Don't let me fall deeper

Закончив звонок, Хосок несколько минут бездумно смотрел на потухший экран смартфона, разглядывая цветные блики от нескольких ярких ламп в его небольшой лаборатории. Юнги делает это впервые: обращается за какой бы то ни было помощью. Не сказать, что они друзья, но и не сказать, что враги. Мина не всегда устраивало, чем занимается Хоуп, но осуждать и поучать он не спешил, а потому не было смысла в чём-то отказывать Шуге, ведь однажды этот серьёзный парень с лисьим взглядом здорово помог Чону в одном важном деле. Услуга за услугу, но невероятно странно и совсем непривычно. И странно не в том смысле, что Юнги позвонил именно ему, а в том, что на полном серьёзе хочет отправить кого-то в любимое хосоково развлекательное заведение. Возможно, новая занятная игрушка не заставит себя долго ждать, ведь другие вокруг Мина не крутятся. Выключив кое-какое оборудование, захватив с собой на всякий случай несколько шприцов с транквилизатором, Хосок поднялся по лестнице из подвала и бросил быстрый взгляд на неподвижную и безмолвную мать. Когда-то она металась по дому и не переставала кричать, а сейчас абсолютно ничего из себя не представляет, полностью завися от сына, которого боготворит, как святого, выпрашивая очередную дозу. Скоро это её убьёт, и Чон сможет вздохнуть с облегчением. Смерть — своеобразный выход из Дыры. Смерть — её заслуженное наказание, но уйти так просто Хосок позволить ей не может точно. Она должна страдать. Страдать точно так же, как страдал он сам. Лучезарно улыбнувшись в пустоту дома, уже не испытывая от этой улыбки боли, Чон поправил ярко-рыжие волосы, пригладил слегка помятую синюю рубашку, накинул сверху бомбер и вышел из дома, жадно вдыхая свежий воздух с примесью химии, просачивающейся сквозь небольшое окно подвала. Несмотря на то, что Хосок самый известный и популярный среди торчков изготовитель и дилер, он не хочет делить своё дело ни с кем, ведь людские уста не могут оставаться закрыты навечно, а потому Чон делает всё самостоятельно и в одиночку, не слишком беспокоясь за своё здоровье. Когда-нибудь, возможно, это сыграет с ним плохую шутку, но сейчас, когда масштабная тактика понемногу начинает действовать, нельзя полагаться на других. Он бы мог довериться, наверное, только Юнги, но Мин не тот человек, способный в одночасье пожелать миру утонуть в крови. Впрочем, иногда Хосок замечал в тёмных глазах багровые отливы, однако никогда не мог интерпретировать их правильно, но знал точно: никакой Шуга не лис, а самый настоящий хладнокровный удав. Завидев издалека мрачную минову многоэтажку, Хосок невольно вспомнил, как часто приходил к двери квартиры Юнги и не решался постучать, боясь не вписаться в их с братом уединённый мир, желая всегда быть рядом. Чону не доставало слишком многого, а эти парни могли дать друг другу всё, делясь этим с близкими. Быть может, не будь Хосок таким застенчивым в прошлом, его жизнь могла сложиться иначе, а те мысли, постоянно грызущие черепную коробку, навсегда остались бы похороненными глубоко внутри, но прошлого уже не вернуть. Они ему больше не нужны. У него есть он сам, зависящие от него люди и огромные планы на спасение этого грязного и прогнившего мира. Припарковавшись рядом с колымагой Юнги, Хосок задрал голову вверх и заметил яркий огонёк прикуренной сигареты, танцующий в лёгкой вечерней дымке. Он, конечно, не мотылёк, но прекрасно знает, кто стоит на площадке десятого этажа наверняка с крайне убитым видом. Юнги часто загоняет себя до полуобморочного состояния, но предложить ему каких-нибудь спидов Чон бы не решился. Этот человек, всегда добрый к нему, никогда не должен подсаживаться на его наркотики. Он уже спасён. Спасен своим братом. — Привет, — кисло бросает Юнги, выдыхая дым и без энтузиазма сбрасывая окурок вниз, провожая его взглядом. — Как ты? — Иногда ты меня пугаешь, — подходя ближе, подаёт хриплый голос Хосок, дотрагиваясь до минова плеча. Обычно, при всей своей внешней хрупкости, он всегда кажется сильным и значимым, но сейчас выглядит слишком непривычно потерянным, а это вряд ли несёт в себе нечто хорошее. — Со мной всё лучше всех, ты же знаешь. — А то как же, — резко разворачиваясь, Мин сталкивается с Чоном усталым взглядом из-под падающей на глаза чёлки и не видит в его глазах опасного блеска, намекающего на многочисленные смерти от передозировок по всему району. — Твой бизнес цветёт и пахнет, да? Дурно пахнет, откровенно говоря. — Чувствую, — шумно втянув носом воздух, Хосок растянул губы в доброжелательной улыбке, не оставляющей шансов, — но не имею к этому никакого отношения. Я изготовляю и поставляю, но не заставляю с дулом у виска. — Проехали, — тяжело вздохнув, Юнги убрал хосокову руку и толкнул дверь в квартиру, задержавшись на пороге. — Я бы, знаешь, никогда не попросил о чём-то подобном, но сейчас не вижу другого выхода. Этот дружок перешагнул все границы, и оставлять его рядом с Тэ или с собой я не решусь. — Так почему просто не убьёшь его? — проходя следом за Мином, Хосок цепляется взглядом за напряжённо сидящего в кресле Тэхёна, залипшего на нечто под белой простынёй на полу. — Хотя, наверное, я понимаю. Он в порядке? — В порядке, — низко отзывается Тэхён и прикрывает голые колени небольшой подушкой, даже не развернувшись в сторону гостя. Чону нравился этот мальчишка за незабвенные розовые очки, но лучше бы ему поскорее взглянуть на реальность незамутнёнными глазами, чем продолжать каждый раз обжигаться о жестокую действительность. — Хосок-хён, а там, куда ты собираешься отвезти Чимина, страшно? Чимина? Чон, кажется, уже где-то слышал это имя. Если это тот самый блядоватый паренёк, периодически покупающий у него экстази и кислоту, преследующий Юнги повсюду, Хосок вовсе не удивлён. Терпение у Мина не титаническое, да и, кажется, произошло что-то крайне неприятное, раз Шуга решил сплавить паренька куда подальше. Искать, скорее всего, его некому, а потому ничего не мешает Хоупу спокойно выполнить просьбу, не боясь нарваться на неприятности. Впрочем, при случае разбираться со всяческими проблемами помогает любимый кольт, поэтому Хосок до сих пор не валяется где-нибудь в канаве из-за жестокой конкуренции. Подойдя ближе к лежащему на полу парню, Чон присел на корточки и приподнял простынь, скользнув взглядом по весьма недурному подтянутому телу, представив, какую популярность он будет иметь в борделе Сонхуна. Весь его мужской персонал, исключая малыша Тэёна, не сможет посоревноваться за популярность с этим пустоголовым придурком. В том, что он именно пустоголовый, сомнений не было никаких, ведь кто в своём уме согласиться по собственной воле навредить брату Юнги, но его определённо стоило похвалить за слабоумие и отвагу. — Очень страшно, — запоздало ответив на вопрос, Хосок громко присвистнул от удивления, заметив приличное количество крови на полу. — Это, быть может, самое отвратительное место во всей Дыре, исключая мою лабораторию. А ещё, честно говоря, оттуда никто не выбирался не вперёд ногами. Громко сглотнув, Тэхён отвёл от Хосока испуганный взгляд и поднялся с кресла, кротко подойдя к облокотившемуся о дверь Юнги. Он знал, что если хён что-то решил, обжалованию данное решение не подлежит, но попробовать, как бывало всегда, всё же стоило. Чимин совершил грязный поступок — в