому ты пришёл мстить? — если, конечно, так можно назвать молниеносный минет. Впрочем, Сухо мало когда сдерживается при виде настолько развязного Чонгука, с улыбкой вспоминая, каким подобрал его с улиц. — Я не говорил, что брата Юнги придётся сжечь обязательно. К тому же, к этому всё и шло. Он не может позволить мне играть с тэхёновой жизнью, ведь она принадлежит только ему. Если бы я не предусмотрел все нюансы, возможно лежал бы рядом с Им Сану. Шуга опасен, но держать его рядом с собой так волнительно, как и тебя, Чонгук-и. Кажется, мне нравится подобное: сидеть на пороховой бочке. Адреналин иногда заменяет кокаин. — Как мне заменяет секс огонь, да? — положив руки на намову шею, Чонгук придвигается ближе, обжигая губы Сухо горячим дыханием. — Но, босс, что в этом Ким Тэхёне такого особенного? Я бы без раздумий выбрал тебя, ведь ты такой горячий, жаль только не горишь. — Ты поймёшь, когда его увидишь, — сжимая пальцы на чонгуковой талии, Сухо шумно выдыхает и ведёт губами по его шее, отодвигая носом ворот футболки, добираясь до плеча. — На первый взгляд кажется, что в нём нет ничего особенного, но стоит присмотреться поближе… Жаль, что тогда его не продали на органы. Одной проблемой стало бы меньше. Терпя боль от впивающегося в живот края стола, не испытывая от намовых движений внутри совершенно никакого удовольствия и эмоций, Чонгук думает, что обязательно посмотрит на этого Ким Тэхёна лицом к лицу. Почти детский интерес, но Чон взрослеть не хотел, ведь взрослые занимаются отвратительной рутиной, мешающей наслаждаться жизнью. Впрочем, не всё так плохо, ведь его прямой начальник сейчас наслаждается им, громко шлёпая бёдрами по подтянутому заду, вдалбливая Гука в стол, вот только секс для него — почти пытка, от которой Чон ни разу не кончал.

***

Бодро спускаясь на этаж ниже, Тэхён сворачивает с лестницы и упирается взглядом в нужную дверь, приходить к которой почти каждый день уже традиция. Пак Чимин за спиной недовольно наморщивается, смотря своими глазами-щёлками в тэхёнову спину, но Тэ уже привык и не испытывает никакого дискомфорта. Может, Чимин и мразь последняя, иногда подставляющая Кима под некоторые неприятности из-за своего скверного характера, но иногда он улыбается ослепительнее, чем всегда, и дружески хлопает по плечу, подбадривая от любых невзгод. Они не настолько близки, насколько могли бы быть, зато не дают друг другу заскучать. У Тэхёна в голове бардак и возникают всякого рода абсурдные идеи, а Чимин и не против залезть на старый кран, пробраться через завалы мусора к погребённой под ним машине, накормить стайку бездомных котов или спрыгнуть с третьего этажа школы, ободрав колени и руки. Только детство давно подошло к концу, уступив более эгоистичным и приземлённым желаниям. Тэхён стучит несколько раз и терпеливо ждёт, пока ему откроют, чтобы совершить привычную утреннюю миссию, придуманную очень давно, дабы не дать человеку за дверью чувствовать себя кем-то другим. Немного наивно, но Тэ верил, что это хоть чуть-чуть, но помогает, ведь подобное от Юнги воспринималось на ура, хоть Мин жутко не любил все эти телячьи нежности. Джин в одной рубахе смотрит на него сонно, но привычно тепло и даже слегка растягивает пухлые губы в улыбке, выходя на площадку босиком, обжигая ступни холодом бетона. Тэ головой качает, обещает мысленно подарить ему тапочки и подходит совсем близко, протягивая к Сокджину руки. Заключая его в объятия, он стоит неподвижно несколько секунд и делится своим теплом с близким ему человеком, пытаясь забрать всё его горе. Это, конечно, не панацея, но когда-то давно, когда Джин сорвался в очередной раз, именно этим Ким привёл его в себя, заобнимав чуть ли не до смерти. — И тебе доброе утро, — сипит Сокджин, погладив его по спине, а Тэхён довольно улыбается и замечает внутри квартиры на диване знакомую русо-зелёную макушку, отмечая, что Сокджин теперь в хороших руках, если Намджун настроен крайне серьёзно. Отлепившись и помахав с лучезарной улыбкой, Тэ минует ещё восемь этажей и сворачивает за угол, а Чимина чуть ли не тошнит. Святая простота. Дева Мария пропащей Дыры. Отвратительно и мерзко. Тэхёново выражение лица так и пышет лицемерием, и его хочется размазать о ближайшую стену, но Пак идёт смиренно и лелеет в мыслях не совсем логичный план, который собирается реализовать сегодня. Если Юнги не смотрит в его сторону, если считает тварью последней, если настолько ненавидит чиминову грязь, почему бы и Тэхёна не сделать таким же? И пусть не месть, пусть всего лишь порыв, зато какая-никакая, но победа. Может, Ким ему и друг, но то, что чувствует Пак по отношению к Мину, намного важнее дурацкой дружбы. Почему у Тэ есть тот, кто его любит, защищает и трахает аккуратно, не оставляя следов, а у Чимина нет никого? Почему у него есть то, что в Дыре не найти и под микроскопом, а Пак вынужден грызть ногти и всего лишь смотреть со стороны, представляя те руки на различных частях своего тела? Почему он должен болезненно дрочить по ночам на минов лик, кончая с его именем на устах, но не может ощутить внутри? И ведь ничего не стоит. Ничего не стоит Юнги хотя бы просто спускать на нём пар, пусть даже оставляя множество синяков и отметин, ведь Чимин знает, какой Мин на самом деле, и только Тэхён до сих пор остаётся слеп, нафантазировав всякой возвышенной дряни, забывая, где находится и что происходит вокруг. И Шуга слеп. Он не знает, что Пак Чимин может быть намного грязнее, когда не остаётся выбора. Шугнувшись по дороге в подворотне трупа неизвестного мужчины с выколотыми глазами, мухи на котором устроили завтрак, они выворачивают на небольшую аллею, ведущую к старому обшарпанному зданию школы, целые окна в котором — ценная редкость особенно зимой, когда без куртки высидеть урок невозможно, пусть и картон надёжно защищает от снега и ветра. Мало кто учится здесь. Мало кто хочет получать хоть какие-то знания, надеясь на исход лучший, чем остывший труп на дне канавы, работа барыги или типичной шлюхи. Тэхён не понимал их, ведь всегда можно попытаться что-то изменить, вырвавшись из цепей обыденной для Дыры жизни, а Чимин просто по привычке старался уйти из дома и занять себя хоть чем-то, дабы не вспоминать о матери и её ублюдке. Старенькие, исписанные ругательствами парты, мусор от упаковок из-под закусок под ногами, засорившиеся туалеты, использованные шприцы за спортзалом, мелкие стычки на пустом месте, стоны из учительской, стены в граффити различной степени пошлости, скрипучий мел по небольшой доске, нескончаемый шёпот и громкий голос универсального учителя в круглых очках — примерно так видели школу все десять подростков, внимающих очередному не пригодящемуся в будущем правилу. И только один Тэхён отличался усидчивостью и записывал каждое слово, прочно закрепляя в своей памяти, ведь он не собирается оставаться в Дыре и гнить день за днём, смотря из окон на самый настоящий Ад. Когда-нибудь всё закончится. Когда-нибудь они с Юнги возьмут близких им людей и покинут это место навсегда. И даже Чимина. Даже Чимина, если он захочет что-то изменить. Тэ упросит. Тэ просто уверен, что хён согласится. Четыре урока пролетают быстро и без заметных проблем несмотря на то, что учитель часто выходил из себя, размахивая указкой, но его вполне можно понять: учить чему-то кучку будущих гангстеров и шлюх такое себе занятие, да и к тому же малооплачиваемое и неблагодарное. Вставая из-за парты, вот уже полчаса прожигая взглядом тэхёнову спину, Чимин хлопает его по плечу и чуть ли не задыхается, когда густые волосы Кима разносят по небольшому пространству запах узнаваемого из тысячи шампуня. Горько. Чимину очень горько от того, что Тэхён может быть с Юнги настолько близко: соприкасаться кожей, водить пальцами по мокрому телу, захлёбываться в стонах, когда он наваливается