Don't let me fall deeper

Чимин чувствует себя выброшенным на берег одиноким китом, которого никто не способен понять. Он лежит на жёсткой постели лицом вниз, скованный по рукам и ногам, и пытается рассуждать о том, как позволил себе выйти из-под контроля. Когда он слышит за пределами камеры крики и стенания, по его спине бежит холодный пот, а ушные перепонки будто взрываются изнутри. Они везде. Просьбы о помощи везде: сверху, внизу, по бокам и даже внутри. Чимин знает: на них никто не ответит. Он знает, насколько бесполезно слово «помогите». Он проговаривал его охрипшим голосом, наверное, сотни тысяч раз, но никто не пришёл. Никто не спас. И он не смог. Не смог спасти самого себя. Он думал, что может на что-то рассчитывать. Думал, раз пережил издевательства и боль, раз рыдал навзрыд, раз умолял убить себя, может быть счастлив хотя бы на мгновение. Видимо, Пак настолько прогнил, настолько ввалился внутрь самого себя, что и не заметил, как стал с ног до головы покрыт трупными червями, копошащимися внутри чёрной души. Он видит перед собой тепло улыбающегося Юнги и думает, что тоже хочет так же: делать это не сквозь боль и отчаяние, а совершенно искренне. Но теперь… То, что он сделал, то, что ещё собирался, то, что представлял ночами и пропадал в этом днём, дабы не видеть грязный мир вокруг, уже не имеет никакого значения. Чимин потерялся. Он не маленький давно, давно не плачет и зовёт маму, но ему нужна чья-то рука, чтобы чувствовать себя человеком. Пак помешался на тепле, помешался на доброте во взгляде и заботе, которую никогда не получал. Он хотел стать обычным. Хотел забыть о том, насколько разбитый, сломанный и пустой внутри. Насколько впитал в себя чужой гной и сделал из него оружие, способное разрушить всё. Нет, Пак Чимин даже близко не стоял с атомной бомбой, но призрачная пуля, прошедшая сквозь сердца его друга и идола, застряла в нём и плавит каждую кость, каждый орган. Пак Чимин, наверное, умер в четырнадцать, а его место заняла тень, которую можно наблюдать в тёмных переулках над мешками с мусором или телами бездыханных и умоляющих избавить от страданий. Ему казалось, он вколол себе анестезию, казалось, не чувствовал совершенно ничего, обрастая коркой льда, но сейчас, когда перед глазами стоит безжизненный тэхёнов и презирающий взгляд Юнги, он понимает, что стало ещё хуже. Ему не говорили как нужно быть человеком. Его учили, что причинять другим боль нормально. Чимин, тот, что умер в четырнадцать, когда-то спас одну серую кошку с котятами от холодов, а нынешний бы просто размозжил ей череп каблуком ботинка. И в этом его проблема. Он — проблема. Проблема, от которой поспешили избавиться. Чимин, возможно, хотел бы измениться. Хотел бы перестать завидовать, хотел бы больше не поджимать колени к животу, кричать в темноте комнаты и опускать взгляд в пол, когда безразличные глаза с фотографий напоминали, насколько он отвратителен и порочен. Пак должен был понять, что для него, неправильного, нет места среди тех, кто был чище его слёз. Слеп. Наличие глаз, полных ненависти и обиды, не делали его зрячим. Он закрыл их с первым толчком в его тело, а далее следовал на ощупь, не зная, куда идёт, пока не провалился в пропасть. Чимин выстроил свой мир из обломков, возвёл в храме из стекла божественный лик Мин Юнги, приносил ему жертвы и воспевал в молитвах, но кто знал, что место это с самого начала было проклято? Он понял это только сейчас. Только в момент, когда и сам стал похож на чудовище, терзавшее его на протяжении долгих лет, но… Когда у тебя чего-то слишком много, когда валится через край и не видно дальше собственного носа, хочется делиться этим с окружающими тебя людьми, чтобы хоть как-то избавиться от излишек. Хочется бросать это всем под ноги, засовывать в сумки, распихивать по карманам, наблюдая, как подаренные тобой вещи обретают смысл с кем-то другим. Чимин пытался проститься с ничтожностью, разбрасывая её горстями, но в его воображаемом бюро находок уже не осталось места. Он, возможно, сожалеет, возможно, хотел бы всё исправить, но лежать здесь и слушать, слушать, слушать, как кто-то другой переживает абсолютно то же, что и он, заставляет сомневаться. Сквозь мысли и обволакивающую темноту, шипящую из углов, Чимин внезапно слышит другой звук. Он не такой, как остальные. Он не просит, не приказывает, не наполнен болью и печалью, но пугает и заставляет открыть глаза, чтобы столкнуться с чем-то намного страшнее прошлых чиминовых намерений и желаний. Поднимая тяжёлую голову с подушки, Пак пересекается взглядом с молодым мужчиной, облачённым в чёрный приталенный костюм, и почему-то на секунду видит в нём Юнги, но наваждение испаряется дымом, когда он подходит ближе, волоча за собой стул. Скрежет дерева по бетонному полу разливает резкую боль во всём теле, а прозвучавший секундой позже чистый голос словно замораживает насмерть. С кем Чимин находится в одной комнате? Кто это склизкая и хладная тварь, садящаяся напротив его лица? — Я пришёл поговорить с тобой, Пак Чимин, — его слова, словно слизни, ползут по ушной раковине, вызывая стойкое желание вырвать барабанные перепонки. — Пришёл дать тебе выбор. Выбор Чимину не давал ещё никто. У него никогда не спрашивали, чего он хочет, никогда не предлагали что-то другое взамен грязного члена, проталкивающегося в глотку, никогда не хотели знать его мнение по поводу того, хочет ли он вставать на колени или нет. Выбор? А что такое выбор? Передёрнув плечами, Пак попытался скинуть с себя прилипчивый голос, стараясь получше разглядеть его хозяина, но после дозы сильного обезболивающего перед глазами плыло, и комната напоминала мазки краски на холсте, когда-то увиденного по дороге домой меж гор различного мусора. — Я хочу уйти, — проморгавшись, Пак более осознанно посмотрел перед собой, но различил лишь тень. — Хочу домой. Выпустите меня отсюда. — А разве он у тебя есть? — Ли Сонхун, сложив ногу на ногу, взирал на Чимина без интереса, но в его взгляде разливался холодный океан. Он редко когда приходил поговорить со своими шлюхами с глазу на глаз, но ситуация Пака была не похожа на истории всех других. — Разве у тебя есть место, которое можно назвать домом? Всерьёз задумавшись над вопросом, Чимин пытался в полумраке внимательнее разглядеть тёмную фигуру. И ведь правда. Ведь правда похож на Юнги. Не слишком выдающийся ростом, не слишком телосложением и габаритами, но бледен, невероятно красив внешне и опасен внутри. Пак когда-то слышал, что на краю района есть место, которым заправляет дьявольски прекрасный парень, но не думал, что когда-нибудь сможет увидеть его своими глазами. А если бы Мин… Если бы он тоже торговал чьими-то телами, любил бы Чимин его так же, как любит до сих пор? — У меня есть место, в которое я возвращаюсь, — через минуту сипло ответил Чимин, повалившись обратно на подушку, прогоняя больной образ. — Оно не слишком приятное, но ничего другого у меня нет. А разве у кого-то здесь иначе? — Значит, я был прав, — легко прикусив губу, Сонхун скользнул бесстрастным взглядом по чиминову лицу, считывая его эмоции, — искать тебя некому. Это облегчает задачу, Пак Чимин. — Какую задачу? — спрашивает без интереса, в душе уже зная, что ничего хорошего от этого человека ждать не стоит. Он змея. Холодная и расчётливая. — Может, перед тем как задачи мне задавать, снимешь эти проклятые ремни? — показательно подёргав руками, Чимин прикрыл глаза от боли. — Всему своё время, — придвинув стул чуть поближе, вызвав всплеск головной боли, Ли наклонился к чиминову уху и горячо зашептал, а Паку захотелось свернуть ему челюсть, — но сначала я расскажу о сути задачи. Есть некий Пак Чимин, которого привезли ко мне не по собственной воле. У этого Пак Чимина, судя по тому, что он не кричит и не вырывается, нет совершенно никакой воли к свободе, как нет людей, что могли бы его забрать. У него есть койка, которую предоставил я, и есть вещь, подаренная кем-то другим. Пак Чимину нужно решить, останется ли он здесь, смирившись со своей участью, или же уйдёт, но абсолютно мёртвым. Договорив, Сонхун отстранился, явственно ощущая чужое недопонимание и дрожь, и достал из внутреннего кармана пиджака чиминов нож, который вместе с его вещами отдал ему Хосок. Обычно он не задавал никому задачек, ведь все находящиеся в борделе были либо совсем пропащими, готовыми работать за дозу, либо осознавали всю суть происходящего только тогда, когда было уже поздно. Парень перед ним был другим: сильным, красивым, но явно очень глупым, а глупые зачастую умнее всех остальных. Его нужно сломать. Сломать сразу и очень быстро. — Я бы предпочёл послать тебя нахрен и выдавить глаза, но третьего варианта почему-то не было, — едко скалится Чимин, полностью прочищая рассудок. Он знает, чего от него хотят. Он знает, что стоит на кону. — Я так понимаю, ты предлагаешь мне или работать на тебя, что по сути будет не работой, а рабством, или вскрыть себе вены, да? — Всё верно, Пак Чимин, — вставая со стула, Сонхун поправляет костюм и медленно идёт к изножью кровати. — Либо ты будешь существовать здесь, либо умрёшь. Ты красивый юноша, желанный и очень ценный кадр. Я могу заработать на тебе много денег и сделать так, чтобы ты всегда был сыт, в тепле и под кайфом, а могу дать в руки билет на выход. Тебе решать, что выбрать, но время ограничено. Один час. Через час я приду снова. Расстёгивая ремни, Сонхун не боится, что Чимин бросится на него, ведь парень явно под впечатлением, а Пак и не собирается, потирая запястья. Он осторожно поднимается, когда Ли отходит чуть в сторону, садится на кровать, терпя