этом нет никаких сомнений, — но смерти в борделе, затраханный до изнеможения, не заслуживает абсолютно. Или?.. Слишком сложно судить о чем-то подобном, когда всё ещё больно, и унижение подгрызает любые всплывающие оправдания. — Он не твоя забота, — любовно убирая пальцами чёлку с мокрых тэхёновых глаз, Юнги смотрит на него с нежностью, но Киму жутко не по себе и пробирает мелкая дрожь. С хёном что-то не так. Хён определённо что-то скрывает. — Чимин не тот человек, за которого стоит волноваться. Он никогда бы не смог стать тебе хорошим другом, Тэхён-ни. Мало кто в Дыре вообще на это способен. — И то верно, — задумчиво хмыкает Хосок, поднимаясь и поправляя простынь, обращая внимание на трепещущие чиминовы ресницы. — Торчки, например, кого угодно за дозу продать готовы: даже своих мнимых друзей. Искренность вообще штука здесь не распространённая, так что одним идиотом больше, одним меньше — потери никакой. Советую просто забыть, но если захочешь его увидеть, всегда можешь снять на часок. Опустив голову, Тэхён корит себя за отвратительные мысли, из-под чёлки наблюдая, как Хосок просит Юнги помочь и поднимает на руки всё ещё бессознательное тело, прикрытое лишь тонким куском белоснежной ткани. Осознание, что они больше никогда вместе не пойдут в школу, не пропустят уроки ради похода в какое-нибудь классное место, не поиграют в приставку, дурачась, как малые дети, и не устроят ночных посиделок, давит изрядно, но Ким прикрывает глаза и шумно шаркает в ванную комнату, попросив подождать. Вложив в миновы руки чиминовы вещи, проигнорировав ободряющий хлопок по плечу, Тэ старается, как и сказал Хосок, забыть обо всём здесь и сейчас, но удаляющаяся из квартиры фигура с его прошлым на руках заставляет выбежать на площадку, смотря вслед абсолютно отчаянным взглядом. Что Чимин наделал? Зачем он так поступил? Если так сильно хотел обратить на себя внимание хёна, стоило поговорить с ним напрямую, а не преследовать и давать различные намёки. Впрочем, кажется, Тэхён в этом виноват тоже, ведь жалел и позволял находиться чуть ближе. Жалость не даёт человеку ничего, кроме отчаяния — теперь Ким понимает это так же хорошо, как и то, что Пак по его или своей вине сгниёт в грязном притоне, наверняка подсаженный на героин. Не слыша скрип соседней двери, Тэхён, продрогший под холодными порывами ветра, находясь в полной прострации, не сразу заметил подошедшего Намджуна, накинувшего на его подрагивающие плечи тёплую куртку, но этот жест не сделал легче, а лишь заставил придаваться самобичеванию ещё больше. Чем Тэ заслужил подобное обращение? Почему все носятся с ним, как с ребёнком, а Чимину никогда не доставало любви? Тэхён пытался её дать. Честно пытался, но Пак не видел никого, кроме Юнги. Все они эгоисты. До единого. — Ты точно уверен? — аккуратно укладывая Чимина на заднее сидение джипа, абсолютно равнодушно спрашивает Хосок, громко захлопывая дверь. — Не знаю, что у вас там произошло, но этот паренёк не выглядит опасно. — Тебе ли не всё равно? — раздражительно шипит Юнги, скидывая шмотки в багажник. — Мне надоело быть добреньким и спускать с рук говнюкам их хреновые поступки. Этот смертник, даже если оставить его прямо тут, вернётся через пару минут. Я не хочу его убивать, Хосок. Только не при Тэхёне. — Я могу вывезти тебя пода… — Нет, — отрезает решительно, не дав Чону договорить. Хосоку на долю секунды становится страшно. В гневе Юнги пугает качественнее любого скримера. — Просто забери его и передай Сонхуну, как подарок. — Без проблем, — сложив большой и указательный пальцы колечком, улыбнулся Хосок, открывая водительскую дверь. — Он не обрадуется, но наше сотрудничество станет ещё крепче. Заведя движок, Чон некоторое время пристало смотрел на удаляющуюся надёжную спину, думая, что что-то в Юнги изменилось точно: особенно назойливо на это намекала торчащая из брюк рукоять пистолета. Хосок знал, как Мин относится к огнестрельному оружию ещё с давних времён, а потому ему стало немного грустно. В этом месте, так же, как неправильно делают его клиенты, нельзя давать никаких обещаний, и проблема далеко не в самих людях. За лобовым стеклом тяжёлые свинцовые тучи, надвигающаяся темнота и удивительно вкусный запах дождя, грозящего смыть с дорог района самый верхний слой грязи и запечённой крови. Хосок любит дождь за размытые картины обречённых улиц, но ненавидит за грусть и отчаяние: в холодных каплях атмосфера безысходности поднимается до возможного максимума. Чон не то чтобы чувствительный, но всё печальное вызывает жуткое отвращение, ведь он знает, прекрасно знает, какой уродливой в глазах других может быть печаль. Триггером для психически нестабильных она может быть тоже. Заслушавшись песней падающих на крышу редких капель, Хосок не сразу обратил внимание на копошение сзади и чуть не лишился жизни, не по своей воле выскочив на встречку. Пак Чимин, этот тщедушный на первый взгляд парень, очнулся и совсем не растерялся, как бывает в девяносто девяти случаев из ста. Накрутив простынь на кулак, Пак перекинул жгут через хосокову шею, закрыв доступ кислороду, и чуть не угробил их двоих, если бы Чон вовремя не вспомнил про шприц с транквилизатором в бардачке. Опасно лавируя меж редких машин, испытывая жутко странное чувство от надвигающейся смерти, Хосок упорно игнорировал все пожелания сдохнуть в ухо, пытаясь дотянуться до заветной дверцы. Резко дёрнувшись, собрав все силы в кулак, он всё же справился, чуть не потеряв сознание, и вогнал всю дозу в чиминову шею, придя в восторг от шумного выдоха вместе со своим желанным вдохом. Притормозив у обочины, Чон, потирая шею, вывалился из машины, облокотившись на дверь, и ещё долго сверлил удивлённым взглядом валяющегося между сиденьями голого Пак Чимина. Обычно душил Хосок. Обычно он испытывал непередаваемое чувство удовлетворения, забирая чужую жизнь. Обычно Чон пытался не дышать вместе со спасаемыми своими руками, но даже представить не мог, насколько одновременно страшно и возбуждающе оказаться на их месте. Отдышавшись, перетащив Чимина обратно на сидение, Хосок отхлебнул немного виски из валяющейся на приборной панели фляги и, пообещав Паку сделать его прибывание в борделе феерично незабываемым, двинулся дальше. Очертания старой психиатрической клиники, возникшие словно бы из неоткуда, под дождём выглядели ещё более устрашающими, чем обычно. Чон никогда не верил в призраков, но ему казалось, что это место кишит ими под завязку: это и пациенты, умершие по вине врачей, и духи-предшественники, и даже тот известный на всю Корею психиатр, ставящий на больных опыты — все они должны были чутко наблюдать за Сонхуном, дабы он и дальше продолжал поддерживать для клиники звание самого жуткого здания в Дыре. И, кажется, он справлялся с этим просто прекрасно, ведь не было участи хуже, чем оказаться здесь не по собственной воле. Выгрузив Чимина на больничную коляску, стоящую на парковке, Хосок громко сглотнул, заметив в грязном окне бледное лицо длинноволосой брюнетки, посмотревшей на него со злостью и обидой. Пугает, но Чон ощущает от этого скорее удовлетворение, чем страх. Он здесь, за стенами, а они, все они, доживают свои бесполезные жизни взаперти. Впрочем, Хосок прекрасно знает, каково это, но с течением времени перекроил все свои слабости, сделав из них силу. Его