сверху, сжимая ягодицы. С чего Пак взял, что они спят, он и сам не знал, но разве это не очевидно? — Пойдём к тебе? — спрашивает невинно, поправляя ярко-розовую шевелюру, ведя кончиком языка по губам, предвкушая главное. — Я взял ту игру на приставку, о который ты давно просил. — Пойдём, — собирая в рюкзак тетради, басит Тэхён, замечая в поведении Пака нечто странное, но не придавая этому никакого значения. Как-никак у Чимина дела не лучше, чем у любого на районе: постоянно что-то выбивает из колеи. Тэ поговорит с ним об этом чуть позже, а пока нужно побыстрее возвращаться, дабы не наткнуться на тех, кто желает Киму зла, ведь таких озлобленных и отчаянных крайне большое количество, хоть они боятся к нему подходить после слуха о найденном в подвале застреленном сутенёре. — Только Юнги вряд ли будет дома. Он сказал, что его новая работа несколько непостоянна, поэтому не знает, в какое время придётся идти на вызов. Но это же ничего, да? — Конечно, — выходя из класса, совсем не врёт Чимин. Сегодня лучше обойтись без Мина, даже если Паку очень нравилось наблюдать за его сном, сев поближе. И от мыслей, что Тэ и Юнги спят в одной кровати, ему тоже становилось дурно. Мечта. Побыть рядом со своим Богом практически невыполнимая мечта, но скоро всё изменится. Скоро он заметит чиминовы чувства. Ведь правда? — Я дружу с тобой не только из-за твоего брата, пусть ты и думаешь по-другому. В конце концов, ты относишься ко мне намного лучше. — Просто хён не замечает ничего дальше собственного носа, — ободряющим тоном басит Ким, идя с Паком плечом к плечу. — Он немного упёртый, когда дело касается чужих для него людей. Юнги всегда был таким, — Тэ знает, что чувствует Чимин к его хёну. Тэ знает, что он идёт к нему только из-за Мина, но ничего не может с этим поделать. Ему немного жалко Пака из-за безответных чувств, ведь он обречён. Хён никогда не посмотрит в его сторону: его взгляд намертво приклеен к Киму. Это грустно, но именно потому Тэ не отказывает и всегда приводит Чима домой без каких-либо глумящихся мыслей. Быть может, так делать не стоит, но Паку просто необходима доза ворчащего Юнги, иначе он совсем потеряется в адовом кругу своего бытия. Они добираются до тэхёнова дома за двадцать минут, по дороге купив в маленьком магазинчике молока, и Чимин привычно шумно втягивает носом сводящий с ума запах, взглядом выискивая Юнги или любые неосторожно оставленные на видном месте вещи, в которых можно закутаться и сладко спать, пропитываясь своим идолом. Не находится ничего, и Пак скидывает в маленькой прихожей чёрные туфли, беззаботно проходя внутрь, завидуя Тэхёну до ужаса. Впрочем, как и всегда. Но скоро… Совсем скоро всё изменится, пусть и таким дурным способом, о котором жалеть будет весьма глупо. — Ты пока достань приставку, а я сделаю нам какао, — слишком едко улыбаясь, Чимин бросает рюкзак на пол и уверенно шагает в кухню, забирая из тэхёновых рук пакет с молоком. — Только не переборщи, — вдогонку напутствует Тэ, а Пак неосознанно сжимает кулак, немного страшась неизвестности, но назад дороги уже нет. Ещё хоть день. Ещё хоть ночь в компании одиночества или кого похлеще, и от чиминова рассудка останутся только крошки: ему надоело быть тряпкой и выискивать лучшие варианты, пробираясь по узким лазейкам. И хоть он пытался избавиться от мыслей о Юнги беспорядочным сексом, хоть часто не осознавал себя под наркотическими приходами, оставался верен своим чувствам до конца, иногда сомневаясь в их правильности и наличии. Достав стаканы с полки, Чимин зачерпывает ложкой какао и смотрит, как коричневые гранулы падают на дно точно так же, как падает сам Чимин. Там темно. Темно, холодно и очень страшно, но никто не может его понять, пока сам не побывает в этой поглощающей любой цвет темноте. Поколебавшись с несколько секунд, борясь с полчищем внутренних демонов, Пак всё же запустил ладонь в карман узких джинсов, доставая на свет маленький свёрток с несколькими разными таблетками: одна для него, а две для блядского Ким Тэхёна, дабы он не доставил слишком много проблем. Закинув снотворное в его стакан, Чимин долго смешивал таблетки с подогретым на плите молоком, пока не убедился в полном растворении, боясь быть пойманным на мелочах. На самом деле усыплять Тэхёна вовсе необязательно, но Пак не хочет, чтобы содеянное настолько быстро бросалось в глаза. Он хоть и сильнее Кима, но всё равно при сопротивлении может оставить слишком много ненужных отметин, и тогда какая-то часть плана пойдёт коту под хвост. Всё должно быть неочевидно. Всё должно быть чистенько, но всё же кое-где очень грязно, даже если Тэ захочет скрыть яркие следы. Закинувшись MDMA, Пак приготовил какао и себе, дабы не вызвать подозрений, и бодро, поправив волосы и разгладив на торсе чёрную в белую полоску рубашку, вышел в комнату всё с той же непринуждённой улыбкой, застав Тэ перед экраном небольшого и крайне хреново работающего телевизора, который вообще не нужен и смотреть его некогда, но есть старенькая нинтендо, а потому выбрасывать его никто не спешил, иногда проводя много времени за Марио, Покемонами или Зельдой просто для снятия стресса. И это работало. Приобрести бы что-нибудь более современное, но тогда мир игр захватит с головой, а этого себе позволить Юнги с Тэ не могли совершенно: нужно полностью сосредотачиваться на реальности, осознавая все её векторы. Протянув Тэхёну кружку, Чимин упал в кресло и тяжело вздохнул, ожидая прихода. Всё-таки совесть давала о себе знать. Всё-таки он не настолько отбитый, насколько привык себя считать, но при одной только мысли, что они занимаются здесь всем, чем только угодно, автоматически сжимались кулаки и кололо в сердце. Так не должно быть. Ким не должен получать столько любви, когда в Дыре подобное абстрактное понятие скорее затопчут в грязи, чем будут ему поклоняться. Он не должен улыбаться так искренне, обнимать какого-то пропащего, словно из американских фильмов, наркомана, веруя, что это хоть чем-то ему поможет, не должен, в конце концов, принимать ванну или душ вместе с Юнги. Кто он, чёрт возьми, такой, раз может жить в их районе настолько беззаботно даже после того, как ради него Мин убил человека? Непростительно. Чимин обязательно спустит Кима с небес на землю. Молчание сопровождается шумным дыханием. Тэ, держа кружку двумя руками, непонимающе смотрит в чиминову сторону, борясь с накатывающим сном: снотворное быстродействующее, но эффект бывает разным, а потому нужно закончить с ублюдком побыстрее. Одна секунда, две — и какао разливается по старому ламинату, затекая под кровать. Чимин медленно встаёт и идёт к Тэхёну довольно уверенно, садясь перед ним на корточки. Он несколько секунд разглядывает тэхёново умиротворённое лицо, находя его не лучше своего, и тянет Кима за руку, подхватывая под подмышки. Экстази постепенно разливается по кровеносным сосудам, отставляя все переживания прочь: Чимину решительно становится плевать абсолютно на всё. Кинув Тэ на кровать, Пак долго оглядывался по сторонам, ища, чем бы сцепить спящему руки, ведь он может очнуться в любой момент. Остановив поиски на пластиковых стяжках, торчащих из ящика для инструментов в углу комнаты, он довольно облизнулся и присел рядом, подушечкой указательного пальца убрав густую чёлку с тэхёнова лица, предвкушая то, что делать бы не стоило, но только так эта милая мразь может почувствовать то же, что чувствует Чимин на протяжении долгих лет. Долгих лет болезненного издевательства над его некогда чистой и светлой личностью, ведь сейчас от старого Пак Чимина не осталось и следа: его израненная душа и пошатнувшаяся психика окрасили мир в тёмный цвет. Стянув с Кима яркий свитшот, Чимин вновь удивился отсутствию каких-либо следов на ладном теле, когда как его чуть ли не полностью усеяно старыми шрамами: и тут злость взяла