боль в заднице, закутывается в простынь, поднимает голову и смотрит змее в глаза, понимая, что перед ним всего лишь безжизненная кукла. Всего лишь чья-то марионетка. Всего лишь тень от прошлого себя. Ему тоже давали выбор. Он тоже решал, будет ли управлять чужими жизнями или канет во тьму, но и это не делает его в глазах Пака кем-то другим. Он точно такой же, как и все остальные. Точно такой же грязный, гнилой и готовый на всё, лишь бы оставаться на плаву. Жалкий. Мистер «Выбор» не произносит больше ни слова, а Чимин не хочет ничего добавлять сверху, чувствуя жуткую слабость. Протягивая ему нож, Сонхун вскользь касается мягких ярко-розовых волос словно в насмешку и разворачивается в сторону двери, оставляя за собой шлейф терпких духов и призрачный поводок из стальных нитей. Паку не по себе. Он смотрит на рукоятку, смотрит на закрывающуюся за парнем дверь, смотрит на бледного призрака, мелькнувшего на секунду перед тем, как щёлкнул замок, а после смотрит в окно, пытаясь разглядеть во тьме хоть что-нибудь. Он заперт сейчас, как в клетке, но кажется, будто был заточён в ней уже очень давно. Есть ли смысл делать какой-то выбор, когда больше ничего не осталось? Есть ли смысл куда-то уходить или бежать? У Пака, действительно, нет больше никого. Юнги дал понять, что всё кончено: кончены надежды, мечты и больная любовь. У него был смысл, был путь, по которому Чимин хотел пройти, пытаясь заполучить желаемое, и это двигало его вперёд. Сейчас же путь разрушен. Сейчас Пак стоит посреди бетонной крошки и смотрит, как его мир разваливается на части в первоначальное состояние и исчезает в огромной пасти-дыре. Он не нужен никому. Его никто не ждёт. Его никто и никогда не полюбит. Если он уйдёт отсюда, что будет делать? Пойдёт к Мину? Попросит у него прощения? Снова будет умолять себя трахнуть? Он, конечно, потерял всякую гордость, но наконец очнулся от долгого сна. Умереть было бы неплохо. Неплохо было бы сделать большой глубокий надрез и наблюдать, как течёт кровь, вытекает жизнь. Совсем неплохо сдаться до самого конца, ведь бороться за то самое яркое счастье и широкую улыбку больше не представляется возможным. Думал ли Чимин о смерти раньше? Да. Он думал об этом каждый грёбаный раз, когда смердящий мочой член отчима ударялся по его губам, но что-то вечно мешало сделать всё правильно. Может, он боялся. Может, хотел жить сильнее, чем кто-либо другой. Существование в Дыре делало из людей монстров, лишало их спокойствия и рассудка, но самоубийство по его мнению не являлось выходом из Ада. Выходом являлись наркотики, убийства и секс. Чимин может получить два из трёх пунктов. Он может продолжать трахаться, видя на месте рандомного лица лицо Мин Юнги, может закидываться кислотой или ширяться героином, в галлюцинациях отсасывая его член, может больше не истекать ядом при виде Тэхёна и полностью забыться. Находиться в борделе не самый худший для него вариант развития событий, но Пак знает, что сойдёт здесь с ума и превратится в одного из тех, кто сейчас истошно кричит где-то поблизости, умоляя отрезать ему руки. Он может быть зарезан кем-то из клиентов, может быть жестоко изнасилован и искалечен, ведь здесь вряд ли есть какие-то правила, может быть заперт за своенравие. Ничего. Если подумать, ему не подходит ни один из предложенных вариантов. Третий намного лучше. Шумно выдохнув, Чимин щёлкает кнопку на ручке ножа и долго смотрит на блестящее в лунном свете лезвие, зная, сколько крови впитала в себя гладкая сталь. Этот подарок, этот талисман, вложенный в руки «Богом», не должен забрать его жизнь. Он предназначен для других: для тех, кто хочет пользоваться им, не спрашивая разрешения. И Пак снова применит его по прямому назначению, а после, наверное, пойдёт к Юнги и убьёт его, чтобы больше не чувствовать себя отбросом, не способным добиться отчаянно желанного. Откидываясь на матрас, Пак прикрывает глаза и чувствует, как внутри разливается тепло от одной только мысли, что он снова ощутит горячую кровь на руках. Ему, возможно, нравится это: видеть, как чьи-то глаза затухают, а может быть, он пытается врать самому себе, чтобы снова не превращаться в маленького рыдающего мальчишку. Ему жутко хочется уснуть и проснуться к концу мира, но возбуждение, охватывающее огнём низ живота, не даёт выкинуть из головы последние мысли. Он ублюдок. Извращенец. Грязь. Он жутко хочет вонзить тому парню нож в живот, провернуть большую дыру и трахнуть его внутренности. И пусть это не Юнги, но что-то точь-в-точь в нём всё же есть: он так же рушит чужие жизни своими словами и действиями. Приходит Сонхун через обещанный час: минута в минуту. Звенят ключи, со скрипом отворяется дверь, терпкий запах духов разбавляет привкус едкой хлорки. Он проходит в палату почти беззвучно, а Чимин лениво открывает глаза, поднимается и принимает сидячее положение, с любопытством разглядывая тело, что совсем скоро станет отдушиной, бездыханной игрушкой. Отсутствие охраны здорово поднимает мотивацию, а хлипкость, по сравнению с которой Чимин просто Аполлон, даёт несколько очков вперёд. Эта кукла, думается ему, не так страшна, как о ней говорят другие. — Что ты решил, Пак Чимин? — спрашивает ровным бесцветным голосом, смотря на новую шлюху с тенью лёгкой улыбки, привалившись к противоположной от кровати стене. — Я решил умереть, — надломленно, склонив голову и опустив плечи. Стоит усыпить бдительность куклы, прежде чем переходить к радикальным действиям. — Обслуживать грязных ублюдков никогда не входило в мои планы на жизнь, да и сидеть в палате бывшей психушки тоже. Лучше всё закончить, чем через год или даже меньше загнуться от букета венерических или ещё какого дерьма. Только… — Только? — Сонхун не заинтересован в хреновой актёрской игре, но наблюдать за Паком забавно. — Я не собираюсь исполнять твоё последнее желание. — Но убить-то ты меня можешь? — рычит с вызовом, тряхнув волосами. Он довольно убедителен, когда нужно кого-то облапошить, а потому у парня напротив нет никаких шансов. Он так считает. — Просто возьми нож и перережь мне глотку. Сам я не смогу. Отстранённо смотря на Чимина, Сонхун меняется во взгляде. Он не идиот, не слабоумный и уж точно не собирается покупаться на очередные лживые слова прожжённой шлюхи. Глаза Пак Чимина нездорово блестят, и в этом блеске угадывается жажда убийства, а Ли не может игнорировать подобные вещи. Словно подчиняясь, он медленно идёт к кровати и старается держать себя в руках, дабы не разрушить столь сладостный момент. Он улыбается без улыбки, встаёт в нескольких сантиметрах от мощных коленей и протягивает изящную ладонь за ножом, но прекрасно знает, что умирать Чимин не хочет. Он видел многое, многих сломал и сделал своими рабами, не имеющими мнения, а потому готов дать Паку поверить в себя напоследок, чтобы после было намного интереснее растерзать, перешить и поставить на витрину. — Хотя, знаешь, режь сюда, — привставая, закусив губу от боли, Пак показывает на правый бок куклы пальцем и протягивает оружие лезвием вперёд, — только старайся убить сразу, а не отдать потом, истекающего кровью, какому-нибудь извращенцу. — Договорились, солнышко, — ласково мурлычет он и широко пугающе улыбается, а Чимин совсем не понимает, что происходит, но времени медлить у него нет. Резко поднимаясь во весь рост, Пак замахивается локтём и хочет сломать ублюдку нос, а второй рукой покрепче перехватывает нож, направляя лезвие строго туда, куда и указал, но… Происходит что-то странное, и Чимин оказывается резко повален на кровать, а оружие, секундой до этого готовое вспороть чужую плоть, прижимается лезвием к его горлу. Страх, оставленный в квартире Мин Юнги, возвращается снова, выливаясь в отчаянный рык, и он дёргается вперёд из последних сил, пытаясь скинуть с себя довольно лёгкое тело, но все попытки оказываются тщетны: колено хозяина борделя давит ему на грудь и словно впечатывает намертво, а холодная сталь оставляет поверхностный красный след, вызывая приступ паники. Парень давит сильнее, заслушиваясь жалобным скулёжом, и смотрит на Пака абсолютно безумным взглядом, хватая его за подбородок и наклоняясь ниже. — Ты сдохнешь здесь, Чимин-ни, — Сонджун, до этого наблюдающий за своей второй личностью со стороны, появляется неожиданно и как всегда эффектно, ведь они с Сонхуном совершенно разные. Сжимая подбородок двумя пальцами, впечатывая ногти в кожу, он звонко шепчет в пухлые чиминовы губы, не разрывая зрительного контакта: — Я сгною тебя здесь, как последнюю псину. Ты будешь умолять дать тебе умереть, спасти, но я буду продавать твоё классное тело снова и снова. Ты будешь страдать, кричать от боли, пускать слюни, блевать и срать под себя, а я буду получать за тебя деньги и замечательно жить, наблюдая, как медленно распадается на куски твоя плоть. Мне будет весело, очень весело самому трахать тебя во всевозможных позах, а ты, шлюха, всё равно будешь стонать, извиваться и глотать сперму, ведь подобные тебе понимают только язык насилия. Я прав, да? Я охуеть как прав, Пак Чимин. — К-кто ты? — хрипит отчаянно, заворожённо смотря в глубину чёрных улыбающихся глаз. Этот человек не тот, с кем он говорил час назад. Это Дьявол. Дьявол в человеческом обличие. — Я? — переспрашивает внезапно невинно, проводя большим пальцем по нижней чиминовой губе, резко опуская колено в его пах, чувствуя под простынёй крепкий стояк, ведь он никогда не ошибался. — Я — хозяин «Хельхейма» Ли Сонджун. А ещё, знаешь, товар следует опробовать перед тем, как давать другим, — ядовито улыбнувшись, он дёргает голову Пака на себя и запускает язык в его рот.