возбуждают чужие страдания. Его забавит играть в жестокие игры. Ему нравится помогать людям, отправляя их по реке Стикс, спасая и избавляя от страданий. И пусть действия разнятся с желаниями, пусть он уже не считает себя человеком, Хосок всё ещё живой и свободный в рамках собственного мира. Тот трепет, который он испытывает сейчас, подталкивая коляску с ещё одним узником клиники вперёд к кабинету владельца, быть может, похож на тот же самый, который испытывала его мать, бросая маленького Хосока в тёмный подвал. — Я без приглашения, но у меня кое-что есть, — завозя в мрачный кабинет сопящего Чимина, прикрытого мокрой простынёй, подкупающе широко улыбается Хосок. — Один очень хороший знакомый попросил сдать этого паренька сюда, а я просто не смог ему отказать. Товар, конечно, буйный, но зато какой симпатичный. Правда? — плюхнувшись в кресло под проницательным сонхуновым взглядом, Чон стряхнул несколько холодных капель с рыжей чёлки. Ли Сонхун, до этого перебирающий папки с документацией, даже бровью не повёл, внимательно осмотрев Хосока с ног до головы. Это, конечно, возмутительно — тревожить его даже без стука, но довольно занятно. Он знает, насколько дурная слава ходит вокруг его заведения, знает, какие байки травят в местных пабах, а потому никогда не думал, что кто-то в здравом уме захочет сгноить здесь даже своего врага. Этот человек, хосоков друг, наверное, очень жесток. Сонхун хотел бы связаться с ним и предложить работу, но вряд ли он пожелает мараться об это место, раз не удосужился приехать сам. Поднявшись из-за стола, оправив чёрную рубашку, Ли подошёл к коляске и сел перед Чимином на корточки, внимательно разглядывая где-то грубые, а где-то очень мягкие черты его лица. Симпатичный малый лет восемнадцати, предположительно наркоман, предположительно никто не станет его искать. Идеальная кандидатура в персонал, а ещё идеальнее его тело и чистая кожа: на подобную внешность найдутся множество клиентов, если, конечно, этот парень, осознав, в какой ситуации оказался, не вскроет себе вены в первый же день. — Как его зовут? — холодно спрашивает Сонхун, возвращаясь к столу. Если отбросить, что он дышит и очень тёплый, вполне может сойти за синтетический организм без эмоций. — Это всё, что тебя волнует? — удивляется Хосок, хлопая глазами. Он, конечно, прекрасно знает, насколько Ли беспристрастен, но всё же надеялся на короткий поучительный разговор. — Ты привёз его сюда, чтобы задавать вопросы? — не раздражается и кричит, но по хосоковой спине пробегают колючие мурашки. Сонхун, думается ему, просто создан для этой работы. — Пак Чимин, — чуть дрогнувшим голосом отвечает Чон, посмотрев на спящего парня, уже представляя, как сильно он удивится, очнувшись. — Больше ничего о нём не знаю. Пробежавшись тёмным холодным взглядом по Хосоку, Сонхун достал из ящика стола новую бумажную папку и несколько листов, взяв в тонкие пальцы красивую подарочную ручку, выглядя при этом искусной работой известного скульптора. Если бы Чон не знал, насколько плохо Ли реагирует на любые подкаты в свою сторону — в особенности никак, — давно бы трахнул его в самой жёсткой манере, но он не дурак и знает, когда не следует злить огромного спящего пса. Выведя на титульном листе имя глупого мальчишки, Сонхун вписал что-то ещё, Чону непонятное, и достал из кармана брюк смартфон, набрав самый очевидный для Хосока номер, прося человека по другую сторону пройти в его кабинет. Именно этот контраст: от белого к чёрному, от богатого к бедному, от надежды к безысходности — и подкупил драгдиллера на дальнейшее сотрудничество, когда он только-только прощупывал территорию. То, что открылось ему в палатах этой клиники, то, как Сонхун, а иногда Сонджун, ведут дела, не испытывая никаких угрызений совести, то, с какой покорностью сгибается в поклоне вошедший в кабинет Тэён, стало невольной отправной точкой в огромном плане по спасению. Он милосерден, но тиран. Он невообразимо красив снаружи, но уродлив внутри. Он пугает и заставляет довериться одновременно. Таким Хосок хочет быть. Таким он стал, невольно наблюдая за хозяином самого отвратительного борделя в Дыре. — Вы что-то хотели, господин? — разогнувшись, тряхнув блестящими чёрными волосами, кротко спросил Шин, не сделав ни единого шага вперёд, смотря только под ноги. Удивительно выдрессированная кукла. — Ён, отвези Пак Чимина в карцер. С сегодняшнего дня он входит в число нашего обслуживающего персонала, — кивнув на коляску, прочеканил Сонхун, даже не посмотрев в сторону Тэёна. Возможно, он трахает его время от времени, а возможно импотент — Хосоку было жутко интересно, но спросить он не решился бы никогда. — Будет сделано, — поклонившись ещё раз, Шин сделал несколько шагов, искоса посмотрел на наблюдающего за ним Чона и ловко развернул каталку в сторону двери, тем вызвав внутри Хосока противоречивые чувства. Ровно настолько же, насколько интересен Чону Ли, ему любопытно и то, что этот парнишка думает непосредственно о нём, особенно когда заглатывает его член, но вряд ли бы он ответил. — А можно… — внезапно подал голос Хосок, когда Ён почти вышел из кабинета. — Можно пойти с ним? Этот Пак Чимин чуть не угробил меня сегодня, и, знаешь, мне очень хочется посмотреть на его реакцию, когда он очнётся. — Только без фанатизма, — лениво отмахнулся Сонхун и уткнулся в свои любимые бумаги, полностью отрезав себя от реального мира. Удивительный человек. Хосок бы даже в него влюбился, если бы не знал другую крайне злобную личность этой хрупкой фарфоровой куклы с маниакальной улыбкой. Повторяющаяся ситуация из раза в раз: Чон следует по коридору за миниатюрной чёрной фигурой, изредка проверяя состояние совсем не интересующих его шлюх. Где-то палаты уже пусты, где-то кто-то другой, где-то стенания и истошные крики. Если бы Хосока спросили, что он думает об Аде, ответ нашёлся бы сразу. Никаких котлов, никаких вил и огня — всё намного прозаичней, но вместе с тем намного хуже. Идеальное место для садистов и извращенцев всех мастей. Идеальное место для Хосока. Свернув несколько раз практически в полумгле, Тэён остановился около ржавой железной двери, зазвенев ключами. Запах хлорки, ударивший в хосоков нос, заставил думать, что недавно здесь кто-то точно испустил последний вздох. Впрочем, внутри всё оказалось не так плохо, как представлялось на первый взгляд: обычная тёмная палата с койкой, туалетом и белыми облезшими стенами в потрескавшейся краске, только несколько меньше всех остальных. Почему Сонхун назвал её карцером, Хосок не понял, но, наверное, так он называет место временного содержания. Завезя коляску внутрь, Тэён долго смотрел в никуда под озадаченным хосоковым взглядом, пока нечто не заставило его повернуться к нему лицом. Если бы Чон увидел Ли в темноте, точно принял бы за мстительного призрака. — Он ранен? — спросил вполголоса, чётко проговаривая каждое слово. — Ну, если так можно назвать половой акт со стволом пистолета, — вспоминая окровавленную «Беретту», Хосок передёргивает плечами, ещё раз удивляясь жестокости Юнги. — Крови из него вытекло порядком. Ничего не сказав, Шин развернулся на небольших каблуках ботинок и поспешил прочь, взяв точный курс на кабинет местного доктора, которого часто не бывает на месте. Похмыкав от негодования, Чон подошёл к Чимину и ещё раз заглянул