своё, ведь это слишком несправедливо. Прикрыв глаза, жутко желая выпить чего покрепче, Пак отогнал гнетущие мысли и попытался абстрагироваться от ненависти, сконцентрировавшись на желании. Наклонившись, попробовав на вкус смуглую кожу, Чим прошёлся языком от пупка до подбородка и ощутил непреодолимое желание трахнуть наконец эту карамельную принцессу, разрушив все её хрустальные замки, почувствовав жуткую тесноту в паху. И пусть не Юнги, зато его верная сучка, пахнувшая практически точно так же. Перевернув Тэ на спину, надёжно сцепив руки сятжкой, не ощущая абсолютно никаких угрызений совести, Чимин, предварительно расстегнув ремень и ширинку, стягивает с Тэ джинсы до самого конца и отбрасывает прочь, смотря на Кима совершенно другим, горящим от возбуждения взглядом. Такой, полностью обнажённый, он всё же до неприличия красив и эстетически прекрасен своей широкой спиной, но и Пак не рохля, имея тело намного лучше, хоть и далеко не первой свежести. Прикусив губу, Чимин опустился на колени, чуть развёл спущенные с кровати тэхёновы ноги в сторону и сжал половинки ягодиц, замечая нечто очень странное: абсолютно на первый взгляд невинный задний проход. Не придав этому никакого значения, Пак встал с пола, не сводя взгляда с левой половины лица Тэ, в глубине души не желая, чтобы он просыпался вообще, но в таком случае Мин точно пропустит его через жернова. Расправившись с пряжкой ремня, Чимин приспустил брюки с боксерами, плюнул на руку и размазал слюну по эрегированному члену, уже предвкушая то, что, возможно, каждую ночь чувствует его святейший из святых, желая осквернить его святыню. Оперившись коленом о кровать, он подставил головку ко входу, второй рукой вжав Тэхёна в матрас за шею, и попытался резко войти, да вот только попытка оказалось тщетной: безумная узость не пускала дальше грёбанного сантиметра. Не понимая, что происходит, Чимин сел рядом, не растеряв настроя, но уяснил для себя одну очень важную вещь: с Юнги Тэхён не спит, как и вообще с кем-либо, а это немного грело душу. Девственность. Тогда Пак заберёт столь оберегаемую девственность, не оставив Мину и шанса. Как здорово. Как весело и задорно. Может, они и не практиковали секс, но вот отсасывать могли друг другу ежедневно — только эта мысль заставила Чимина подняться с постели и пройтись по квартире в поисках хоть какой-нибудь смазки, ведь останавливаться он не собирается, даже если они и не целовались никогда. Если Юнги так чтит его святость и чистоту, точно разочаруется, узнав, что его, так беззаботно уснувшего рядом с лучшим другом, изнасиловали без суда и следствия. Опороченный. Он будет точно такой же опороченный, как и Пак. Невероятно грязный. Отыскав в ванной массажное масло, потратив достаточно много времени и стояк, Чимин устроился поудобнее перед тэхёновой задницей, полностью расслабленный и готовый сворачивать даже горы, и налил импровизированную смазку на смуглую поясницу, ведя подушечкой вслед по ложбинке до самого ануса, пытаясь проникнуть пальцем. Чимину ещё никогда не доводилось никого разрабатывать, ведь обычно трахали либо его, либо все партнёры лишились девственности ещё задолго до встречи с ним, а потому данное занятие представлялось довольно интересным действом, особенно тогда, когда экстази в крови стимулирует до максимума влечение и учащает пульс. Не очень-то всё-таки весело развлекаться с бревном, но Пака забавит, как сначала один, потом второй и третий палец исчезают внутри Тэхёна, а сам он совершенно ничего не чувствует, размеренно дыша. Как он отреагирует, когда проснётся? Будет ли плакать, кричать, забиваться по углам и проклинать его ежечасно? Будет ли отмываться, вымывать изнутри остатки его спермы и масла, жаловаться Юнги? Как он справится с мыслью, что им воспользовался его «друг»? Как будет жить дальше, зная, что Юнги позволил этому случиться, ведь он истово верил в своего спасителя, полагая, что он придёт даже в самом критическом случае? И что сейчас? И что ты скажешь сейчас, Ким Тэхён, лежа обнажённым и с чужими пальцами в дырке? Паку бы хотелось это услышать. Хотелось бы услышать его просьбы остановиться и бесполезные молитвы. Так, чёрт возьми, возбуждает. Отложив «смазку» в сторону, предварительно не оставив без внимания член, Чимин принял ту же позу, что и до этого, и с громким шлепком вошёл по основание, сдавленно простонав и вдавив пальцы в нежную кожу тэхёновой шеи, чувствуя себя просто прекрасно. Набирая темп, сходя с ума от обволакивающей узости, плавно скользя внутри, Пак не переставал облизывать губы и сдувать с глаз чуть взмокшую от напряжения розовую чёлку, наклоняясь и мокро вылизывая Киму шею, добавляя чуть больше странного удовольствия. Тэ словно кукла, словно слишком реалистичная японская безделушка за целое состояние, но жутко тёплая и намного приятнее на ощупь. Не выдержав, продолжая уверенно двигаться внутри, Чим резко развернул Кима на спину, схватил его под колени и продолжил неистово вдалбливать Тэхёна в матрас, тонко постанывая и роняя на него капельки пота, с упоением разглядывая каждую частичку тела, тяжело дыша и заслушиваясь чудными хлюпающими звуками. Юнги, наверное, такое и не снилось. Юнги, наверное, будет кусать локти и спрашивать, каково это было. Юнги, наверное, будет вне себя от злости и выбьет из Пака всё дерьмо. Прекрасно осознавая последствия, он старался не думать об этом, скользнув взглядом по тэхёновым чуть приоткрытым губам, находя их чертовски соблазнительными и желанными для грубого поцелуя, в полной мере ощущая себя злостным насильником, только вот… Не хватает сопротивления. Не хватает страха в чужих глазах и вынужденной грубости, как не один раз поступали с ним. Почему Тэ должен так легко отделываться? Почему он не страдает прямо сейчас? Впрочем, плевать. Под экстази многое перестаёт иметь значение, кроме члена в чужой дырке и скорого оргазма, а после ещё нескольких. Желая доставить Киму после пробуждения намного больше боли, Чимин с задором играется, по полной используя игрушку Юнги, быстро выходя и входя с ужасающей скоростью, хрипло рыча, все же сдаваясь и наклоняясь вниз, пробираясь языком в тэхёнов рот, прикусывая его пухлую нижнюю губу, находя это очень забавным: целовать не отвечающего никакой взаимностью человека странно, но сладко и возбуждает ещё больше, приближая разрядку, однако… Тэхён уже не спит. Тэхён открывает глаза и цепляется абсолютно мёртвым холодным взглядом за пакчиминово лицо, вызывая тысячи мурашек вдоль позвоночника. Отшатываясь в сторону, Чимин от неожиданности прикусывает язык, но дела своего не заканчивает, лишь смотрит наглее и всё же оставляет несколько синяков под коленями, отыгрываясь за жуткий сюрприз. — И как давно ты очухался? — спрашивает с издёвкой, входя глубже, а Тэхён не реагирует совершенно никак, словно ничего и не происходит: только его член подёргивается в ответ на толчки, когда сам Пак слизывает с губ солоноватые капли пота, одной рукой расстёгивая взмокший ворот рубашки, вытирая капли с чётко выраженных ключиц. — Я удивился тому, что тебя ещё никто не трахал. Ну, кроме меня, конечно, но ты уж прости, ничего не смог с собой поделать. Дружба дружбой, а зад подставлять тоже может входить в перечень услуг. Как ты к этому относишься? — задыхаясь, тараторит отрывисто, не в силах посмотреть в эти тёмные глаза: почему-то они здорово пугают, как пугает абсолютная безэмоциональность на красивом лице. Ответа не следует, что настораживает Пака ещё больше. Он продолжает насиловать никак не реагирующее на происходящее тело и оттого, что Тэхён проснулся, испытывает ещё больше удовольствия, находясь на пике. Плевать. Плевать, что он ведёт себя, как манекен, хотя не должен. Плевать, что он почему-то не издаёт никаких звуков. Плевать на всё, чёрт возьми. Да даже на то, что Ким продолжает сверлить