***

— Ты убил кого-то? — удивлённый, Намджун держит Джина за тонкие запястья и смотрит в его тёмные глаза, совсем не веря, что этот парень может причинить вред кому-то, кроме себя. Впрочем, если дело касалось его жизни, осуждать Джун не будет, да и не имеет на это никакого права: он ему не принадлежит. — Я принимал клиента, но он… — запнувшись, Сокджин опустил взгляд на голые колени и убедился по звенящей тишине, что Намджун не собирается выгнать его вон. — Он зачем-то сделал эти отвратительные стигмы и начал молиться, а я сбросил его с себя и убежал. Когда он падал, был слышен хруст, так что… — Ебучие сектанты, — выдохнув, злобно выругался Джун и резко встал с пола, направившись к шкафу. Джин лишь непонимающе смотрел в его спину и нервно сглатывал, подавляя тремор. — Своих им людей не хватает, что ли? Какого хрена они позарились на других? Он знает, насколько безумна Дыра, но до сих пор не может понять, как можно калечить кого-то только ради собственного удовольствия. И ладно, если бы это были обычные мелкие бандиты, но приверженцы единственной на районе церкви довольно давно погрязли в насилии с головой, проповедуя его другим. Такое нельзя оставлять без внимания. Особенно сейчас, когда Сокджин обратился к нему за помощью и выглядит слишком беспомощным, сжимая чуть кривоватыми пальцами край собственной рубашки и мелко дрожа. И хоть Намджун не такой сильный, как Юнги, пускай он добродушный и понимающий для всех хён, он постарается сделать всё правильно. — Я не знаю, почему он сделал это со мной, — подняв руки перед собой, Сокджин разглядывает проступающую под бинтами красноту. Кровь ещё течёт. Кровь ещё циркулирует по его сосудам и венам. Кровь ещё бережёт в нём давно потерянную жизнь и тепло. Это пугает, но отрезвляет одновременно. Кто он? Кто он сейчас? Почему ему так больно смотреть на спину излишне заботящегося о нём соседа? — Обычно он просто трахал меня и уходил, приплачивая к оговорённой сумме ещё немного. Я не хотел его убивать, но… Не знаю, что теперь делать, — голос его звонкий дрожит, кадык пляшет на широкой шее. Он откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза, позволяя миру снова играть с ним в жестокие игры, в которых победитель всегда кто-то другой, ведь Джин просто пустая оболочка. — Разберёмся, но сначала таблетки, — накидывая на плечи лёгкую ветровку, Джун подходит к комоду, достаёт одну из дорогих сердцу пластинок с успокаивающей музыкой, дарящей чувство безопасности, и включает виниловый проигрыватель, регулируя громкость. Лёгкие джазовые мотивы заполняют небольшую комнату, а Сокджин, на которого Джун смотрит украдкой, испускает долгий усталый вздох и расправляет напряжённые широкие плечи. Обуваясь, Намджун думает, что, наверное, так и должно быть. Когда он только-только попал в Дыру, ему казалось, что каждый, брошенный здесь на произвол судьбы, всегда выступал сам за себя, а доброта, которой хватало в его сердце на всех, должна быть под запретом и самым страшным преступлением, но как же он ошибался. Он всегда ошибался. Сначала, когда захотел большего в своей светлой квартире в Сеуле, после здесь, боясь открыться хоть кому-нибудь, ведь ему могли всадить в спину нож, но люди, с которыми он живёт через стену, стали ему практически необходимой семьёй, а близкие всегда помогают друг другу вне зависимости от тяжести ситуации. Он взял что-то от Юнги и что-то от Тэ, и так же многое отдал, беспокоясь за их безопасность. Намджун не слабак совсем и уж точно не боится замарать руки, если дело касается кого-то из них, но сейчас в семью негласным образом добавился ещё один человек, забота о котором приносит моральное удовлетворение. Сокджин иногда похож на большого ребёнка, оставленного в толпе посреди цирка уродов, но Джун не собирается становиться ему мамочкой, однако всеми силами хочет защитить от всего и обнять. Крепко очень, чувственно, чтобы сказать нечто важное не словами, но действиями и горящим костром в глазах. Спускаясь на этаж ниже, Ким следует по кровавым следам и бесшумно открывает дверь сокджиновой квартиры, тенью втекая внутрь: привычка. Оглядываясь по сторонам, он замечает грузное тело мужчины около прикроватной тумбы и подходит ближе, прикладывая два пальца к его шее, убеждаясь, что он больше никогда не встанет, на что и так намекала разлившаяся багровая лужа под его головой. Понимая, что это случайность, и Джин точно ни в чём не виноват, Джун находит в шкафу с одеждой старую пожелтевшую простыню и накидывает на тело сверху, решив подумать о нём чуть позже. Обогнув его по правому боку, Намджун открывает верхний ящик тумбы и закусывает губу, видя кучу маленьких пустых пакетиков, бутыльков и чеков, зная, что посреди всего этого есть и полные. Пытаясь не брезговать, ведь он всегда был против наркотиков и раньше наркоманов стороной обходил, Ким после минутного разгребания мусора всё же нашёл нужные нейролептики, которые очень трудно достать в Дыре. Будь иначе, Намджун, возможно, попытался бы избавить Джина от зависимости и болезни, ведь в противном случае он может сойти с ума до конца раньше, чем сгниют его руки. В этом самая главная проблема их района. Если бы возможно было без проблем купить в аптеке андидепрессанты, если бы хоть один психотерапевт осмелился приехать сюда для работы с пропащими, если бы та самая клиника не была превращена в бордель, а действовала по прямому назначению, получилось бы предотвратить многие преступления и сократить уровень наркомании, но правительство всё это не волнует. Они хотят утопить Дыру в собственном дерьме. Хотят заставить страдать, убивать друг друга и умирать от передозировок, ведь все жители района для них всего лишь мусор, отбросы. Их не волнует, что дети, рождённые здесь, не имеют никаких грехов. Их не волнует, что они не заслуживают того, что имеют. Не волнует, что они не виноваты в преступлениях своих родителей. Такие, как Джин, Юнги или Тэхён, кому не посчастливилось появиться на свет в Дыре, вынуждены отдавать долги за других, будучи для всего остального мира никем. Просто преступники. Просто выродки отбросов, потерявших свою человечность. Просто прогнившие и смердящие, раздаривающие свой гной тем, кому слишком скучно живётся за пределами их клетки, ведь основной поставщик наркотиков и женского тела во все остальные уголки Кореи именно они. Иногда Намджун думает, что стал частью заговора. Иногда он хочет нарушить своё обещание и выбраться отсюда, уехав за границу, дабы больше никогда не видеть всего этого дерьма, но пока он нужен здесь, пока в него верят друзья, и есть человек, которого всеми силами хочется вытащить на поверхность из холодной воды, Ким готов мириться со многим. Он даже готов простить предательство, оставшееся в прошлом, но точно никогда не простит тех, кто тянет свои грязные руки к близким для него людям, пусть и не такой, как остальные. Он не рождался здесь, никого не убивал и никогда не хотел быть плохим, но оказался в дураках, думая, что дражайшие, не желающие оказаться в Аду, будут намного благороднее, боясь потерять всё. Выходя, Намджун прикрывает за собой дверь и поднимается в квартиру, вертя в руках небольшой оранжевый бутылёк. Нейролептики, конечно, тоже вызывают зависимость, кое-какие очень пагубно действуют на организм и приносят бессонницу, но лучше так, чем героин. Лучше пичкать Сокджина таблетками, купируя его тревогу и галлюциногенный бред, чем находить с пеной у рта и в собственной рвоте. Жаль только, что он не привык жить иначе. Жаль, что он быстрее откажется от чужой помощи и решит всё сам радикальным путём, чем послушает заботящихся о нём людей. Узнав его историю, Джун до конца осознал, почему он именно такой, пережил что-то вместе с ним и понял, насколько Джин хрупкий внутри, и насколько хреново обошлась с ним Дыра. Теперь у Сокджина есть он. Теперь всё будет хорошо. — Держи, — находя Джина около проигрывателя, внимательно разглядывающего коллекцию пластинок, вытащенных из квартиры одного не слишком заботящегося о таких вещах ублюдка, Намджун осторожно положил руку на его плечо и развернул к себе, находя в усталых глазах отголосок до сих пор не прошедшей паники. По нему видно, да и по столу в квартире тоже, что он недавно игрался с кокаином, но эффект, видимо, давно прошёл. — Он правда мёртв? — откупоривая бутылёк, Сокджин глотает две таблетки сразу же, не запивая и морщась от горькости, но скоро придёт умиротворение и покой. Скоро он сможет забыть о своей гниющей туше и отбросить все проблемы на второй план. — И спасибо, Намджун. Спасибо, что помог. — Правда, — кивая головой, он придвигается ближе и тянется за сокджинову спину; Джин неосознанно подаётся вперёд, сталкиваясь с Намджуном лбами, — но это не проблема, — чуть улыбается и выглядит крайне убедительно. Выключая музыку, ставшую инородной, Джун идёт в кухню и приносит из холодильника две банки пива, протягивая одну Джину. Он садится на диван, ставит её рядом с собой и копается в карманах в поисках пачки сигарет. Найдя, щёлкает зажигалкой и глубоко затягивается, надолго задерживая дым внутри. Выдыхая, Намджун смотрит на присевшего рядом Сокджина и понимает, что даже в сером тумане, даже под кайфом, даже в истерике и ужасе он невероятно, просто