в его лицо: кричаще-розовые волосы, припухшие глаза, аккуратный нос, пухлые губы, идеально подходящие для минета, мягкая кожа — действительно, красив. Он мог стать подстилкой для какой-нибудь криминальной шишки, мог сам грести деньги за своё тело и жить припеваючи, однако нашёл последний приют именно здесь. Глупость — самое страшное человеческое качество. Что же заставило Пака так крупно облажаться? Убрав мокрую простыню прочь, Чон расправил скромную койку и без лишнего шума уложил Чимина животом вниз, подметив не только идеальные губы, но и весьма аппетитный зад в кровавых подтёках, а также несколько бросающихся в глаза продольных шрамов на спине, явно оставленных розгами или чем-то подобным. Возбуждение, скребущее внизу живота, не стало откровением. Хосок не был бы Хосоком, если бы остался совершенно равнодушным. Вид беспомощного отличного тела всегда разжигал чонов аппетит, но взять мальчишку именно сейчас он бы не смог. Чужая боль, конечно, приносит больше удовольствия, но трахать парнишку в таком состоянии кощунство по отношению к нему самому. Пришедший через несколько минут Тэён не оценил помощи, но положил на тумбочку рядом небольшую аптечку и позаботился о безопасности, приковав чиминовы руки и ноги к койке браслетами. Закончив, он тонким длинным пальцем указал Хосоку на стул у двери, а сам сел на коляску, предварительно надев перчатки и взяв кое-какие мази и бинт. Чону оставалось лишь удивляться его выдержке, когда он очень осторожно протирал чиминову кожу и обрабатывал порванный анус, явно занимаясь этим не впервые, судя по тому, с каким зверством обходятся с обслуживающим персоналом жестокие клиенты. Закончив, он облизал кончиком розового языка аккуратные губы и прикрыл глаза, явно думая не о пони и радужных лугах. Когда-то Хосоку хотелось спасти его, увезти отсюда и больше никогда не позволять трахаться с кем-то ещё, но эта его сторона постепенно размылась, растворилась, стёрлась из памяти, сменившись холодным расчётом, однако желание хорошенько позаботиться о Ёне не исчезало никогда. Сложив мази обратно в аптечку, Тэён достал шприц с неизвестным содержимым и сделал Чимину укол, но лучше бы Пак так и продолжал спокойно спать, чем метался по кровати, пытаясь высвободиться, причиняя себе ещё больше боли и сыпя оскорблениями направо и налево, заставив Ли отшатнуться к стене и приложить ладонь ко рту. Наверное, каждый раз видя нечто подобное, он вспоминает, как сам попал сюда, но любые эмоции всегда быстро сходят с его лица. — Где… — выдохнувшись, Чимин безвольно обмяк на постели и зло посмотрел на Хоупа, заставив того скорчить умильную мину, ведь злость на пакчиминовом лице выглядела крайне комично. Особенно узенькие щёлочки глаз. — Где я, чёрт тебя дери?! — В своём новом доме, — ехидно оскалился Хосок, пододвинув стул поближе. Что может быть лучше злорадствования над человеком в безвыходном положении? — Теперь тебе не придётся ходить по клубам и искать меня в толпе: добрый мальчик Тэён всегда вколит чего покрепче, но платить ты будешь не деньгами, а собственным телом. Здорово, правда? — В каком ещё новом доме?! — грозно вскрикнул Пак и дёрнул руками, а у Хосока приятно заныло в паху. Такой беспомощный, забавный и невероятно милый в своих тщетных попытках. — Что ты несёшь, ублюдок? — Добро и счастье, наверное, — отшучивается и довольно жмурится, как большой рыжий кот: чужие эмоции для него лучше любой наркоты. — Но если уж совсем серьёзно, то объект твоих фантазий — Мин Юнги, попросил привезти тебя в Хельхейм. Уж не знаю, что ты натворил, но я ещё никогда не видел его настолько злым. Ты пробудил самый настоящий вулкан, Чимин-ни, и он извергся на твою голову. — В Хель… Куда? — по чиминову лицу видно, насколько труден мыслительный процесс. Он явно знает, где находится, но не хочет этого признавать, отрицая очевидное. Любой сделал бы так же. Любой бы захотел оказаться где угодно, но только не здесь: даже в единственной на районе больнице намного лучше, чем в царстве мёртвых Ли Сонхуна. — В бордель, Чимин, в бордель, — активно кивает Хосок, пальцем подзывая к себе безучастного Тэёна, ибо возбуждение от чужой безысходности доходило до пика. — Я бы, говоря откровенно, и врагу такого не пожелал: сначала трахнули стволом, а потом отправили до конца жизни обслуживать чужие члены. Знаешь, я хоть и видел, как ты себя ведёшь перед Юнги, но не думал, что всё закончится подобным образом. Если ты полагал, что он будет нагибать тебя раком в грязных клубных толчках, то глубоко в нём ошибся. Не знаю, прав ли я, но он не будет спать ни с кем, кроме собственного брата. То, как он смотрит на него, то, как нежно касается, то, как говорит… Он готов ради него даже отказаться от твоего убийства, заставив страдать по максимуму. Не с тем человеком ты связался, Пак Чимин, ох уж не с тем. Потерянное выражение чиминова лица и мечущийся от частого сглатывания кадык заставляет Хосока томительно прикусить губу и провести ладонями по ладным изгибам тэёнова тела, послушно подошедшего на зов, ведь он не может отказать, боясь получить наказание. То, как Чимин с ужасом смотрит на него, то, как медленно обдумывает сказанное, пытаясь уместить в своей голове, то, с какой силой сжал короткими пальцами толстые прутья кровати, пытаясь не закричать, то, как уже видит перед глазами лишь один вариант развития событий для своего будущего, заводит до ужаса. Оставив Пака на некоторое время примиряться с неотвратимым в глубине своей души, Хосок медленно расправился с пряжкой тэёнова ремня, спустил его брюки вниз и жестом заставил избавиться от них, усадив бледного кукольного мальчика на свои колени, предварительно расстегнув ширинку. Приподняв его за зад, позволив обхватить ногами талию, а руками шею, Хосок, не заботясь абсолютно ни о какой подготовке, кроме слюны, резко насадил его на свой член, шумно выдохнув в унисон. — Не понимаю, — тут же зашептал Чимин, не обращая никакого внимания на Хосока. — Я не сделал ничего плохого. Мне здесь не место. Я всего лишь, всего… — наконец услышав сдавленный стон, Пак приподнял голову с подушки и удивлённо уставился на медленно трахающего какого-то мальчишку Чона. — Что ты?.. — Да ты продолжай свой интересный рассказ, ведь скоро поговорить точно будет не с кем, — поддерживая Шина за талию, Хосок насаживал практически никак не реагирующую парня чуть быстрее, томительно прикрыв глаза. — Ты мне точно не мешаешь. — Так значит… Значит… — даже не думая ударяться в рыдания, с ужасом щебечет Чимин, скользнув взглядом по исчезающему в Ли члену, — это теперь моя реальность? Так теперь я буду жить? — Ну-у, — протянул Чон на выдохе, не останавливаясь, лишь кусая губы и чуть тяжелее дыша, опуская Тэёна быстрее на каждый сдерживаемый стон, явно издеваясь, — можно сказать и так. Ты, как я вижу, не шибко-то расстроен. Не привыкать? — Мать много раз грозилась сдать меня в бордель, но я не думал, что когда-нибудь действительно окажусь здесь. Чимин никогда не жил счастливо. У него были родители, у него был дом и кое-какие друзья, но всё это не приносило ничего, кроме боли. Мать Пака ненавидела его за то, что он вообще появился на свет, а отец только и делал, что устраивал скандалы на пустом месте и обвинял его и её во всех смертных грехах, подпитываясь плохими эмоциями, продолжая из раза в раз