в нём дырку взглядом, заставляя отвлечься от созерцания губ и всё же заглянуть в пустые глаза. Заметив своё отражение в почерневшей радужке, чувствуя, как внутри расползаются скользкие ядовитые змеи, вот-вот готовые запустить зубы в каждый его орган, Чимин взрыкнул довольно отчаянно и оставил на тэхёновой щеке алый след от пощёчины, сдавив пальцами шею, ускоряя толчки до возможного предела, со стоном облегчения кончая в самую глубь, тут же отстраняясь с лёгким головокружением, с упоением наблюдая, как из неподвижного Кима вытекает горячая сперма. Красиво и жутко порочно. Грязно. Так и должно быть. Именно это должен увидеть пришедший домой Юнги. Списав молчаливость Кима на снотворное, Чимин вытирает ладонью испарину со лба и переводит дыхание, оценивая собственное, отдающее нотками садизма творчество: выходит здорово, а потому все настораживающие мысли вытравливаются из головы одна за другой. Стоило ещё связать ему ноги, но раз уж Тэ лежит, как бревно, можно забить и ни о чём не волноваться. Расстегнув рубашку, Пак морщит нос от запаха пота и направляется в ванную, оставляя Кима одного. Сейчас он смоет с себя всё плохое, наденет что-нибудь из миновых шмоток и со спокойной душой пойдёт домой, пожалев только тогда, когда действие экстази сойдёт на нет, а пока он абсолютно счастлив и улыбка намного ярче, чем удавалось фальшиво исполнить. Слыша шум воды из ванной, Тэхён с усилием приподнимается и игнорирует вспыхнувшую взрывом боль в пояснице и заднице, скрипнув зубами. Он внимательно сканирует отсутствующим взглядом ближайшую часть комнаты на наличие острых предметов, но, не найдя ничего, скатывается с кровати и довольно уверенно встаёт на ноги, прикусив губу. Он не будет кричать, не будет плакать, паниковать и сдаваться боли. Он сделает то, что должен. Он поступит так, как завещал Юнги: избавится от проблемы, пусть и подобный способ уже не используется, хоть и является самым действенным и быстрым. Поморщившись от отвратительного ощущения липкости и склизкости внутри, Тэхён сосредоточился, трижды стукнул связанным стяжкой руками по пояснице, доставляя себе ещё боли, и с лёгкостью освободился, как учил его Ким Намджун. Потирая запястья, он дошёл до комода с вещами, выбрал самую длинную цветастую рубашку и накинул на плечи, с трудом ковыляя в сторону кухни. Опустившись на колено перед одной из тумбочек, Тэ уверенно открыл дверцу и пошарил рукой по днищу выдвижного ящика, наткнувшись на холодную «Беретту», так ненадёжно спрятанную Юнги. Поднявшись, чуть не упав обратно, Тэхён проверил патроны в магазине, как учил его Юнги на поле за заброшенной стройкой, передёрнул затвор, вспоминая, как он вёл его руку вместе со своей, нежно обхватив пальцами, и пошёл обратно, вставая напротив двери в ванную, направляя дуло пистолета куда-то посередине, возводя курок. Как только Пак Чимин выйдет наружу, сразу же получит пулю туда, куда придётся, а в самом конце в лоб, и, пожалуй, челюсть. К мучающему годами кошмару стоит добавить друга, чтобы им не было скучно, не правда ли? Даже если Тэ совсем не осознаёт, что происходит.

***

Набив желудок, Юнги сидит за столом и цедит давно остывший растворимый кофе из большой кружки, вглядываясь в словно застывшую окружающую действительность за окном, готовую в любой момент расколоться на множество частей: ни ветра, ни посторонних звуков, ни признаков людей на узких грязных улицах. Вспоминая, что обычно жизнь в Дыре начинает кипеть ближе к ночи, Мин достаёт смартфон и несколько секунд смотрит в экран, тускло скалясь. Среда. Грёбаная среда наступила именно сегодня. Кажется, оттянуть неизбежное уже не выйдет: пора вновь поставить на место любящего и заботливого брата холодного и рассудительного ублюдка. Поднимаясь, Мин проходит в комнату и долго решается начать собираться на дело. Стоит ли оно того? Стоит ли убивать кого-то ради денег? Впрочем, деньги здесь играют последнюю роль: в первую очередь важна безопасность Тэ, а сейчас, когда Сухо снова начал мутить воду в их тёмном холодном озере, нельзя быть уверенным абсолютно ни в чём, даже если попытаться отделаться с минимальными потерями, убрав только чокнутого ублюдка из печально известной Ясэн Па. Если следовать нафантазированному плану, больше смахивающему на утопию, можно успеть рвануть когти до взрыва, но если он зацепит и их? Никто не скажет Юнги спасибо. Никто больше не доверит в его окровавленные руки свою жизнь. Тяжело вздохнув, решив больше не колебаться и попробовать просто абстрагироваться от происходящего, не придавая ему большого значения, хотя вся ситуация пахла просто отвратительно и имела огромные размахи, Юнги добрёл до шкафа и переоделся в самую неприметную чёрную одежду, натянув на нос кепку, а на лицо медицинскую маску. Такая себе маскировка, учитывая, что любой, более-менее знакомый с миновым стилем, узнает его с первого же взгляда, хотя чем чёрт не шутит, верно? Накинув на голову капюшон толстовки, надетой под любимую кожанку, Юнги захватил из ящика с инструментами набор отмычек, подаренных Намджуном, ещё раз собрался с мыслями и хлопнул входной дверью, оставляя там, внутри, самую лучшую свою часть, влезая в шкуру тёмной и крайне мерзкой на характер. Медлить смысла не было. И хоть на улице разгорается день, и любой зевака может увидеть Мина с расстояния в сто метров, он решает расправиться со всем побыстрее, думая, сколько же ещё приговорённых к смерти душ в той увесистой намовой папке придётся лишить жизни собственными руками без особого на то желания. Чистить гниль, в общем-то, благородное дело, но не тогда, когда твой собственный брат смотрит на тебя со страхом и после трясётся по ночам, страдая от ужасов. В этот раз всё несколько проще, ведь Тэхёна нет рядом, но всё равно неспокойно и жутко совестно. И хоть Шуга, как думал раньше, создан для этого, хоть зачастую хладнокровен, не стоит списывать время со счетов. А если он не сможет? А если не получится нажать на спуск и его самого найдут бездыханным? Думать об этом по пути на заказное убийство не самая лучшая затея. Заводя движок своей надёжной колымаги, жалея, что не позаботился о другом транспорте, Юнги выезжает с парковки, направляясь по написанному на фото Сон Хончоля адресу. Если этот ублюдок не прав, если вместо одной мрази будет выводок охраны со стволами наперевес, Мин выберется оттуда живым и нашинкует Сухо на сашими, накормив всю его банду. Наблюдая за спящими на редком солнце кошками на тротуарах или мусорных баках, он едет по страшно узким переулкам, в которые раньше и не заглядывал. Мало кто дальше его квартала знает Мина в лицо, как и его машину, но Шуге всё равно кажется, что он выделяется слишком сильно на фоне трущоб и безысходности, да и яркие лучи, отражающиеся от глянцевой чёрной краски, слепят ближайшие окна, распугивая выглядывающих на звук любопытных. Неплохая на вид триндцатиэтажка возвышается над полуразвалившимися офисными зданиями: когда-то давно, пока правительство ещё полагалось на закон, это место цвело и пахло, а сейчас с каждым днём увядает и рассыпается на куски. И думается Юнги, что когда-нибудь их похоронят прямо здесь, ведь ситуация давно вышла из-под контроля, породив надёжный наркобизнес и нерушимую торговлю чужими телами. Забавно ли, но большие шишки из Сеула в сопровождении своих крепких ребят часто заглядывают в самые известные места, удовлетворяя свои мерзкие потребности. Сплошное лицемерие. На месте зажиточно живущих в теплоте и уюте должна быть бóльшая половина простых жителей Дыры, не скованных криминалом. Или, может, он жестоко преувеличивает, но сам жизни здесь не заслуживает точно, даже если частично утерял человеческий облик. Вытащив кейс с пистолетом из-под сидения, Юнги достал Five-Seven, вставил снаряженный магазин на десять патронов, надеясь на правдивость намовых слов, накрутил