безумно красив в своём несовершенстве и страхе. Он, возможно, мог бы стать моделью, возможно, актёром или певцом, но вынужден продавать тело и гнить изнутри за попытку забыться. У него закатаны рукава по локти, а на сгибах, как он видел вчера, чернеют следы от уколов. С таким не выживают. С таким не доживают даже до тридцати. Что Намджун должен сделать, чтобы спасти его? Как он должен поступить, чтобы забрать себе хотя бы половину его боли? Повернуть время вспять, к сожалению, он не может. — Я сейчас уйду минут на пятнадцать, а ты подожди меня здесь, ладно? — открывая пиво, он делает большой глоток и попутно затягивается, пытаясь немного расчистить мысли. — Оставлять труп в квартире идея хреновая, так что мы закопаем его где-нибудь ближе к заброшкам и забудем об этом. — Мы? — Джин вертит банку в руках и непонимающе переспрашивает, совсем не желая перекладывать свои проблемы на других. Он бы и сам справился, немного придя в себя, ведь трупы — по его части. — Намджун, я благодарен тебе, но не хочу, чтобы у тебя были лишние неприятности. Его, наверное, будут искать или что-то вроде того. Мне уже не привыкать быть использованным, но с тобой они могут сделать что-то похуже, чем просто заставить обслужить нескольких сектантов. — Не думаю, что его будут искать, — отбросив лишнее, Джун концентрируется только на том, что имеет здесь и сейчас. — Я не знаю точно, как там у них всё устроено, но обычно сектанты сидят в загоне и используют только своих свиней, грубо говоря. Никто, наверное, не знает, что он ходил именно к тебе, так что всё в порядке. Со своими руками ты вряд ли сможешь с ним управиться, так что позволь мне помочь. — Мне нечем тебе заплатить, кроме своего тела, — пододвигаясь ближе, Джин осторожно касается пальцами намджуновой щеки и хочет его поцеловать, облизнув губы, но Джун резко кидает сигарету в пиво и отстраняет его от себя за плечи, рассержено смотря в глаза. Ему не нужно так. Он не собирается трахать его только потому, что Сокджин хочет расплатиться. Это неправильно. Только не так. Только не так, как с остальными. — Не смей считать себя товаром, твою мать, — злится и чуть ли не рычит, хватая Джина за грудки и легко встряхивая. — Ты в первую очередь человек. Пускай занимаешься тем, что умеешь лучше всего, пускай получаешь за это средства к существованию, но не смей, никогда, блядь, не смей равнять себя с вещью. Ты меня понимаешь? Понимаешь, что я хочу до тебя донести? Ты не мёртвый, ты не секс-кукла, и уж тем более не заслуживаешь того, чтобы быть разменной монетой. Никогда, больше никогда не предлагай мне себя подобным образом, даже если я сам попрошу, усёк? — Прости, — опустив взгляд, Сокджину впервые в жизни стало невероятно стыдно и приятно одновременно. Он ведь правда не умеет. Правда не может дать ему что-то другое, заплатить как-то иначе, но этот отказ… Почему-то Джину становится теплее в груди. Почему-то розовеют щёки, и он чувствует себя настолько странно, что не может в это поверить. Впервые кто-то отказывается от его тела. Впервые кто-то говорит ему, что он не товар, а человек. Впервые кто-то заботится о нём просто потому, что он Ким Сокджин, а не красивая безделушка. — Я не хотел тебя обидеть, просто… — Ничего не говори, — отпустив сокджинову рубашку, Намджун встаёт с дивана и идёт к комоду, доставая с полки небольшой моток проволоки и отвёртку. — Я тут неподалёку видел брошенный пикап, хозяин которого, судя по всему, больше им никогда не воспользуется, так что им воспользуемся мы. Надень что-нибудь из моих шмоток, возьми лопату из кладовки и жди меня около своей двери. — Понял, — кивнув, Сокджин проводил взглядом намджунову спину и собрался сделать так, как ему было велено. Всё-таки этот простодушный на вид, но очень сильный внутри парень способен залатать все джиновы дыры, снова сделав из него человека, но… нужно ли ему это? Стоит ли что-то менять, когда надежды на лучшую жизнь всё равно нет? Выстраданная зона комфорта всегда была для него намного привычнее, чем чужая забота и те крепкие тёплые объятья каждое утро, заставляющие ощущать себя живущим, а не существующим, когда это совершенно не так. Намджун, резво спускаясь по лестнице впотьмах, сворачивает за угол дома и чуть ли не вскрикивает, обнаруживая лежащий в подворотне труп. Это не то, чем можно его удивить, но загруженный мозг обработал поступающую информацию по-своему, почему-то нарисовав вместо лица неизвестного сокджиновы черты. Чертыхнувшись, он обошёл бездыханного, зная, что его и так в ближайшее время кто-нибудь подберёт и бросит в костёр, и поплёлся в сторону заводского здания, облюбованного местными торчками, где иногда можно было обнаружить и Джина. Земля после дождя отвратительно хлюпала под ногами, запах разложения неприятно щекотал нос, а холодный ветер, дующий в лицо, приносил с собой отголоски старых воспоминаний. Тряхнув головой, Джун минул наполовину обвалившееся здание, по дороге запнувшись о взявшийся из ниоткуда кирпич, поднял голову к небу и окинул взглядом высокий бетонный забор, за которым скрывалась мрачная промышленная громадина, напоминая Намджуну старые постапокалиптические фильмы, которые он любил смотреть, пожёвывая попкорн. Ему нравилась сама идея, нравились мысли, как будет выглядеть земля через -цать лет, если человечество внезапно не сможет управлять всем, когда-либо построенным своими руками. В мечтах он иногда переносился в разрушенные города, находил группы выживших и обучал их чему-то важному, но сейчас, когда все его фантазии практически притворились в жизнь, ему хочется лишь одного: знать, что он не умрёт завтра от руки очередного сумасшедшего. Весь его мир теперь грёбаный постапокалипсис, да и сам он наполовину сломанный пережиток прошлого. Добравшись до чёрного пыльного Ford F150 King Ranch, который только чудом ещё не угнали до него, Намджун достал проволоку, загнул конец крючком, вставил отвёртку в дверь и с лёгкостью подцепил ручку, открыв замок. Он хорош в этом. Он хорош во всём, что касается взлома, и это, на самом деле, единственная причина, по которой он здесь. Нет, он не грабил банки, не взламывал Пентагон и уж точно не крал трусики соседки, но наивно пытался восстановить равновесие в мире, за что и поплатился, попав в Дыру. Забравшись в кабину пикапа, Джун первым делом осмотрел бардачок и козырьки в поисках ключа, и не ошибся, сорвав джекпот. Заведя движок, Джун выехал из грязи с трудом и по узкому переулку вывернул к дому, припарковавшись у подъезда. Идея тащить явно тяжёлый труп с девятого этажа ему не очень нравилась, как и то, что придётся от него избавляться, но чего только не сделаешь ради других, когда им абсолютно точно нужна помощь? Рвение помогать, думается ему, никогда не было его самым лучшим качеством, да и зачастую люди смотрели на него, как на сумасшедшего, а в Дыре подобное вообще считается моветоном. Каждый сам за себя, а кто не за себя, тот потерял личность из-за работы на других. Намджун знает, насколько грустно быть безликим, а потому совершенно не собирается прогибаться под чужие правила, пока они не приставлены ножом к горлу. Да и даже при случае он лучше сдохнет, чем станет похожим на других. Этому научил его Тэхён: научил всегда быть самим собой. Поднявшись, Намджун увидел Джина, привалившегося спиной к своей двери, и кивнул ему, дождавшись, пока он пройдёт внутрь. Сокджин успокоился не до конца: его всё ещё потряхивало, и труп, лежащий под простынёй, заставил попятиться назад, уткнувшись в стоящего сзади Джуна. Положив ладонь на его плечо, Намджун чуть сжал пальцы и позволил себе небольшую слабость, полуобняв парня одной рукой за тонкую талию, шумно выдохнув в шею. Почувствовав чужие мурашки кожей, вдохнув запах травяного шампуня с высветленных волос, он прикрыл глаза и простоял так ещё несколько секунд, прежде чем понял, что Сокджин накрыл его ладонь своей, придвинувшись чуть ближе. Невинное действие, похожее на попытку спрятаться, но такое необходимое для двоих слишком ненавидящих себя людей. — Я не хочу, чтобы ты жил вот так, — зарывшись носом в желтоватую макушку, Намджун прошептал очень тихо, но слова его неуслышанными не остались. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности, чтобы улыбался чаще, ведь тебя так идёт. Чтобы больше времени проводил с нами, теми, кому ты небезразличен, а ещё чтобы перестал думать о себе, как о мёртвом. Знаешь, обнимая тебя, я чувствую, как ты дышишь, чувствую, как бьётся твоё сердце, как ты озадачен и не собираешься принимать мои слова всерьёз, что делает тебя настоящим. Делает живым. Я знаю, ты привык к боли. Привык видеть трупы наяву и по ночам, но я хочу сгладить углы. Хочу, чтобы ты попытался быть со мной. Это эгоистично, но ты нужен мне, и отпускать тебя я не хочу никогда, будь ты хоть последней продажной шлюхой. Ты позволишь мне… Позволишь попытаться всё исправить? — Если ты этого хочешь, — растерянный, он громко сглатывает и не может сказать ничего, кроме. Ему ещё не говорили такого, его ещё не обнимали так нежно. Страшно. Намджуновы слова вызывают слепой животный страх. — Не знаю, зачем я тебе, но… — Давай продолжим чуть позже, — смущённый собственными действиями, Джун опускает руки и выворачивает из-за сокджиновой спины, боясь показать свою слабость. Такой идиот. Такой жалкий, пытающийся вышибить один клин другим, — а пока уберём этого ублюдка из твоей квартиры. Намджун длинноногий, худой, с тонкими запястьями и вовсе не сильный, поэтому спуск стакилограммового тела по крутой лестнице для него практически непосильная потная задача: кряхтя и ругаясь, он отвергает сокджинову помощь, ведь его раны до сих пор кровоточат и наверняка очень болят. Психанув на четвёртом этаже, когда труп чуть не сбил его с ног, Джун теряет человечность, пинает его вниз и делает так до первого этажа, наплевав на грохот и мазки крови, оставленные на бетоне, ведь хуже всё равно не станет. Они, конечно, не единственные жильцы, но те зачастую редко куда-то выходит и вовсе не интересуются тем, что происходит снаружи, да и кому вообще надо наживать себе неприятности. Затащив тело в кузов пикапа, чуть не надорвав спину, Джун утирает пот рукавом ветровки и глупо криво улыбается, ловя на себе озадаченный его поведением сокджинов взгляд. Да, он неуклюжий. Да, ему свойственно крушить и разрушать, но сейчас у него есть железное оправдание: раньше он ещё никогда не таскал трупы. Говорить об этом не хочется, и он просто помогает Джину забраться в салон прежде, чем сесть самому. Сокджину от этого странно, но неожиданно приятно и кажется, будто всё хорошо. Будто он час назад не истерил и считал себя сумасшедшим, но просто немного устал, а сейчас может отдохнуть с внезапно ставшим слишком близким человеком. Заслуживает ли он этого? Может ли он воспользоваться предложением Намджуна? Попробовать, быть может, стоило, но он точно не достоин этого надёжного парня, готового пожертвовать собственным спокойствием ради кого-то, вроде него. Решив поехать к заброшенному недострою, где обычно собираются подростки, дабы хоть чем-то себя занять, Намджун искоса поглядывает на расслабленного Джина и думает, что такая картина ему нравится, исключая, конечно, труп в кузове. Он бы хотел путешествовать. Хотел бы, наебав судьбу, забрать Сокджина и увезти куда-нибудь подальше, определить в клинику, вылечить, заштопать дыры в душе нитками из заботы и нежности, и попытаться быть счастливыми, но кто ему позволит? У него нет на это никаких средств, а если он попробует стащить деньги у крупных криминальных деятелей, его по почерку найдут и расстреляют на месте, ведь Джун чуть ли не единственный в Дыре, профессионально занимающийся взломом. Когда-то, он слышал, из Дыры пытались сделать элитный район для зажиточно живущих ублюдков, на что намекали многочисленные особняки и полуразвалившиеся офисные здания, выглядящие когда-то крайне богато, но что-то пошло не так, и огромный кусок земли полностью достался государству, решившему сделать из него резервацию для неугодных им людей. Недостроенные высотки, пугающие в темноте пустыми глазницами окон и проржавевшими балками, готовыми вот-вот упасть на землю, возвышались по всему периметру, когда как жилых домов было не так чтобы много. По самым грубым подсчётам, на районе жило около десяти тысяч человек, что делало его маленьким городком, полностью состоящим из гетто. Около двадцати процентов были разбросаны по борделям, ещё столько же прислуживало различным бандам, а остальные шестьдесят либо не высовывались из своих квартир, либо спивались и скалывались, умирая никем не замеченными. Сначала Дыра была похожа на одну большую тюрьму, но после некоторых собраний, устраиваемых более адекватными преступниками и представителями закона, было решено жить так, как должно. В район наладили поставки товаров, открыли закрытые до этого магазины и офисы, снабдили больницу и согнали в полицейский участок самых отчаянных, не боявшихся соседствовать с убийцами и насильниками. Через какое-то время, когда ситуация полностью нормализовалась, правительство приняло участие в трудоустройстве практически всех жителей, выделив для этого немалую сумму, сделав из заведомо пропащего более или менее пригодное для существования место, в последствие ставшее приютом для всех, кто хоть немного отличался от остальных: утопия и антиутопия в чистом виде. Выгрузив тело около глубокой ямы, раскопанной под подвал, которую уже давно наполовину затопило, и края обрушились вниз, Намджун достал из кузова лопату и прежде, чем столкнуть труп в мусор и глину, проверил карманы, забрав бумажник и свёрнутый в несколько слоёв листок. Закончив, он всучил инструмент немного заторможенному от нейролептиков Джину и мысленно извинился перед самим собой, ведь когда-то он пообещал себе не иметь никаких причастностей к смерти. Живи он в Сеуле, его бы обвинили в пособничестве при сокрытии трупа, но он и так уже приговорён к пожизненному заключению, так что моральную составляющую вопроса стоило затолкать подальше в чью-нибудь задницу. — Ты уверен, что всё нормально? — Сокджин, подойдя к Намджуну ближе, присел на корточки и посмотрел в его чуть подёрнутые туманом глаза. — Дальше я могу сам. — Просто постой в сторонке, — поднявшись с колен, Джун ухватился за ноги трупа и втянул носом прохладный зловонный воздух, так и намекающий на то, что он не единственный такой умник, решивший избавиться здесь от проблем. — Я делаю это не потому, что ты не сможешь. Дотащив мертвеца до края, он отошёл чуть дальше и развернул труп боком, пинком отправляя его в полёт. Не слишком гуманно, довольно жестоко, но единственное, к чему Намджун питал особую ненависть, были именно сектанты. Когда он только начинал обучаться хакерству, устав верстать бесполезные сайты, ему под руку попалась почта одного известного в Корее проповедника, собирающего на свои службы огромное количество не слишком сильных духом людей. То, что Джун прочитал, то, что увидел в прикреплённых файлах… Он вряд ли когда-нибудь об этом забудет. Мошенничество, коррупция, насилие, педофилия, продажа людей в рабство — далеко не единственное, чем занимался этот человек, которого Ким без зазрения совести сдал ФБР. Возможно, он сейчас здесь, а возможно, его убили, что было бы наилучшим вариантом развития событий для этой скользкой мрази. Взяв из рук Сокджина лопату, Намджун скинул немного земли и глины на тело, скрывая его от посторонних глаз, и с облегчением вздохнул, когда белая простыня полностью исчезла из вида. Он бы, конечно, мог просто оставить этого мужчину на обочине, мог кинуть его в мусор или в любой другой открытый подвал, но лучше перестраховаться, ведь кто знает, кем он являлся в своей секте. Хлопнув стоящего у края Джина по плечу, подхватив его за локоть, дабы он ненароком не упал, Джун приметил, как несуразно сидит на нём его куртка и широко улыбнулся, обнажая милейшие ямочки. Улыбнувшись в ответ, Сокджин потыкал кривым пальцем в каждую, и этот момент показался им двоим настолько глупым, что они громко рассмеялись, через пару секунд привалившись к кузову пикапа. Действительно, забавно. Они вовсе не Бонни и Клайд, а скорее слишком неумелый косплей: Намджун, уставший сидеть в кабинете большой корпорации и возжелавший провести собственную революцию, перевернув мир с ног на голову, и Джин, точно не умеющий стрелять, зато ему отлично подошла бы роль искусного обольстителя. — Ебучие, мать их, сектанты, — отсмеявшись, Намджун достал из кармана пальто пачку сигарет, в которой на крайний случай всегда лежал качественный косяк, и закурил сразу две, протягивая одну Сокджину. — Никогда не любил этих ребят, так что, знаешь, мне даже стало как-то спокойнее на душе, что ли. Это странно, ведь я никогда не думал об убийстве, как о достижении каких-то целей, но с удовольствием расстрелял бы сотни подобных мразей. Они хуже мелких преступных группировок, гордо называющих себя мафией, кося под Якудза. Хуже всех хозяев борделей и игорных клубов. Отвратительные люди с промытыми мозгами и без собственной воли. — Когда-то меня приютила церковь «Тэян», — задумчиво, выпуская кольца дыма, вспоминает Сокджин. — Они нашли меня с передозом где-то в притоне и откачали, но я быстро оттуда свалил, как только оклемался. С виду и не скажешь, что плохие люди. — Брось, — выплёвывает пренебрежительно Джун и бросает сигарету на землю, туша окурок подошвой кеда. — Лучше давай уедем отсюда. Садясь за руль, Намджун ждёт Джина и выезжает со стройки, держа курс на облюбованный им небольшой пустырь, в который мало кто суётся по причине тотального запустения и возможных трупов, но там, на самом деле, несколько чище, чем на улицах района. Пока он едет, Сокджин не сводит с его рук взгляда и думает, что они очень красивы и изящны. Думает, что эти руки не должны таскать трупы, возиться с лопатой и уж точно не предназначены для его осквернённого тела. Он для него слишком святой. Он словно светится весь, словно благословлён самим Богом, но в этом месте теряет свою чистоту и крылья, окрашивая душу в чёрный. Джину бы не хотелось, чтобы он когда-то стал таким же, как остальные. Он понравился ему сразу, как только попался на глаза, за этот полный доброты взгляд, за милейшую улыбку, за сравнение с котом и проворные пальцы, способные взломать любой замок и Сокджина, кажется, тоже. На пустыре, к счастью, никого, и Джун паркуется у нескольких бетонных блоков, хватая с заднего сидения найденный там же