рушить семью. Если бы его матери пришла в голову идея бросить его и начать жить нормально, возможно, что-то бы изменилось, но существование в Дыре не позволяет уйти от проблем, ведь отец грозился убить их, если он сбегут. Да и куда бежать? Здесь, в этом царстве организованной преступности, совершенно негде искать помощи, ибо продажные копы, сидящие в своём участке просто потому, что им платят за огромный риск большие деньги, даже не посмотрят в сторону подобного дела, пока не случится самое страшное — это маленький Чимин понял ещё в десять. В чиминовы тринадцать, когда мать потихоньку сходила с ума, отец начал зарабатывать продажей наркотиков на улице и его убили в подворотне за дозу, украв весь товар. Чтобы как-то расплатиться с одной из криминальных группировок, матери пришлось обслуживать нескольких мужиков за раз, а Чимину смотреть и тихо плакать в тёмном углу, боясь, что и до него доберутся, но этого не случилось. Не случилось и прекрасной жизни после кончины отца, ведь матушка, как оказалось, любила его и не хотела продолжать жить дальше, начав колоться, потихоньку превращаясь в живой скелет. Чимин не мог на это смотреть и пытался исправить хоть что-то, обратившись к старому отцовскому другу, но сделал лишь хуже непосредственно для себя. Этот человек, ещё большая мразь чем те, что трахали его мать, окрутил её, промыл мозги и сделал зависимой марионеткой, не стесняясь иметь на чиминовых глазах. А тогда, когда ему надоела потерявшая всякий товарный вид мать, он переключился на малолетнего Пака, улыбаясь невероятно отвратительной сальной улыбкой. Первый раз его изнасиловали в четырнадцать. Он молил, но его молитвы не были услышаны никем. Он умолял, но на его мольбы отчим реагировал крайне злобно, вколачивая Чимина в различные углы. Он уговаривал, просил остановиться, но взамен получал лишь синяки, шрамы, жгучие полосы от розг на спине и невероятные боли, ведь с каждым днём мужчина становился всё свирепее, насилуя Чимина по нескольку раз в день, выкручивая ему руки и душа практически до полусмерти. Время шло, маленький Чимин страдал от эксплуатации и тирании, продолжая убегать из дома и мечтать, чтобы в его жизни появился хоть кто-то, способный спасти и утешить. Пак мечтал о ласке. Мечтал о тепле и любви, ведь никогда не получил ничего из этого. Он мечтал, что когда-нибудь найдёт человека, способного залатать все его раны и вытащить призрачные пули из груди, но каждый раз наивные мечты были разбиты очередной порцией насилия от человека, бывшего ему никем. Чимин не мог противопоставить ему абсолютно ничего, но с каждым днём становился ожесточённее и грубее. Он не примирялся с происходящим, не собирался сдаваться и становится покорной куклой, а лишь охладил разум, поняв, что его страдания попросту забавляют ублюдка-педофила. Стараясь оставаться на плаву, он всё так же ходил в школу, так же пытался делать вид, что ничего не происходит, надёжно скрывая синяки и ссадины, ведь всем было плевать, однако... Однажды Чимин увидел то, что так долго жаждал, и чего в Дыре быть не должно точно: заботу и невероятно тёплый взгляд, адресованный не ему. Это был тот самый человек. Тот самый добрый, понимающий, способный подарить ему любовь. Тот самый спаситель, Бог для его разрушенного мира, ангел в засверкавших от надежды глазах, предназначенный избавить Чимина от всех страданий — брат одного из его одноклассников по имени Мин Юнги. Не прошло и нескольких дней после знакомства с Тэхёном ближе лишь ради того, чтобы быть рядом с Юнги, как все чиминовы вновь отстроенные хрустальные замки были разрушены парой фатальных слов холодным хриплым голосом. «Помоги себе сам», — сказал тогда Мин с абсолютным безразличием на лице и вложил в руки пятнадцатилетнему Паку раскладной нож, ведь его никогда не волновали проблемы чужих для него людей. Но Чимин не отчаялся, нет, а лишь сильнее, намного сильнее захотел сделать этого человека своим, ведь он всё же спас его, хоть и не собственными руками. Тот нож, тот подаренный им нож, стал талисманом и орудием убийства ненавистного отчима, когда тот в очередной раз решил взять никогда ему не принадлежащее. Избавленный от страданий, вздохнув с облегчением и спрятав тело, Чимин стал жить немного лучше, но мать свихнулась совсем и уже находилась одной ногой в гробу, не чувствуя рук. Из чувства долга, спасаясь лишь мыслями о своём личном Боге, о минутах, проведённых рядом, о его взглядах, о руках, как-то прикоснувшихся к плечу, о голосе и теле, обтянутом чёрными футболками, он продолжал бессмысленно ухаживать за матерью до тех пор, пока не обнаружил её хладный труп. Теперь, когда у Чимина не осталось абсолютно никого, он мог полностью посвятить своё время лишь одному до боли необходимому, к сожалению не обращающему его чувства никакого внимания. И пусть он был с ним зачастую жесток, пускай гнал взашей, пускай ловил на краже своих вещей, Пак так и продолжал видеть в нём своего спасителя, каждый раз обжигаясь и прося ещё. Он свято верил, что однажды и ему достанется та крупица тепла, те нежные взгляды и забота, которую Юнги дарил Тэ, но в конце концов вера превратилась в помешательство, сделав из Пак Чимина обычного сталкера, преследующего свою жертву. Однако было непонятно, кто именно ей являлся: Чимин, которого ни во что не ставил его любимый человек, или же Мин, постоянно ощущающий на себе чей-то взгляд. В один из дней Чимин понял, что заболел. Он фатально заболел болезнью под названием «Мин Юнги» и медленно чах от неё каждый божий день, пока не дошёл до самой последней стадии, пророчащей ему смерть. Он пытался забыться. Он пытался спать с другими, пытался топить сознание в наркотическом опьянении, пытался отвлекаться всеми доступными способами, принося себя в жертву, но призрачный образ Юнги, стоящий перед глазами, сводил все усилия на нет. Не в силах контролировать свои желания, переняв некоторые качества у окружавших его людей, Чимин сжёг последний мост, собственноручно разрушив то малое, всё ещё заставляющее цепляться за жизнь. И теперь он, совершивший огромную ошибку, выброшен на свалку, словно смердящий мусор, где ему самое место. Чимин больше не человек. Теперь Пак Чимин просто одна из безымянных шлюх в самом отвратительном борделе Дыры. Другого конца, кажется, и быть не могло. — Занятная история, Чимин-ни, — просипел Хосок, задыхаясь от надвигающего оргазма. В последний раз приподняв обмякшего Тэёна, выскользнув из его тела, Чон резко отстранил Шина, взглянув в блестящие от влаги чёрные глаза, и кончил на рубашку, попав немного на красные от покусывания губы и взмокшую чёрную чёлку. Вытерев сперму тыльной стороной ладони, Шин медленно сполз с хосоковых колен и подобрал брюки, а Чон, не переставая широко улыбаться, несколько секунд смотрел на лишённого всяческой надежды Пака, пытаясь вспомнить всё, о чём он говорил. Немного типичная история для любого подростка в Дыре, но что-то в ней всё же очень задело душу Хосока. Не хотелось этого признавать, но Чимин кое в чём был в точности похож на него самого, а эту черту Хоуп ненавидел в себе больше всего. — Я загляну к тебе на днях, щеночек, — застегнув ширинку, Чон уверенно встал со стула, оправил одежду и вышел из карцера с мыслями, что точно нашёл новую игрушку, сломать которую будет просто невероятно приятно.