глушитель, дабы избежать лишнего шума, проверил предохранитель, убедился в надёжности и сунул пушку за пояс, как делают матёрые гангстеры. Не совсем удобно, но лучше в случае худшего развития событий быть готовым с самого начала. Шумно выдохнув, припарковав «Мустанг» в подворотне поблизости, Мин впервые, пожалуй, испытывал настолько сильное волнение не за тэхёнову жизнь, натягивая кожаные перчатки. Врать, изменять себе и прогибаться под всякую мразь — далеко не в стиле Мин Юнги, но что ещё ему остаётся? Только стиснуть зубы и достигнуть на исписанном матами лифте нужного последнего этажа, к счастью не встретив случайных свидетелей. Натянув козырёк кепки пониже, облизав пересохшие губы, Юнги достал из кармана набор отмычек и подошёл к двери квартиры Хончоля, оглядываясь по сторонам: чисто и никаких признаков посторонней жизни. Приценившись, вспомнив всё, чему его учил Намджун, удивляясь ловкости его рук, Мин расправился с не самым надёжным замком довольно быстро, пару раз весьма грязно выругавшись за глупый непрофессионализм. Пусть он и обращается с оружием получше некоторых, но в чём-то природа всё же его обделила: идеальных людей не существует точно. Бесшумно, насколько возможно, слыша звуки лёгкой музыки в стиле джаз, Юнги медленно втёк в густой сумрак, пропитанный странным сладковатым запахом. Оглядевшись по сторонам в длинном коридоре, найдя на вешалке только одну куртку и на полу пару обуви, Мин достал из-за пояса пистолет, сняв с предохранителя, и обхватил рукоять понадёжнее, боком продвигаясь вглубь. По шуму воды, предположительно из кухни, он выбрал правильное направление и свернул за угол, по стене в кремовых обоях продвигаясь через большой просторный зал с минимумом мебели, не обращая никакого внимания на обстановку и щедро рассыпанный по обеденному столу белый порошок неясного происхождения: до наркотиков Мину дела не было никакого. Выглянув из-за дверного косяка, он увидел стоящего у раковины довольно высокого и грузного Сон Хончоля, усердно трущего нечто узкое маленькой губкой. Сглотнув, игнорируя холодный пот по позвонкам, Юнги нырнул внутрь и как можно тише старался подобраться поближе, дабы наверняка, минимизируя шум от шагов до самого минимума: в тяжёлых ботинках провернуть подобное было сложновато. Словно в предсказуемом хорроре, он надвигался на свою жертву чёрной тенью, боясь внезапно струсить и ринуться к двери, чувствуя, как заржавели за три года его навыки, и палец, лежащий на спусковом крючке, слегка дрожит. Остановившись совсем рядом, направив дуло в хончолев висок, Юнги колебался несколько мгновений, не веря, что можно заниматься чем-то настолько увлечённо, полностью игнорируя чёрного балеруна-слона в неудобных пуантах. Заинтересованный, он перевёл взгляд с Хончоля на раковину и рассмотрел под всеми углами так тщательно намываемые предметы: несколько скальпелей различной степени длинны и толщины, какие-то щипцы, зажимы и ножницы — типичный хирургический набор. Обратив внимание на капли крови по бокам, Юнги скривился, приобрёл лёд во взгляде и прицелился точнее, почувствовав к мужчине жутчайшее отвращение. Вряд ли хоть кто-то будет по нему скучать. Вряд ли хоть кому-то будет грустно. Приготовившись нажать на спуск, поборов волнение внизу живота, Юнги отшатнулся в сторону, наткнувшись на стол, когда откуда-то из глубины квартиры послышались женские жалобные стоны, перебивая громкую музыку. Хончоль, резко бросив скальпель в раковину, развернулся в сторону звука и было хотел открыть рот, но застыл с нечитаемым выражением лица, обнаружив дуло глушителя не так далеко от своего лица. — Привет, как жизнь? — глупо улыбнувшись, Мин рванул вперёд, уворачиваясь от летящего в него кулака, и поднырнул под тяжёлую руку, с колена ударив в хончолев живот. С рыком простонав, Сон потянулся к раковине, но Мин отреагировал быстрее, занеся рукоять пистолета над его головой, вырубая одним точным ударом в висок, наблюдая, как отвратительная туша с грохотом падает на паркет, раскидывая конечности в стороны: подобного Юнги не ожидал. Кто? Кто стонал из глубины квартиры? — Отдохни пока, дружище, — прохрипел Мин пренебрежительно, ища, чем бы связать бессознательное тело, вовремя заметив торчащие из кармана его джинс наручники: джекпот. Не без труда зафиксировав тяжёлого брюнета с зализанными назад волосами и крайне мерзким лицом в одном положении, сковав его руки за спиной, Юнги утёр со лба испарину, стянул маску на подбородок и поправил лезущую в глаза чёлку, направляясь на звуки женских стонов. Обнаружив неприметную на вид дверь рядом с ванной, Мин с осторожностью заглянул внутрь и тут же пожалел о содеянном, как и о съеденном недавно завтраке, закашлявшись от ударившего в нос сладковато-металлического удушающего запаха разлагающейся плоти. Подавив рвотный позыв, натянув маску обратно, Мин шагнул вперёд и замер на месте, не веря своим глазам. Там, посреди комнаты, больше похожей на операционную, стояли две больничных койки, а на них, абсолютно голые, лежали две достаточно изуродованные, чтобы их никто не узнал, молодые девушки. Одна из них, синяя и наверняка холодная, уже не дышала, да и вряд ли бы когда-нибудь смогла, учитывая отсутствие лёгких, лежащих рядом в большой миске: ублюдок Хончоль разрезал её, как свинью, и сломал рёбра, дабы добраться и до сердца, лежащего там же. Внутренности её, тянущиеся к ногам, свисали с койки, словно гирлянда в миновой ванной, и Юнги стало настолько трудно дышать, что он несколько раз постучал себе по груди, дабы сделать хоть один вдох. Бесчеловечно. Непростительно и жестоко. — Твою ма-а-ать, — тянет Мин обречённо, хватаясь за голову и скатываясь вниз по стене, пряча лицо в коленях. — Какого? Какого чёрта здесь происходит? Ублюдок… Сучий выродок! Вновь услышав жалобный стон от второй девушки, Мин поднял голову, посмотрел на несчастную взглядом, наполненным жалостью, собрался с силами и подошёл к её постели, с ужасом смотря на то, во что превратилось её лицо: зашитые веки, стежки на бровях, ноздрях и ушах, и только нетронутые посиневшие губы, дрожащие и искусанные. Подобные стежки крест накрест уродовали не только её лицо, но и тело, уходя швами к выбритому лобку. Что-то подсказывало, но Юнги убеждаться не хотел, что и гениталии у неё зашиты полностью. Зверство. Человек не мог совершить подобного. Человек не мог так издеваться над себе подобным. Человек не мог опуститься настолько низко. Сон Хончоль даже не животное, а самый настоящий монстр. Подняв практически безжизненную руку, девушка уронила её на миново плечо и легонько сжала, тяня вниз. Послушавшись, всё ещё прибывая в шоке напополам с жутким гневом и отвращением к тому ублюдку на кухне, Юнги опустился ниже и приблизился правым ухом к её губам, поняв, что она хочет что-то сказать. — У…бей меня, пожа…луйста, — просипела тонким охрипшим голосом, опустив руку назад. — Я всё равно… уже не жилец. — Вот же мразь, — отстраняясь, взрычал Юнги, скрипя зубами. — Я прикончу его! Я точно его убью, но послушай, — обращается к девушке, сжимая в своей руке её тонкие пальцы. — Я помогу тебе, чем смогу, но сперва… Ты хочешь услышать, как этот выродок прощается с жизнью? Хочешь, чтобы он понёс наказание за свои грехи? Уловив лёгкий кивок, отыскав рядом несколько пледов в коробке, Мин, упорно игнорируя тошнотворный запах, накрыл сначала с головой мёртвую, вывернутую наизнанку, отводя взгляд, а после и вторую девушку, аккуратно уложив её руки сверху. Бывало, кончено, всякое. Юнги за свои двадцать два повидал много жестокости, своими глазами наблюдал за смертью, лишал жизни и прятался за мусорными баками, боясь попасть под горячую руку двум воинствующим группировкам, но подобное… Да, девушек зачастую считали за мусор. Да, их насиловали, сажали на цепи и поводки, держали рядом, как служанок