плед. На улице свежая прохлада, царствует ночь, главенствует луна и звёзды, разбросанные точками по чистому небу, светят наиболее ярко. Подмигнув растерянному Джину, он выходит из машины и помогает выйти и ему, а после закидывает в кузов плед, игнорируя выделяющиеся мазки кровь, и забирается туда полностью, подавая Сокджину руку. Они ложатся на холодный металл без лишних слов; Джин закидывает руки за голову и жутко хочет положить её в намджуновы колени, а сам Джун достаёт припасённый косяк и озаряет мрак ярким огнём зажигалки, закуривая и закашливаясь на пару секунд. — Я не употребляю наркотики, но марихуана является единственным исключением, — глупо оправдывается и расслабляется, передавая средство от сегодняшних потрясений Джину. — Не то чтобы я противоречил себе, просто иногда алкоголя не хватает, чтобы почувствовать себя свободным хоть на мгновение. Сокджин затягивается в тишине тоже, ждёт немного и смотрит, как в дыме танцуют нависающие над ним звёзды, переливаясь серебром в зрачках глаз напротив. Он впервые за долгое время ощущает себя умиротворённым до самого конца, и мысли, разъедающие мозг, становятся совершенно маленькими и неважными, по сравнению с планетами, умирающими ради чьего-то желания. Джин тоже хочет так же: упасть ради кого-то на самое дно и сделать его счастливым, или, быть может, помечтать самому. Он хотел бы не быть наркоманом и не жить от иглы до иглы, хотел бы заниматься сексом только с человеком, к которому испытывает настоящие чувства, хотел бы выкачать из себя всю гниль и научиться играть на гитаре, чтобы исполнять что-нибудь романтичное посреди огромного парка для обнимающихся парочек и даже не просить за это денег, ведь дарить кому-то приятные эмоции намного дороже. А ещё он хотел бы Намджуна. Очень хотел бы сделать всё, что он попросит, касаться его так, как ему хочется, отдать всего себя, ведь это так необычно: принадлежать кому-то. Он правда не думал, что может, но сейчас, кажется, настало время изменить своё мнение, только кто знает, что из этого получится и получится ли вообще: свою иллюзию свободы Сокджин готов отдать в чужие руки. — Ты знаешь, я действительно благодарен, — поворачиваясь набок, Джин встречается взглядом с Намджуном и не может оторвать от него глаз, ощущая нечто очень странное внутри, словно что-то маленькое шекочет каждый его орган и запускает давно остановившийся и покрытый пылью мотор. — Привычка всегда выживать в одиночку стала второй кожей, чтобы никто не добрался до хлипких внутренностей, но я готов впустить тебя, правда. Честно говоря, я был очень удивлён твоим словам в квартире и не верил, что они могут быть адресованы мне, ведь кто в здравом уме захочет вешать себе на шею проститутку-наркомана, но… Давай попробуем? — Давай, — соглашается Джун, и во мгле его улыбка вспыхивает сверхновой, чтобы тут же погаснуть, украв последний свет, сделав себя единственным ярким фонарём, обещающим вернуть домой.  Неловкая тишина опускается на пикап, и они смотрят друг на друга, практически не дыша, мысленно прикасаясь к каждой частичке кожи, понимая всё без слов. Они нужны друг другу, чтобы из тысяч других найти правильную дорогу, необходимы, чтобы дышать и не погружаться в бездну на слишком опасную глубину. И так они лежат, на самом деле продрогнув с ног до головы, а через минуту Намджун хлопает себя по карманам, под действием травы вспоминая о кое-чём совсем незначительном, но крайне интересном. Достав чужой бумажник и свой смартфон, он ищет хоть какие-то документы, но находит визитку церкви «Тэян» и несколько тысяч вон, припоминая, что Сокджин уже говорил об этой секте. Не забыв о свёрнутом листке, он достаёт и его, светя на написанное мелким шрифтом фонариком телефона, и долго пытается понять смысл, а когда до него доходит, он затягивается косяком снова и с неуместной улыбкой на устах говорит: — Судя по всему, те фанатики очень обиделись на тебя и теперь хотят повесить на свой крест. Забавные они ребята, однако. Смертники.

***

Юнги укладывает Тэхёна спать в полночь. Убедившись, что он уснул, Мин прикладывается губами к его лбу и тихо отходит к двери, не забыв захватить телефон. Видя несколько пропущенных от Сухо, он тихо шипит самые гнусные проклятия и снимает с вешалки кожанку, накидывая на плечи. Вчерашний день был необычайно больным и сложным. Таким отвратительным, что хотелось забыться в алкоголе и уснуть, но позволить себе дать слабину Юнги не мог. Пускай он ублюдок, продавшийся за тридцать пять кусков баксов, пускай не доглядел за любимым человеком, позволив другому осквернить свою святыню, пускай вышел из себя и показал Тэхёну истинное лицо, он всё ещё не собирается сдаваться, как бы сильно на него не давили. У него есть цель, к которой он пойдёт по трупам, и есть тот, ради кого он убьёт кого угодно, если так будет нужно, но грёбаный Пак Чимин… Юнги хотел свернуть ему шею. Он хотел вырвать ему глаза и затолкать в глотку, хотел выпустить кишки и уроком для других повесить на перилах лестничной клетки, хотел разбрызгать его мозги по стенам и никогда, больше никогда не позволить перерождаться, но Тэхён решил иначе. Он добрый слишком, слишком сердоболен, чист и упрям, когда не меняется местами с кем-то, кого Юнги ещё не успел узнать. С кем-то, кто чуть не застрелил Пака, если бы Мин не успел вовремя. Кто эта личность? Откуда она взялась? Почему он создал для себя щит, когда у него есть Юнги? Это обидно, но Мин может понять некоторые причины. Он не всегда будет рядом. Не всегда может следовать по пятам тенью и бросаться на желающих ему зла цепным псом. Ценность, которую представляет для него Тэхён, нельзя перевести в цифры, и он в какой-то степени рад, что Ким при случае может постоять за себя без его помощи, но почему же? Почему так горько и тошно? Впрочем, от осознания, что первым, кто трогал его там, где не позволено было трогать Юнги, был сучий ублюдок Чимин, становится ещё хуже. Всё вроде бы относительно хорошо, но Тэхён просто не хочет рассказывать правды. Он говорит, что с ним всё в порядке, говорит, что у него ничего не болит, говорит, он даже не понял, что случилось, отключившись за кружкой какао, но Юнги знает, что это слишком неумелая ложь. Как ему реагировать? Что ему сделать? Он бы хотел прижать Кима к своей груди, хотел бы гладить его по густым волосам, забирая всё плохое себе, и целовать. Целовать до тех пор, пока не сведёт челюсть, до тех пор, до тех пор, пока Тэ не скажет, что ненавидит его за то, какой он есть. Мин чудовище, неспособное сидеть в клетке, а глупый младший братец, названный так на словах, приручил его и теперь превращается в монстра уже сам, затягиваемый своим зверем на самое дно, но они смогут так жить. Юнги клянётся всеми богами, что даже в самой беспросветной ситуации найдёт выход, но сейчас его разъедает неуместная ревность и здравый смысл отошёл на второй план. Тэхён может быть только с ним. Его губы, как и вчера, должны касаться только Юнги. Его кожа, мягкая и прохладная, как песок, его улыбки, яркие, как полумесяц, его глаза, блестящие, словно драгоценный камень, его голос, бархатный, низкий, глубокий, его жизнь, лежащая на миновых ладонях — это всё, что ему нужно, это всё, ради чего Мин Юнги всё ещё продолжает дышать. И если так случится, если ещё хоть кто-то сделает с Тэ то, чего он не хочет, Шуга порвёт этого человека на лоскуты несмотря ни на что, даже если Ким будет категорически против. Выходя за дверь, он по привычке желает спокойной ночи и идёт на парковку, подсвечивая путь фонариком смартфона. Останавливаясь на лестнице между этажами, он замечает капли крови и минуту безрезультатно пытается достучаться до Сокджина, но знает, что Намджун в любом случае смог ему помочь. Садясь в машину, он совсем не хочет ехать к Сухо, ведь придётся смотреть на его противную рожу, но нужно забрать деньги и узнать, кого придётся убрать следующим, ведь этот ублюдок на одном Хончоле не остановится. Юнги слабо представляет, как он собирается подмять под себя район, учитывая, что по большей части всем плевать на его инфантильные выходки, но, наверное, лучше попытаться заполучить власть и вложить в его руки, ведь он вряд ли воспользуется ей как-то иначе, чем просто закадрит чуть больше женщин. Он туповат местами, местами совсем не понимает как нужно себя вести, так что нет ничего плохого в том, чтобы дать ему бразды правления. Последствия, в принципе, Мина волновать не будут совсем, ведь его к тому времени в Дыре уже не будет. Проезжая мимо клуба, Юнги замечает чонгуков «Харлей» и думает, что этот парень зря тратит своё время рядом с таким человеком, как Сухо. Он может закидывать подарками и покупать внимание, но никогда не сможет научить быть человеком, оттого что сам он дикий шакал, что полностью оправдывает название его группировки, которая с самого начала не имела права на жизнь, ведь наличие одного борделя не делает его важным представителем криминального мира Дыры. Он просто мальчишка, который когда-то услышал о преступном мире и решил, что может так же, раз мафия в Корее практически не имеет никаких сил, действуя скорее скрытно и тихо, чем так, как хочет он. Он желает присвоить себе то, что ему не принадлежит, хочет пользоваться тем, чем