***

— Тэхён, что случилось? — обеспокоенный, Намджун отходит на шаг назад и окидывает продрогшего Тэхёна тревожным взглядом, замечая на его ногах несколько свежих синяков. Он только пришёл с небольшой халтурки и точно не слышал истошных чиминовых криков. — Хён, я очень… очень… — всхлипывая, Тэ закутывается в накинутую на плечи куртку и делает шаг вперёд, утыкаясь лбом в намджуново плечо, заставив Джуна вздрогнуть от неожиданности. — Я плохой человек. Невероятно плохой и глупый. Чимин… Он… — С Чимином что-то случилось? — Намджун прекрасно знал, о ком говорит Тэ, ведь частенько залипал в игрушки вместе с ними, когда находилось свободное время. — Он сделал мне больно, а Юнги-хён хотел его убить, — придвинувшись ещё ближе, Тэхён крепко его обнял. — А теперь… Теперь… Чимин больше никогда здесь не появится. Теперь он навечно будет заперт в самом плохом месте Дыры. — В Хельхейме? — спросил удивлённо, поглаживая Тэ по спине. — В том борделе для совсем потерянных? — Да, — задушено прошептал Тэхён, ища хоть какого-то осуждения, но нашёл лишь поддержку. Почему только с ним так? Почему он получает всё, а другие ничего? Что в нём такого особенного? — А ещё… А ещё я поцеловал хёна. — Что? — ещё одна выбивающая из колеи новость. Ещё один удар по намджуновым чувствам. — Что ты сделал? — Поцеловал, — чуть отстранившись, Тэхён заглянул Джуну в глаза и оказался абсолютно честен. — Он вышел из себя, а я не знал, как ещё его успокоить, и поэтому… Он теперь меня возненавидит? Подумает, что я ненормален? У Намджуна всё сжимается внутри. У Намджуна сдерживаемый яростный вопль и полностью утраченная надежда. Он знал, знал, что рано или поздно подобное случится, поэтому начал готовиться заранее, но и это не помогло заглушить невероятную боль. Он любит этого мальчишку. Любит каждый волос на его голове, каждую широкую улыбку, каждый подаренный взгляд, объятья и даже его слёзы, но любовь эта никогда не имела права на существование. У Тэхёна есть Юнги. Парень, который, наверное, любит Тэ даже больше, чем он сам, ведь однажды, когда они распивали несколько бутылок соджу на крыше, Мин прямым текстом заявил, что безумная тяга к этому невинному мальчику подавляется лишь чудом. Теперь всё пойдёт своим чередом. Теперь, думается Джуну, Юнги сможет раскрыть названному брату свои чувства, а Намджуну так и так придётся вытравливать из груди гадкое чувство зависти, засевшее в душе с давних времён. Но он будет в порядке, ведь у него есть человек, к которому он испытывает что-то, что пока ещё нельзя никак идентифицировать и облечь в настоящее чувство, но Джун обязательно попытается. — Тэхён-а, нет ничего плохого в том, чтобы любить Юнги не как брата, — сжав его в объятиях сильнее в последний раз, Джун вдохнул пьянящий запах с густых волос и прикрыл глаза. — Ты не должен винить себя ни в чём. Ни в чём, слышишь? — Точно, винить себя в одержимости Пак Чимина не стоит точно, — услышав лишь обрывок последней фразы, Юнги подошёл ближе и похлопал Намджуна по плечу. — Этот придурок скорее устроит себе там отличное гнездо, чем будет горевать. — Но, хён! — звонко воскликнул Тэ, высвободившись из намджуновых объятий, и хотел было сказать что-то ещё, но вовремя остановился, прикусив язык. — Пошли домой уже, — проигнорировав его причитания, Мин широко открыл входную дверь. Если бы он сейчас не контролировал себя, над его головой наверняка бы взвился столб пара, как из чайника. Он кипел. Кипел и боролся с желанием поехать за Хоупом и вынести Пак Чимину мозги. — Простудишься. Между прочим, если ты не заметил, стоять осенью на холодном бетоне не очень полезное занятие. Зайдёшь? — кивает он Джуну, но тот отрицательно качает головой и лишь смотрит в тэхёнову спину, а после и в дверь, пока не вздрагивает от раздавшегося вдалеке громкого хлопка. Плюхнувшись на постель, закутавшись в тёплое одеяло, Тэхён внимательно наблюдал за действиями Юнги и думал, что этот хён, несмотря на его тяжёлый местами характер, очень мягок только с ним. Не будь его рядом, казалось, он бы стёр всех обидчиков с лица земли, но из-за Тэ старается быть добрее и более чутким к другим. Тэхён знает, чего стоили эти качества. Он знает, сколько сил было приложено, чтобы избавиться от гнева и нервных срывов, когда было совсем плохо, и вовсе не хочет возвращаться в то время, однако многое делает неправильно. Что будет, если Юнги надоест нянчиться с Тэ? Что будет, если хён теперь посчитает его выродком, посмевшим сделать эту невинную глупость? Что будет, если назовёт уродом и уйдёт, оставив его одного? Тэхён дурак. Самый настоящий. Он позволил обмануть себя, позволил воспользоваться собой и использовал срыв Юнги как предлог, чтобы коснуться его губ. Он наивно подумал, что может остаться безнаказанным. Наивно решил, что раз хён не влепил ему с кулака, может быть уверен в его к нему чувствах. Может, ему было противно. Может, он целовал его только из-за эффекта неожиданности, может… Тэхён боится спросить. Тэхён боится узнать, что теперь ощущает Юнги по отношению к нему после того, как был опорочен пакчиминовыми руками. Он будет спать рядом с ним? Будет обнимать так же тепло и целовать в лоб? Он хочет спросить. Так хочет спросить, но вместо этого смотрит на кружку дымящегося какао и подавляет накатывающий рвотный рефлекс, делая несколько глотков, ведь хён старался. Старался, как и всегда, сделать что-то правильно, однако… — Хён, откуда это у тебя? — весьма строго спрашивает Тэхён, резко вытягивая из-за пояса Юнги чужой пистолет, когда тот поднимался с кровати. — Откуда, а? — Я… — хлопая глазами, Мин не может поверить в собственный идиотизм. Он ведь должен был оставить его в машине. Должен был, но тревожные мысли за Тэ затмили все другие, заставив забыть обо всём. И что он теперь скажет? Как объяснит, зачем снова взял в руки оружие? Как расскажет, что убил за сегодня двух человек, одного из которых за тридцать пять кусков баксов? Как после всего этого посмотрит Тэхёну в глаза? Он ведь обещал. Обещал, но не смог сдержать слово. И кто он после этого? Кто после того, как на его глазах трахнул грёбанного Пак Чимина дулом отцовского пистолета? — Ну? — меняясь во взгляде, Тэ смотрит на Юнги очень серьёзно, несколько раз покрутив пистолет на пальце, наставив дуло на минов лоб. Шуга лишь тяжело сглотнул и снова понял, насколько пугающим может быть Тэхён. — Я крупно