и кукол, но чтобы вот так… Никогда. Мин сталкивается с подобным впервые, а потому не знает, что делать и как себя вести. Ему больно. Ему больно за этих скорее всего абсолютно ни в чём неповинных женщин. Ему больно от того, что подобные ублюдки, как Сон Хончоль, вообще существуют. Высший уровень садизма. Невообразимый, невиданный даже для Дыры. Он не должен жить: теперь Шуга в этом уверен точно. Выйдя за дверь, спасительно втягивая воздух почище, Юнги хватается за живот и ждёт, пока желудок перестанет выделывать кульбиты, надеясь избавиться от лишнего: оставлять на месте преступления свою ДНК не очень бы хотелось, хоть местной полиции, пинающей хуи в участке, подкупающейся и продающейся, будет совершенно плевать. Успокоившись, утерев губы, Мин на полном серьёзе шагает в кухню, замечая, что Сон Хончоль уже очнулся и довольно неплохо себя чувствует. Подойдя ближе, Шуга садится на корточки, смотрит на самодовольное лицо пару секунд и без стеснения плюёт, размазывая слюну кулаком по щеке и носу, мешая её с кровью, забыв о недавнем обещании. — Хорошо тебе, да? — рычит сквозь зубы, и бьёт по хончолеву лицу ещё раз, сворачивая челюсть, а тот молчит и абсолютно отвратительно скалится, просверливая Мина наглым взглядом. — Хорошо издеваться над теми, кто не имеет никакой силы, власти? Хорошо удовлетворять свои садистские замашки за счёт беззащитных девушек, мразь ты последняя? — А что в этом плохого? — вполне искренне недоумевает Сон, сплёвывая кровь в сторону. — Этот мусор всё равно никому не нужен, а мне польза. Если бы не я, то хлебали бы они дерьмо на улицах и просили ещё. Есть ли смысл защищать подобный материал? — Материал, значит? Мусор? — Юнги звереет буквально, до хруста сжимая рукоять Five-Seven в руке, и смотрит очень зло: в глазах открытые врата ада и вырывающийся за пределы огонь. — Ты, тварь, не ценишь человеческую жизнь. Они, те, кто не делал ничего плохого, просто пытаются выжить своими силами, в отличие от тебя, зажравшейся скотины, пользующейся другими. Да, это Дыра. Да, здесь нет никаких законов, но, блядь, неужели район окончательно утерял людской облик? Я не хочу в это верить. Я не хочу, чтобы ты, сука, и дальше продолжал свои грязные делишки. Я просто… Я просто убью тебя, как и того ублюдка. Вы заслуживаете смерти. Вы все. — Кто тебе заплатил? — игнорируя словесную копролалию Юнги, сипит Хончоль, слизывая кровь с губ. — Я дам в два раза больше и не буду тебя преследовать, только свали нахуй, моралист хренов. Я ещё не наигрался со своими куколками. Я должен закончить. Приоткрыв рот от подобной наглости, Юнги с трудом подавил желание пустить пулю мрази в лоб прямо сейчас, поднимаясь и хватая его за ворот белой рубашки с красными подтёками крови на закатанных рукавах. Пыхтя, как паровоз, надавав Сону лещей за сопротивление, он минут десять тащил его по полу до той самой комнаты, с трудом запихивая внутрь, несколько раз переводя дыхание: тяжёлая туша оказалось ещё тяжелее из-за смрадной кучи дерьма внутри. Допинав его до противоположной от двери стены, наконец полностью совладав с совестью, ведь Мин и правда не может позволить этой свинье остаться в живых, он облокачивает его о кафель и отходит к койкам, чуть тряся ещё живую девушку за плечо. Хончоль за его спиной оскаливается и явно очень доволен своей работой, а Юнги наклоняется вновь и тепло, насколько может, говорит: — Он здесь. Скованный и избитый. И сейчас, как я и обещал, он умрёт. Жаль, что ты не можешь видеть, но он боится. Правда боится. И хоть Мин соврал, но та тусклая полуулыбка на пересохших губах стоила всех сомнений. Шумно выпустив из лёгких воздух, ни капли не колеблясь, он встаёт ровно посреди коек, внимательно наблюдая за нездоровым блеском в хончолевых глазах, крепче обхватывает рукоять пистолета двумя руками и хорошо прицеливается, держа лоб на мушке. Его тело, давно забывшее томительную ломоту от отдачи, расслабляется и позволяет сделать всё правильно, не трясясь и почти не шевелясь. Взгляд, до этого немного растерянный и суровый, чернеет и покрывается льдом; глаза прищуриваются хитрой лисой. Он готов совершить первый за три года выстрел. — Есть что сказать напоследок? — Юнги звучит очень низко и хрипло; в голосе холодное порицание. — Можешь даже маме привет передать. — Да пошёл ты, — скалится Хончоль и пытается привстать, но падает обратно с терпким матом на устах. — Развелось моралистов. Чёртовы лицемеры. Сами-то ничем не лучше, а всё туда же. И ты, лисёныш, точной такой же: видел я тебя в том баре рядом с Сухо. Если ты здесь, значит, что-то началось, да? — А ты не дурак, жаль только мразь последняя, — вздыхает и замолкает, больше не видя смысла в разговорах. Довольно. Пора со всем закончить. Томительно прикрыв глаза, Юнги задерживает дыхание, как если бы стрелял из снайперской винтовки, с которой тоже умеет обращаться, и уверенно нажимает на спуск с глухим щелчком и скрипом кожи перчаток, практически не чувствуя отдачи: прав был Нам, говоря, что это самый лучший для него вариант. Выдохнув, отложив пистолет на хирургический стол, Мин ещё с минуту наблюдал за стекающей по хончолеву лбу тонкой струйкой крови, не понимая, что он чувствует. Так просто забрать чью-то жизнь. Так просто посчитать её девиантной. Так просто сделать выстрел, но… Её вес, тяжелый вес, ложится на плечи убийцы и ещё долго преследует во снах, мешая спокойно жить. Будет ли, как тогда? Будет ли Юнги сожалеть, или посчитает свои действия абсолютно правильными и единственно верными? Пока непонятно. Пока достоверности ради Мин делает снимок мёртвого ублюдка на телефон и выкидывает его из головы, подходя к кроватям. — Всё закончилось, милая, — смотря на неё скорбным взглядом, хрипит Мин, вскользь касаясь волос: такой себе способ успокоить кого-то перед смертью, но по-другому Юнги не умел. — Если ты хочешь, я… Я могу избавить тебя от страданий. — Пожа…луйста, — голос еле слышный, глухой. Она и так умирает, и так на волоске, но стоит облегчить страдания девушки хотя бы чуть-чуть. Самый быстрый способ — выстрел. Мин сделает это. Забрав из спальни подушку, облегчив и себе страдания тоже, Юнги возвращается обратно, окидывая взглядом далеко не бойню, но могилу для трёх человек, ведь больше для них он ничего сделать не может. Вывозить три трупа на пустырь и рыть яму — рыть яму самому себе. Мысленно прося прощения, Мин кладёт подушку на лицо безымянной, берёт со стола пистолет и наугад ищет лоб, всё же отводя взгляд: она ни в чём, абсолютно ни в чём не виновата, жаль только родилась или была отправлена в Дыру насильно. Иногда Шуга считает как-то услышанные от Намджуна слова абсолютно достоверными. Они все здесь мертвы. Кто-то раньше, кто-то позже, а кто-то с самого начала. Каждого в итоге настигает смерть, хочет он того или упорно сопротивляется, всё ещё цепляясь за жизнь, как сам Юнги. Довольно прозаично. Ещё один глухой выстрел с привкусом сожаления. Ещё один тяжелый вес чужой жизни, но на этот раз немного легче и совесть не закусывает до смерти, сохраняя молчание. Что ещё он мог сделать? Как ещё он мог ей помочь? В их больнице, где работают отпетые ублюдки без лицензий, можно скорее под шумок лишиться органов, чем получить какую-либо помощь. Такая беспросветная действительность. Такая реальность. Жить так, как живут за пределами района, здесь не станут никогда, даже если самые первые брошенные на произвол судьбы давно греют кости где-нибудь под землёй. Расплачиваться за грехи родителей? Пожалуйста. И ещё за тысячи других заплатите, будьте так добры. Взяв ножницы из раковины в кухне, Юнги настолько осторожно, насколько только мог, разрезал практически каждый шов, убив на это полчаса времени, но дальше живота спускаться не стал, подумав, что это жутко неправильно. Удовлетворённый и разочарованный одновременно, он убрал лишние