не умеет, и каждый раз садится задницей в лужу лишь потому, что ему не хватает мозгов при недюжинном обаянии. Сейчас не изменилось ровным счётом ничего, даже если Нам вполне неплохо выстроил свой план, ведь устранять неугодных он нанял именно Юнги, подвергнув себя опасности, когда как мог поручить это любому другому своему человеку, не тратя огромные по меркам Мина деньги. Паркуясь около особняка, Мин пытается подавить отвращение и медленно идёт к воротам, замечая по бокам выставленный пост охраны. Проходя мимо, провожаемый чужими внимательными взглядами, ему почему-то хочется смеяться: Сухо показал своим псам его фото, но явно забыл, что Шуга самый опасный из всех, кто когда-либо входил в этот бордель. Он может в любой момент выйти из себя и пустить ему пулю в лоб, учитывая, что Нам сам разбудил в нём жажду убийства, чего делать было категорически нельзя. Кого теперь это волнует? Юнги выполнит свою работу, но не уверен, что не выполнит сверхурочно. Поднимаясь на второй этаж, он пинком распахивает не слишком надёжную дверь и вваливается в кабинет Сухо без приглашения, останавливаясь чуть дальше порога, чтобы выразить своё недоумение едким смешком. Этот забавный ублюдок, почувствовав приближение большой волны, нацепил на себя чёрный строгий костюм и выглядел в нём, стоит признать, вполне солидно. Мин, конечно, понимал, что каждый уважающий себя гангстер должен носить нечто подобное, но он больше привык к неизменной кожаной куртке и драным джинсам, а этот надменный образ, наверное, не примет никогда, ибо выглядит всё слишком комично, если представить член у намова рта. — Ты что на себя напялил, придурок? — наконец нормально пройдя в кабинет, Юнги падает на диван и достаёт из кармана пачку сигарет, прикуривая сразу же, чтобы подавить ненужный всплеск эмоций. — Удача в кои-то веки повернулась к тебе не задом, который ты постоянно вылизывал, а лицом? — Я и на тебя костюм прикупил, — вставая с кресла, Сухо медленно идёт к дивану и останавливается напротив Мина, нагибаясь к его лицу. — Я так сильно в одно время увлёкся тобой, что выучил все параметры и размеры. Может, конечно, сейчас что-то и изменилось, но рост остался точно такой же. — Я всегда знал, что ты больной ублюдок, — выдыхая ему дым в лицо, ядовито шипит Юнги, не собираясь отстраняться. — Ты знал, что я отдалился от тебя не столько потому, что ты реально больной на голову, сколько от того, что слишком явно пускал на меня слюни? Вставал бы у тебя член на кого-нибудь другого, возможно, всё было бы иначе, но ты выбрал явно не того человека. Я, Сухо, даже трахнуть тебя побрезгаю, не говоря уже о каких-то там отношениях и правлении Дырой вместе. — Печально, но что поделать, — Сухо бы рассказать, что именно он тогда указал сутенёру, где найти Тэхёна. Ему бы сказать, что это именно из-за него Юнги стал тем, кем является сейчас, но эту историю лучше приберечь на десерт. — Подумай, кстати, о костюме. Он дорогой, хороший и явно лучше, чем твои затасканные шмотки. Глядишь, стал бы человеком, а не бешеным псом. — Рот свой закрой, мразь, — вспыхивая ярко, что слепит глаза, Юнги привстаёт, выхватывает «Five-Seven» из-за пояса брюк и резко сцапывает самодовольного Нама за подбородок, проталкивая дуло пистолета в его поганый рот, пока тот не успевает ничего сообразить. Он стоит, глупо обхватывая ствол губами, и выглядит так, будто пора менять новые портки, а Мину от этого его испуганного взгляда, в котором плескается что-то очень неприятное, откровенно и без стеснения смешно. — Это не я пёс, Сухо, это ты развопившийся пудель, забытый на поводке у магазина. Я всё вижу, парень. Я вижу, как ты смотришь на меня, знаю, что этот ствол, который без проблем влезет тебе в глотку, был бы с удовольствием заменен на мой член. Ты, так или иначе, зависишь от меня и готов портить жизнь всем близким мне людям, просто потому, что когда-то твой батя или даже мать развратили своего бедного сыночка, а сейчас он ищет утешения на моей груди, но никогда этого не получит. Я знаю, что ты течёшь об одной мысли о том, как я держу в руках пистолет. Я знаю, что ты трахаешь мелкого Чонгука только потому, что он чем-то напоминает меня, но это не даёт тебе абсолютно никакого права подходить ко мне так близко и предлагать встать рядом с тобой. Ты похож на щенка, которого я вчера трахнул пушкой, — останавливаясь, он с абсолютной безмятежностью на лице смотрит на Сухо и понимает, что тот точно впечатлён поступающей информация, а потому Юнги растягивает губы в улыбке и хитро прищуривает глаза, продолжая хриплым голосом: — Не этой, можешь расслабиться, но, наверное, стоило принести тот «Глок». Я говорю это потому, что он крупно проебался, и теперь я его больше никогда не увижу, что может случиться и с тобой, если ты начнёшь переходить за установленные границы. Я убиваю для тебя различных выблядков, похожих на тебя, а ты платишь мне деньги — это единственное отношения, что могут быть между нами. Понял меня, ублюдок пропащий? У Сухо подгибаются колени. Он заворожённо смотрит в смеющиеся тёмные глаза, тщетно пытается сглотнуть избыток слюны, но не отстраняется, а продолжает слизывать с дула призрачный остаток пороха и тонуть в Юнги всё глубже, уходя на самое дно. Член в его штанах наливается кровью, а сам он еле сдерживает себя, чтобы не повалить этого хренова киллера на лопатки и вытрахать из него самые сокровенные стоны. Он хочет терзать его, слышать хриплые оскорбления и угрозы, хочет ощущать, как он сжимает плоть и тычет пушкой в лоб, обещая прикончить, если Сухо не доведёт его до пика, но приходится стоять неподвижно и крайней мыслю пропускать, что если он сейчас сдвинется хоть на миллиметр, его мозги украсят кабинет. — П-п-нял, — неразборчиво лепечет Нам, и слюна, которой слишком много в его рту, льётся по стволу на минову руку. — Гадость какая, пиздец, — резко выдёргивая пистолет из намовой пасти, Юнги кривит уголки губ и вытирает пальцы о его пиджак, отталкивая Сухо в сторону. — Слюнявая псина, а ещё на меня тявкал. Какой из тебя гангстер, а? Ты же не лучше портовой шлюхи, а мне предлагаешь толкать тебя наверх. На это, конечно, забавно будет посмотреть, но если ты ещё раз… — Заткнись, — отирая губы рукавом, Нам отходит в сторону и облокачивается на стол, понимая, что он снова проиграл игру, которую сам и начал, но ничего не мешает начать ещё один раунд, — просто, блядь, заткнись. Я, в отличие от тебя, не собираюсь нарушать наше обещание. Я не трепло и не трус, а ты можешь до конца жизни сидеть в своей конуре и позорно скулить, оберегая маленькую принцесску. — Тем не менее у меня яйца намного больше, чем у тебя, — брезгливо возякая пистолет об обивку дивана, Юнги сожалеет, ведь придётся чистить его от слюны и внутри. — Ты способен только сосать члены и убивать исподтишка, а мне ничего не стоит сделать это в лоб, смотря жертве в глаза. Кстати, говоря о жертвах, — Мин заканчивает и суёт «Five-Seven» обратно за пояс, полностью удовлетворённый сложившейся ситуацией, — насколько я понял, ты уже извлёк какую-то выгоду из смерти того поехавшего ублюдка, так что с тебя деньги и новое имя, если, конечно, ты не зассал продолжать. Прикрывая стояк рукой, Сухо идёт к сейфу, набирает нехитрую комбинацию и отсчитывает ровно тридцать пять штук, в душе ликуя просто от того, что Мин клюнул на его удочку. Не важно, что он будет говорить и делать непосредственно с ним, но важно, что демон в его душе очнулся от глубокого сна и теперь готов пожирать любого, кто встанет на его пути. Того Сухо и хотел. И пускай Шуга всё ещё ломается, пускай смотрит на него с презрением, Нам добьётся своего, ведь в конечном итоге Юнги будет стоять во главе его охраны. Пресытившись кровью, он будет хотеть ещё и ещё, а получить желаемое сможет только здесь, иначе в противном случае его братца и вправду придётся убить. — Держи, — положив деньги рядом на подлокотник, Сухо вскользь касается минова крепкого бедра и ретируется в кресло, не слишком готовый снова чувствовать порох и металл во рту. — Так что там дальше? — складывая ногу на ногу, Юнгу откидывается на спинку и суёт пачку хрустящих купюр во внутренний карман кожанки. — Опять какой-нибудь извращенец, зашивающий девушкам половые органы? Если у тебя вся папка такая, я, наверное, даже не против. — Не вся, но большинство, — доставая из ящика стола ту самую папку, Сухо выуживает новую фотографию и показывает её Шуге. — Этого ублюдка зовут Чан Хоён и он, в общем, уже бывшая правая рука Сану. Пока ты убирал Хончоля первым, ведь он прекрасно знал, кто может убить бывшего главу, Хоён нашёл тело Има у себя под дверью и очень разозлился. Он пока ещё не в курсе, где его носило перед смертью, но совсем скоро узнает точно, так что медлить нельзя. Его нужно убрать сегодня же, иначе наши задницы будут в зоне риска. — Да перестань, — лениво отмахивается Юнги, позёвывая время от времени, ведь спать он хочет адски, — если чья задница и находится на сковородке, то только твоя. Я тут типа ни при чём вообще, а согласился лишь потому, что ты, выродок, угрожал мне братом, когда у меня и своих проблем хватает, — хрипит более враждебно и поднимается на ноги, забирая фото со стола и внимательно читая информацию на