встрял, — прохрипев первое, что пришло в голову, Мин решил идти по пути наименьшего сопротивления. — Меня поставили на огромные деньги, и теперь я вынужден работать на одного скользкого ублюдка, пока полностью не выплачу ему долг. Это ненадолго, Тэхён, обещаю. Может, пара недель, может, месяц. Я не… я не буду убивать людей, — врёт и чувствует, как собственными руками рушит то, что с таким усилием построил. — Я просто… Его выдали для самообороны, не более. — Ты уверен, что всё в порядке? — внимательно наблюдая за его мимикой, Тэ опускает дуло пистолета и откладывает его на постель, отодвинувшись чуть дальше. Он прекрасно знает, для чего Юнги могут дать пушку. Тэхён прекрасно знает, в чём его хён лучше всех. А ещё он знает, что врать Мин не умеет совсем: его полностью выдают покрасневшие уши. — Волноваться не стоит, правда, — аккуратно стянув пистолет с простыни, Юнги сунул его обратно за пояс и легонько сжал тэхёнову руку, переплетая пальцы. — Ты мне веришь, Тэ? Веришь? — Верю, — отозвался ниже, чем всегда, что тоже намекало на очевидную ложь. — Верю, что ты всё сделаешь правильно. Я не могу запретить тебе что-то делать, не могу сковывать по рукам и ногам, не могу посадить на поводок. Ты не обязан делать что-то только ради меня, хён, ведь я не хочу быть обузой. Не обязан относиться ко мне всё с такой же заботой, как до сегодняшнего дня. Я всё пойму. Всё. — Дурак, — качает головой Юнги, приблизившись достаточно близко, чтобы можно было ощутить на себе прерывистое тэхёново дыхание, заглядывая в его глаза. Своё отражение — всё, что он хочет в них видеть. — Я никогда тебя не брошу, что бы ни случилось. Всегда буду рядом с тобой. Осторожно коснувшись губами чуть горячего лба, Мин снял кожанку, положил телефон на тумбочку и упал в тэхёновы колени, позволив Киму делать со своими волосами всё, что ему заблагорассудится: Юнги безумно нравилось, когда Тэ задумчиво перебирал прядки, пропускал их сквозь пальцы, заплетал нелепые маленькие косички. Им необходимо несколько минут тишины, чтобы всё взвесить и хорошенько обдумать. Особенно сейчас, когда Тэ видит на экране минова телефона имя «Мразотный выродок», прекрасно зная, кого он называл подобным образом в недалёком прошлом. Тэхён не позволит Юнги страдать в одиночку. Тэхён обязательно поможет.

***

Смотря в зеркало, совершенно не обращая внимания на огромные мешки под глазами, Сокджин смочил губы слюной с языка и немного поправил небрежную причёску, щёлкнув пальцами по длинной цепочке серебряной серёжки, подаренной ему одному из крайне назойливых клиентов. В любое другое время, будь он хоть немного глупее, давно бы полностью отдался в чужие руки, но, наученный горьким опытом, не может представить, что будет хоть кому-то принадлежать. Он свободен настолько, насколько может себе позволить. Он сам пишет сценарий своей жизни, однако это не весёлая комедия, а самая настоящая драма с кучей переменных, где не меняется лишь одна постоянная — сам Джин. Соглашаясь на разного рода предложения, он не боится быть избитым или умерщвлённым самым садистским образом, ведь уже давно мёртв и не способен испытывать боли, а потому и мужчину, нередко преследующего его по пятам, принимает таким, какой он есть. У каждого свои недостатки: у Джина это сумасшествие, которое он принимает и пытается с ним жить, а его сегодняшний клиент считает Кима посланником Божьим, ведь он красив не от мира сего. Джин с ним не согласен. Смотря на себя, он видит лишь ходячий труп — зомби, неизвестно под какой магией всё ещё продолжающий дышать. Иногда, когда он не изображает из себя безучастное бревно, а всего лишь хочет забыться без помощи психотропных, оксикодона или прочих препаратов, оканчивающихся на -пам, -ал и -ин, нередко разбавленных чем покрепче, он отдаёт всего себя, чувствуя, как бешено колотится его сердце. Джин привык в подобном соседствовать с диссонансом, но не привык, когда ему делают настолько больно, что приходится чувствовать себя живым, ведь быть таким он ненавидит больше всего. Может, его тело всё ещё живёт, может, он не разлагается лишь потому, что так угодно кому-то свыше, когда сам хотел бы кануть в безвестность, может, это его наказание за слабость, но одно он знает точно: его душа, абсолютно грязная душа, давно и навечно мертва, а он лишь марионетка, которую никто не может заставить петь и танцевать. И лишь потому, что секс похож на своеобразный танец двух слишком увлечённых друг другом людей, Сокджин всё ещё продолжает притворяться обычным человеком, обманывая своим видом каждого, с кем когда-либо спал. Иногда он думает, что внутри него поселился Дьявол, поддерживая на плаву ложную оболочку, когда сам Ким уже давно сгнил и роняет за собой смрадно пахнущие куски мяса, разваливаясь с каждым бессмысленным шагом, а иногда он не думает совсем, позволяя другим делать с собой всё что угодно. Кто-то называет его шлюхой и до скрипа натягивает волосы, кто-то вылизывает пальцы и уши, кто-то оставляет укусы на самых видных местах, кто-то падает перед ним на колени и старается сделать приятно, а кто-то заставляет надевать женские чулки, ведь ноги Джина, как говорит его самый горячий поклонник, достойны любого подиума. Он их не судит, ведь не имеет на это права, но точно знает, когда следует остановить. Если бы не этот нелепый инстинкт, точно ненужный человеку без смысла существования, он бы не видел ничего, кроме таинственной тьмы, в которой скрывается покой и теплота. Джин не сожалеет, не проклинает всех подряд, но имеет одну единственную цель, постоянно откладываемую в долгий ящик по тысячам дурацких причин. Сокджин хочет знать, чертовски хочет знать, кто же заказал его родителей, ведь имён он не знает. Он хочет посмотреть этому человеку в глаза и посмеяться в лицо очень громко, представ перед ним призраком прошлого. Возможно, узнай он, смог бы упокоиться с миром, но одна мысль об этом вызывает лёгкий тремор и нечто похожее на страх. Быть может, он хочет жить, хочет быть нормальным, хочет снова почувствовать тот сладкий привкус жизни, когда беззаботно жил со своими родителями, но ещё не нашлось того человека, с которым Сокджин мог ощущать нечто подобное. Его любили. Его любили в прошлом, выдавая любовь за похоть, его любят в настоящем, уже не подразумевая под этом словом абсолютно ничего, способного хоть как-то тронуть сгнившую душу. Возможно, он смог бы довериться