следы, нашёл в незакрытом сейфе в глубине вещевого шкафа хончолев «Глок», и вложил ему в предварительно освобождённые от наручников руки, на первое время отводя всяческие подозрения в убийстве. Ещё раз бросив взгляд в комнату, он скручивает с пистолета глушитель, кладёт его в карман, а пушку за пояс, оправляя кожанку, доставая из другого кармана полускуренную пачку «Парламента», забранную у Сухо. С жадностью прикурив, Юнги падает на ближайший диван и до самого фильтра, задерживая в лёгких дым дольше, чем положено, смотрит в белый потолок, находя его интересным. Не так-то сложно снова вспоминать старое. Так сладко вновь ощущать пусть и небольшой, но дающий преимущества вес пистолета, используя его по прямому назначению за тридцать пять штук баксов. Липкое чувство продажности всё же сковывает горло, но Мин считает, затушив окурок об обивку, что если в той папке все такие же отвратительные ублюдки, как этот, ему не составит труда разобраться с каждым. Он не мессия, не поборник справедливости, не пропитан моралью с ног до головы, но просто пытается сделать хоть что-то не только ради себя. Оправдание не самое лучше, но пока оно склеивает разного рода чувства и переживания, держа их в одном месте, только вот не факт, что продержится подобная склейка достаточно долго. Корить себя за что-то — почти естественная потребность, дабы быть чуть лучше. В данном случае, кажется, лучше уже не будет. Докурив, забрав окурок с собой и отослав фотографию Сухо, предварительно записав его номер, Юнги, оглядываясь по сторонам, быстро выходит на площадку, захлопывая за собой дверь. Лифт на другом этаже, кажется, на первом, а идея ждать его рядом с квартирой, два трупа из которых на его совести, Мину не очень-то и импонировала. Сбежав по лестнице, привыкнув к подобному в своей десятиэтажке, он, не оборачиваясь, уверенно пошагал к тёмной подворотне, находя свою машину в том же состоянии, что и оставил: повезло не остаться без колёс. С мыслями о Тэхёне, который, судя по времени на часах, должен уже вернуться из школы, Шуга, заехав по дороге в магазин за парочкой бутылок пива, в который не так давно приходил и Тэ, что он узнал от продавца, за несколько минут добрался до дома, грея под сердцем неясное чувство беспокойства, ведь вместе с его братцем был розововолосый юноша, которого стоило распросить о ночной выходке. Не такое ожидал увидеть Юнги по возвращению домой. Не такое он хотел видеть, открыв дверь. Не, чёрт возьми, стоящему к нему спиной Тэхёна в одной рубашке с белёсыми подтёками на бёдрах, держащего в руках пистолет, направленный на дверь ванной. Что происходит? Что могло случиться там, где Тэ должен чувствовать себя в безопасности? Какого хуя? Стараясь не шуметь, Мин осторожно проходит внутрь, останавливаясь у тэхёнова плеча, и чисто машинально ловит его руку с отцовской пушкой, летящую в сторону лица. Охнув от неожиданности, он чуть не упал назад, видя подобный взгляд у Тэ впервые: если раньше он был полон замогильного льда, сейчас же был абсолютно пуст, словно бы там, глубоко внутри, никакого Тэхёна и не было, а перед ним стояла просто безжизненная оболочка без души. Ловко отобрав пистолет, до сих пор не понимая, что происходит, Мин с ужасом посмотрел на его руки, на запястьях которых горели посиневшие следы от верёвок или чего похуже, предвкушая самое страшное. Обеспокоенно оглядывая Тэ с ног до головы, схватив за плечи, Юнги, кажется, понял, что произошло, но стоило спросить об этом лично. — Тэхён-ни, это всё Пак Чимин? — тряся его за плечи, как куклу, истерично-хрипло спрашивает Мин, борясь с пощипыванием в носу. — Это он с тобой сделал? Эта тварь сейчас в ванной? Получив кивок на каждый вопрос, Юнги от злости прокусил губу и зажмурил глаза, пытаясь унять невообразимый гнев, растекающийся по венам. Беда не приходит одна, да? Бед должно быть в два раза больше? Сколько, чёрт возьми, на них должно свалиться дерьма, чтобы они смогли жить не счастливо, но спокойно? Почему? Почему они страдают из раза в раз? Почему кто-то свыше вечно играет с их жизнями, подбрасывая самые отвратительные ситуации? Кого ещё нужно убить Юнги, чтобы всё это закончилось? Пак Чимина. Блядского шлюховатого Пак Чимина, в котором даже не подозревал настолько отвратительную сволочь. Плевать на прошлое, плевать на отголоски дружбы, плевать на поддержку когда-то: Шуга разорвёт его на куски, кинув голодным псам. — Он заплатит за это, слышишь? — утирая кровь с губ, Мин смотрит на Тэ с жалостью и мыслью, что не смог защитить, в это время делая то, что совсем не стоило, оставив брата совершенно одного из-за круговорота дерьма, в котором чуть не захлебнулся. Грёбанный Сухо, сучий Чимин… Застегнув на нём рубашку с нежностью, усадив не подающего признаков жизни Тэхёна в кресло, жутко боясь за его психику, ведь он ведёт себя почти точно так же, как и после похищения, всё ещё слыша звуки воды из ванной, находя удивительное сходство с недавними событиями, Юнги удобнее перехватывает забранную «Беретту» и с дёргающейся бровью идёт к двери, распахивая её громким пинком. Всё верно. Пак Чимин. Хренов Пак Чимин смывает с волос шампунь, глядя на ворвавшегося внутрь Юнги со смесью страха и обожания. — Упс, — глупо пищит Пак и ему становится больше не весело: гневный холодный взгляд Юнги просверливает в его лбу дырку, а пистолет, сжатый в правой руке, пугает ещё больше. Кажется, он где-то серьёзно проебался. Кажется, ему пришёл конец. — На выход, — подняв ствол, отчеканивает со стальными нотками в голосе, заставляя чиминовы колени дрожать и подкашиваться. — Может, не надо? — глупо улыбается и пятится за шторку, желая утечь куда-нибудь в сток. — Вышел, ёбанный ты придурок! — взрыкивает громко, подходит близко и хватает Пака за волосы, волоча наружу силой под протяжный стон боли. Кидая голого Чимина в стену зала, Юнги нависает над ним грозовой тучей, вот-вот собирающейся метать молнии, а Пак трясётся весь, не смеет поднять взгляда, зато утыкается в тэхёново лицо, видя на губах тусклую удовлетворённую улыбку. Становится жутче ровно наполовину. — Какого хрена ты натворил? — вопрошает грозно, тянет Пака за волосы вверх и приставляет холодное дуло к виску, не находя в его глазах и крупицы раскаяния. — А что я сделал не так? — наглея под пристальным взглядом, Чимин обретает уверенность в голосе и смотрит в глаза, ведь он знает, точно знает, что Юнги не станет в него стрелять. — Его давно стоило трахнуть. К слову, я был жутко удивлён: похоже, до меня в нём не побывало никого, а ведь он такой сладкий. Почему ты не выебал его, Юнги? Боялся сделать грязным? Боялся испортить? Теперь он такой и есть. Теперь он похож на меня! — С-сука! — шипит и с размаху бьёт Пака по лицу, разбивая нижнюю губу. — Ебучий смертник. Ты настолько бесстрашный? Настолько без чувства самосохранения? Или ты думал, что я поглажу тебя по голове и похвалю? Ты правда так думал?! — выходит из себя и прихватывает свободной рукой чиминово горло, сжимая до хрипа. — Я думал, ты обратишь на меня хоть какое-то внимание, ведь я так люблю тебя, хён, очень люблю, — чуть стушевавшись, хрипя и хватая воздух губами, оправдывается Чимин, замерзая от холода и презрения в миновых глазах. — Я просто хотел опустить его до своего уровня, ведь уверен, почему ты смотришь на меня с таким презрением. Теперь он тоже жертва изнасилования. Теперь он знает, что я чувствую. — Не смей называть меня хёном, мразь! — рычит в его губы и бьёт с колена в живот, с упоением наблюдая, как Пак мучается и пытается устоять на ногах. — Я не обращал на тебя внимания не потому, что ты самая последняя шлюха в Дыре, а потому, что попросту не люблю подобных людей, которых и за людей-то считать нельзя. Возможно, ты не виноват во многом. Возможно, первый раз был не по твоей воле, но ты не смеешь, слышишь, не смеешь перекладывать свои проблемы на других. Я знаю о твоих сдвигах. Я знаю, что ты следуешь за мной по пятам, подглядываешь, крадёшь мои вещи и придаёшься утехам в своём углу, но и это не даёт тебе права трогать дорогого для меня человека, паршивый ты ублюдок. Сколько раз я гнал тебя взашей? Сколько раз я говорил, что никогда не трахну тебя, ведь у меня даже не встанет? Ты хочешь этого? Ты серьёзно этого хочешь?! — Хо...чу, — сипит Пак, понимая, что находится так близко к Юнги, пожалуй, впервые. Ну и что, что ствол у виска? Ну и что, что сильные пальцы не дают нормально дышать? Ну и что, что больно? Всё не имеет значения, если он рядом. Всё меркнет и превращается в пыль. — Возьми меня, хён. — Совсем из ума выжил, — качает головой, понимая, что для Пак Чимина это очевидный конец. Любой, как он и обещал, абсолютно любой, причинивший Тэхёну боль, должен умереть, но для начала… — Я трахну тебя, Чимин. Знаешь, может, у меня и не встанет, ибо мне блевать хочется от твоего мокрого и голого тела, но вот у этого дружка всегда стоит, смекаешь? Сглотнув, Чимин ошалело смотрит на маячащий перед глазами пистолет и пытается вырваться, но Юнги снова перехватывает его за волосы, бьёт под колено и разворачивает к стене, прогибая в пояснице. Раз уж он так желает, раз уж так отчаянно мечтает быть выебанным Мином, Юнги может предоставить ему такую возможность. Собственно, не всё ли равно, чем будет совершаться половой акт? Его член или дуло пистолета — какая разница? Наверное, только в мушке. Больно. Паку будет очень больно. Хотя, возможно, он и не почувствует, ведь кто знает, сколько членов побывало в его огромной заднице. — Только не этим, — хрипит жалостливо и всхлипывает, да вот только Юнги совершенно плевать. Любой человек должен отвечать за свои поступки. — Расслабься, иначе больнее будет, — ехидно шепчет в ухо, вжимает лицом в стену и ведёт дулом вниз по позвонкам, останавливаясь в районе ануса. — Я хорошенько о тебе позабочусь. Истошный крик, поплывший по квартире, согнал с тэхёновых глаз чёрную пелену, вернув в реальность. Закрыв рот ладонью, Тэ с ужасом смотрел на развернувшуюся в паре шагов картину: его Юнги, его любимый хён, с маниакальным выражением лица проталкивал дуло «Беретты» в голого Чимина, быстро двигая и прокручивая, а Пак слёзно умолял остановиться и жутко вскрикивал от каждого движения внутри, с трудом держась на ногах. Прозрев, словно всё это время находился под тяжёлой толщей воды, и вспомнив, что Чимин опоил его чем-то и, кажется, изнасиловал, судя по болям в теле, Ким смахнул с глаз выступившую влагу, сполз с дивана и попятился в угол, врезаясь в него и обхватывая колени руками. Как такое могло произойти? Как Чимин мог так отвратительно поступить, и почему Юнги поступает ещё хуже, и откуда за поясом его брюк ещё один неизвестный пистолет? Мысли забивали голову, а слёзы, щиплющие носоглотку, катились сами по себе. Всё ведь было хорошо. Недавно всё было хорошо, но Тэхён как знал, что должно было произойти нечто плохое. Почему он так быстро смирился с новой работой хёна, не расспросив о нюансах? Почему он никак не отреагировал на предложение Чимина сделать какао, ведь он никогда до этого не вызывался добровольцем? Почему его бдительность была так глупо усыплена, и что, чёрт возьми, сейчас делать? Ответов не находится, а пакчиминовы крики становятся громче и отчаяннее. Юнги не реагирует никак. Юнги трахает его дулом всё быстрее, полностью сосредоточившись на процессе, пропуская через себя каждый вопль, но Тэхён не может на это смотреть, когда видит кровь, стекающую с крепких чиминовых бёдер: мушка царапает кишку и приносит просто невообразимую боль. Стоит ли что-то делать? Стоит ли забыть о предательстве и попросить хёна остановиться? Он не может. Он не может видеть, как его друг страдает. У него просто слишком большое сердце, пусть и иногда Тэ не отдаёт себе отчёта в некоторых упущенных из вида действиях. — Хён, прекрати, — подползая ближе, Ким обхватывает минову ногу руками и прижимается лицом, ластясь, как маленький котёнок. — Перестань, прошу. Ему ведь очень больно. Он уже раскаялся, видишь? Удивлённый, Мин опускает взгляд вниз, вынимая окровавленный ствол, перепачканный в дерьме, и не понимает, как Тэхён может говорить такие абсурдные вещи. Эта мразь не раскается. Он никогда не сможет искупить своих грехов чем-то иным, кроме смерти. Когда подобная мысль прочно укоренилось в его мозгу, он и сам не знал, но разве это неправильно? Разве может быть как-то иначе? Юнги безумно рад тому, что Тэ пришёл в себя, но что за чушь он городит, защищая этого отвратительного ублюдка? — Тэ, он должен заплатить сполна, — резко меняясь в лице, Мин отпускает чиминову шею и краем глаза наблюдает, как он падает вниз без сознания, кладя эту руку на тэхёнову макушку, легко взъерошивая густые мягкие волосы. — Этого недостаточно. Недостаточно просто наказать его. Такие люди не меняются, пойми. — Он, — всхлипывает и привстаёт с миновой помощью, хватая его за предплечья, — он просто запутался. Я знаю, каково ему было. Я знаю, что он пережил до того, как взрастил из себя нечто лучшее, устав от насилия и издёвок. Я… — он хотел было сказать, что совершенно на Чимина не сердится, но сердце полностью отвергало эту мысль, гоня её из головы. — Просто не убивай его, как тогда. Просто позволь ему жить. Договорив, Тэхён обхватывает горячими ладонями миновы щёки и смотрит ему в глаза, не желая находить там того, что было три года назад. Но оно всё же есть. Оно блестит чернотой и настолько глубоко, что, кажется, не достать, не вытравить. Тэхёну больно. Он так долго пытался избавить Юнги от природного инстинкта, так много боялся и трясся, но хён снова пошёл по кривой дорожке, кажется, совершив нечто намного ужаснее. Зачем он так поступает? Почему он снова калечит кого-то ради него? Это неправильно. Чертовски неправильно. — Что ты… — не успевает договорить Мин, как Тэ осторожно касается его губ своими горячими, словно отдавая что-то бесценно важное, слегка прихватывая нижнюю, пытаясь поцеловать глубже. Ещё никогда он не делал подобного. Ещё никогда Ким не целовал Юнги как-то иначе, чем в лоб или щёку, но почему решил что-то изменить именно сейчас? Отбросив пистолет в сторону, Мин обвивает руки вокруг тэхёновой талии и притягивает к себе ближе, самостоятельно углубляя поцелуй, не соображая, что происходит. Слишком много событий и перемен для одного дня. Слишком много всего навалилось, но целовать Тэхёна так томительно и сладко, прижимать к себе так приятно и тепло, что ничего вокруг уже не имеет значения, кроме его осторожного языка, касающегося минова. Неужели он чувствует по отношению к нему тоже самое? Неужели Юнги испортил его и в этом? Мягко отстраняясь, Тэ обнимает Мина в ответ и понимает, как давно хотел ощутить вкус его губ и прижиматься так интимно близко, но постоянно был скован моральными принципами, кричащими, что братья не должны любить друг друга вот так. Если Юнги ответил, если он трепетно поглаживает по спине и не хочет отпускать, значит… Весьма странная ситуация для раскрытия друг другу чувств. Стоит разобраться с насущным. — И что мне с ним делать? — спрашивает довольно спокойно и чуть отстраняется, заглядывая Тэ в глаза. — Отпустить, чтобы он вернулся снова? Не думаю, что это лучший вариант. — А есть что-то кроме умерщвления? — голос тэхёнов дрожит, в теле слабость, но он не желает подобного исхода. — Что-то проще? — Есть, — задумчиво хмыкает Юнги, доставая из кармана чёрных брюк телефон, ища нужный номер. — Пострашнее смерти. — Ты имеешь ввиду?.. — Привет, Хосок, — дождавшись ответа, прохрипел Юнги, успокаивающе коснувшись губами тэхёнова носа. — Ты всё ещё водишь дружбу с хозяином борделя в старой психиатрической клинике? Если да, у меня для Ли Сонхуна есть отличное пополнение в персонал.