Ким Намджуну, считающему его живым, возможно, он мог стать частью семьи малыша Тэхёна, к которому испытает что-то невообразимо тёплое, но нужен ли им живой труп? И пусть они говорят, что он не мертвец, пускай переубеждают сотни тысяч раз — всё тщетно, пока он сам отказывается верить в чужие слова. Он тот, кто он есть. Он красивая кукла, исколотая шприцами. Он живое олицетворение порока и никогда не стыдился продавать собственное тело, ведь больше ни на что оно не годно. Он просто изо дня в день тащит на себе мёртвый груз и совсем не задумывается о том, что будет через час или два. Просто находится здесь, перед зеркалом, поправляя одну из сидящих на нём великолепно белоснежных рубашек. — Джин-а, ты готов? — щедро рассыпая по столу несколько дорожек кокаина, зовёт мужчина, но Сокджин не хочет его слышать, проходя в комнату просто потому, что ему так хочется. Просто потому, что белый порошок подкупает своей непорочностью, а предстоящий унылый секс за пару сотен баксов просто не может обходиться без дополнительного стимула. Когда в последний раз он испытывал от этого удовольствие, он и сам не помнит, но иногда так хочется быть заполненным и нужным. Он бы отдался Намджуну ещё вчера, если бы не видел в его глазах космического блеска, предназначенного не ему, да и терять такого человека в очередном водовороте похоти не очень-то и хотелось. Шумно втянув носом дорожку порошка, Джин в полной расслабленности откинулся на кровать, выкинув из головы все посторонние мысли. Не имело значения, где и с кем он находится. Не имело значения, будет ли кто-то трахать его или просто оближет с ног до головы, как не имело значения и то, что клиент внезапно притих, закатав рукава его рубашки. Не имело значения ничего, кроме внезапной боли, прорезавшейся через пелену полного безразличия. Коротко вскрикнув от жжения на правом запястье, Джин резко подался вперёд, но не успел выдернуть другую руку, чувствуя, как холодное лезвие вспарывает нежную кожу. Не понимая, что происходит, но слыша сквозь океанскую толщу истеричные крики и какие-то странные молитвы, Сокджин ощущал, как по нему течёт что-то невероятно тёплое, вскоре уловив лёгкий металлический запах и почувствовав вес чужого тела поперёк груди. Безысходно взрычав, совсем не желая становится жертвой очередного религиозного фанатика, Джин, поддавшись волне адреналина, ударившей в мозг, со всей силы, что только была в его размякшем теле, сбросил с себя ополоумевшего клиента ударом локтя, услышав неприятный чавкающий звук. С усилием приподнявшись, Сокджин не обращал никакого внимания на валяющегося около стола мужчину, имени которого даже не знал, ведь его волновало совершенно другое. Кровь. Чёртова кровь стекала с его запястий, капая на паркет. Ярко-красная, жидкая и чертовски горячая, с каждой каплей разрушающая привычной сокджинов мир. Мертвецы не истекают кровью. Мертвецы не чувствуют головокружения из-за её потери. Что, чёрт возьми, происходит? Откуда она взялась? Почему она продолжает течь? Он видел, видел эти отвратительные недостигматы на запястьях, но не мог понять, как подобное могло с ним произойти. Он бредит. Он точно бредит. Он лежит где-нибудь с передозировкой и блюёт под себя. Ведь так? Так? Вскочив с постели, оставляя за собой кровавый след, Сокджин пулей вылетел из квартиры, не позаботившись даже об обуви, шумно шлёпая голыми ступнями по холодному бетону, поднимаясь на этаж выше, направляясь к двери, в которую раньше никогда не стучал. Намджун спасёт его. Намджун скажет, что он окончательно спятил. Намджуна, возможно, даже и не существует, ведь всего этого просто не может быть. — Джин? — сонно зевая, Джун потирает глаза и не понимает, зачем Сокджин пришёл так поздно. Впрочем, он просто плевал в потолок, думая о тяготах жизни, а потому совсем не против его визита, однако что-то определённо не так. — Ты чего так поздно? — Ты это видишь? — с горящим взглядом выпаливает Джин, подставляя Намджуну окровавленные запястья. — Видишь, да? — Блядь! — почти истерично вскрикивает Джун на всю площадку и хватает край сокджиновой рубашки, затаскивая его в квартиру. Без лишних слов опрокинув Сокджина на диван, Намджун бежит в ванную за аптечкой, попутно думая, что обзавёлся ещё одним ребёнком, до только он старше и повидал в жизни намного больше, чем сам Джун. И как его только угораздило? Неужели он снова сорвался и хотел умертвить себя до конца? Неужели решил закончить всё по-тихому, но ему стало страшно? Намджуну грустно. Грустно из-за того, что его не было рядом. Грустно, что не остановил, не вразумил, а сейчас лишь в спешке копается в медикаментах, захватив побольше бинтов. — Я ведь спятил, да? — как заведённый, вцепившись сумасшедшим взглядом в порезы, истерично повторяет Сокджин, раскачиваясь из стороны в сторону. — Точно ведь, да? Никакой крови тут нет. Её и не может быть. Ты ведь её не видишь? Не видишь? Тяжело вздохнув, Джун плюхнулся рядом на пол, суетливо начав обрабатывать покалеченные запястье, дуя на раны при каждом растерянном «ой». К счастью, они не оказались глубокими, а потому сокджиновой жизни ничего не угрожало, если только он сам не решит закончить начатое. Спросить, откуда это, зачем и почему пришёл именно к нему, Намджун не решился, но, наверное, этот парень доверяет ему, раз в первую очередь подумал именно о нём. — Всё в порядке, Джин, — успокаивал ровным глубоким голосом, попутно приводя в порядок и собственные нервы, ведь за один день случилось слишком много. — Это просто кровь. Она всегда течёт, если порезаться. Ничего страшного, правда. — Но… — наблюдая, как вокруг его запястья наматывается бинт, шепчет беспокойно, понемногу приходя в себя. — Я же мёртв. Мёртв. У меня не может идти кровь. И ведь точно не может. Я просто свихнулся. Просто переборщил с наркотиками. Ведь так? Так? — Не так, — подняв на сокджиново лицо нежный взгляд, Джун осторожно погладил его по растрепавшимся белоснежным волосам. — Я буду повторять это столько раз, сколько ты попросишь ответить иначе. Для меня ты самый живой в этом месте. Самый тёплый. — Я… — тяжело сглотнув, Джин уставился в стену напортив и покорно позволил Намджуну закончить. — Я ещё не принимал своих таблеток. Не мог бы ты сходить? Только, знаешь, там можно наткнуться на свежий труп. Поперхнувшись от удивления, Намджун вдруг осознал, что здорово вляпался, но пути назад уже нет.