обороте. — Ну, допустим, уберу я его сегодня, но ты не думаешь, что это будет сложновато? Судя по адресу, это офис Сану, а там просто дохренища охраны. Ты мне как предлагаешь туда пробираться? Ползком и с ножом, как ниндзя? — Туда не нужно пробираться, — заговорщицки улыбаясь, Сухо встаёт из-за стола и идёт к шкафу, дёргая нужную книжку. — Я не настолько изверг, чтобы посылать тебя в кишащий осами улей, — договаривает излишне сладким басом и скрывается в оружейной, а Юнги, на самом деле, от нетерпения ёрзает, ведь ему так интересно узнать, что ещё Нам скрывает от его глаз. Через минуту мучительного ожидания Сухо выходит в кабинет с увесистым большим чёрным кейсом, даже отдалённо не похожим на пистолетный, что явно намекает на кое-что покрупнее. Подойдя к Юнги, он елейно улыбается и протягивает его в миновы руки, а Шуга, приняв кейс, удивляется немалому весу оружия. — Это снайперская винтовка XM2010, состоящая на американском вооружении. Она относительно лёгкая, весом почти в восемь килограмм, имеет глушитель и стреляет патронами 7,62 на расстояние чуть больше километра, как утверждал поставщик, — оставляя Юнги в полном недоумении и со снайперкой в руках, он садится обратно в кресло и просто ждёт, как на подарок отреагирует его ручной киллер. — Ты совсем ебанулся, что ли? — округлив глаза от удивления, падая на диван и открывая кейс, Юнги внимательно разглядывает каждую деталь и забавно разевает рот, как маленькая, но очень опасная рыбка. — Я же не умею из подобного стрелять. Я, твою мать, хорошо обращаюсь только с пистолетом, а винтовку даже в руках никогда не держал. — Уже держал, — Сухо вовсе не интересен минов скулёж, а вот то, что он берёт снайперку и прикладывает её к плечу, смотря в оптический прицел, заставляет облизать губы и сложить ногу на ногу. — Принцип, считай, тот же, но чуть тяжелее для понимания. В магазине пять патронов, первый досылается отводом затвора, перезарядка ручная. Рядом с офисом Сану есть заброшенное пятиэтажное здание, а сам он сидит на третьем в своём кабинете и разбирает различные бумажки. Сейчас как раз аврал, так что он вряд ли куда-нибудь выйдет, что и будет тебе на руку. — Нет, ты реально обнюхался какой-то химией, — большой вес оружия оттягивает руки и совсем непонятно, как Юнги сможет попасть из такой бандуры в нужную цель. И ладно, если бы Сухо дал ему какое-то время, чтобы хоть немного разобраться, но он просит нереального. Бред какой-то. На такое самоубийство Мин точно не подписывался. — Слушай, давай ты сам пойдёшь и уберёшь своего этого Чан Хоёна, а? Затащишь в постель, все дела. Напряжение спустишь. — Боишься, что не справишься? В штаны наложил? — Наму сложившаяся ситуация приятно греет сердце. Он ещё никогда не видел Мина настолько беспомощным, а это возбуждает ещё больше. — Я могу накинуть ещё пять штук сверху за срочность. Или ты убежишь, поджав хвост? — Да пошёл ты, — раздражённой хрипло бросает Юнги, укладывает винтовку обратно в кейс и поднимается с дивана с твёрдым намерением уйти. — Будет тебе твой труп.

***

Когда за Юнги захлопывается дверь, Тэхён не спит. Открывая глаза, он уже наперёд знает, куда пошёл его брат, но следовать за ним не спешит: обязательно заметит и отвесит пинка. Поднимаясь с кровати, Ким идёт к комоду и быстро надевает на себя первые попавшиеся шмотки с твёрдым намерением выяснить, где сейчас находится «мразотный выродок» Нам Сухо, с которым у Тэ были печальные отношения по некоторым известным причинам. Он всегда смотрел на него с пренебрежением, всегда повышал голос, разговаривал, как с псом дворовым, и один раз ударил в челюсть, когда Ким попросил больше не ввязывать Юнги в свои грязные дела. Тогда он пришёл к нему один, будучи полностью уверенным, что у Нама просто рука не поднимется сделать ему больно, но что-то явно пошло не так. Сухо хотел сделать из Мина чудовище, хотел заставить его убивать людей и забираться на вершину криминального мира по трупам, но вскоре и сам хён осознал, что не хочет пачкать руки в крови. Тогда они разбежались со скандалом и больше слишком тесно не пересекались, но сейчас Тэхён уверен точно: Сухо снова что-то задумал. Ким не храбрец совсем, но сама жизнь в Дыре предполагает под собой отсутствие слабостей, выжигаемых ещё в детстве. Он не похож на брата в своей уверенности, однако не может подвести его, когда дело касается личной свободы и принуждения. Вложив в руки Юнги оружие, Нам заставит его убивать за какие-то там долги, но Тэхён постарается хоть как-то помочь, дабы всё закончилось намного быстрее. Он не знает, что будет говорить, не знает, что его заставят делать, но ради брата, ради человека, без которого вряд ли сможет существовать, он сделает всё от него зависящее, даже если будет плохо и больно. То же самое сделал бы для него Юнги, так что Тэ совершенно не боится, когда накидывает на голову капюшон чёрной толстовки и выходит из квартиры, замечая, что в намджуновых окнах не горит свет. Идти ночью одному до клуба, где он может хоть что-то узнать, через несколько кварталов скорее отвратительно, чем страшно. Тэхён опускает капюшон пониже и смотрит только перед собой, а после переходит на бег, слыша за спиной глухое копошение. Юнги всегда говорил, что в это время суток лучше оставаться дома, всегда предупреждал, как опасна Дыра после захода солнца, но Ким не маленький уже и сам может решать, как ему поступать, хоть сейчас безумно стыдно. Пробегая мимо обвалившихся заброшек и обшарпанных многоэтажек, он слышит из тьмы различные голоса и представляет огромных крыс, в любой момент готовых полакомиться его мясом, поэтому немного ускоряется и старается дышать ровнее, чтобы ненароком не замешкаться посреди тёмной улицы. Кто-то из подворотни громко окрикивает его и просит остановиться поиграть, но Тэхён и не думает, ловко перепрыгивая через огромную кучу мусора на пути, уже видя в непосредственной близости яркие огни неоновой вывески «Bulletproof». Он не уверен, что сможет выспросить у не слишком дружелюбного Кихёна хоть крупицу информации, но попытать счастье стоит, ведь ему больше не ко кому обратиться. Практически выбившись из сил, Ким добегает до входа и устало приваливается спиной к холодному кирпичу, переводя дух. Схватившись за бок, он замечает на себе неприветливый взгляд единственного охранника и снимает капюшон, здороваясь своим привычным низким голосом, прекрасно зная, что этот парень обязательно его пропустит. Отдышавшись, Тэхён проходит в небольшой тёмный коридор, наваливается на массивную железную дверь и сразу же окунается в тягучую атмосферу веселья, дешёвого пойла и популярной музыки. С непривычки он глохнет на несколько секунд от слишком сильных басов и пытается протиснуться к барной стойке, но откровенно пошло танцующие девушки, которые, скорее всего, уйдут под утро с каким-нибудь татуированным гангстером, каких здесь половина клуба, хватают его за руки и пытаются положить к себе на талию или задницу, но Ким никогда не чувствовал влечения к женскому полу, поэтому скомкано извиняется и старается двигаться быстрее. Ему не слишком нравится находиться в толпе, слепнуть от яркого света разноцветных софитов и смотреть, как гоу-гоу в одном нижнем белье пытаются заработать побольше чаевых, раздвигая ноги в стороны. Не слишком нравится клубная музыка, духота и запах пота, смешанного с паршивыми духами, но он пересиливает себя и сдерживается, чтобы не сорваться, наконец вываливаясь к высоким стульям. — Кихён-ши, — перекрикивая музыку, Тэхён замечает Кана и забирается на стул, снова пробуя докричаться: — Кан Кихён-ши! — Чего орёшь, лисёнок? — поворачиваясь на знакомый голос, арт-директор видит странное, ведь без Юнги его брату здесь делать точно нечего, но подходит к нему, на автомате наливая стакан газировки. — Братца потерял? Так он уволился и видеть я его здесь больше не видел. — Я не его ищу, — жадно отпивая холодный напиток, Тэхён переваривает слишком странное обращение и переваливается через стойку, чтобы не услышали посторонние уши. — Вы не знаете, где сейчас можно найти Нам Сухо? Он мне очень нужен. — Ублюдка этого? — удивлённо переспрашивает и высматривает кого-то в толпе. — Знать не знаю, только сказать могу, что в последний раз он уходил с лисёнышем старшим. — Хреново, — отстраняясь и осушив стакан до конца, он думает несколько секунд и снова задаёт вопрос: — А не знаете того, кто может знать? Это правда срочно. — Спроси вон у того мальчишки, который с волосами цвета баклажана и пытается выглядеть крутым, — Кихён указывает пальцем поверх толпы на диван в самом конце зала и кривит уголки губ, явно этого человека недолюбливая. — Он точно тебе скажет, только не оставайся с ним наедине слишком надолго: этот щенок больной на голову. Поблагодарив Кана, ожидая от него совершенно другого, Тэхён встаёт со стула и снова протискивается через толпу, только теперь более проворно, минуя самые взрывоопасные объекты. Одна электронщина сменяется на другую, пахнет блевотиной, кто-то отрывисто стонет где-то в непосредственной близости под восторженные выкрики, а Ким подавляет рвотный позыв и запинается о чью-то ногу, зайцем проскакав к небольшой огороженной области, руками тараня стол, на котором стоит бутылка водки и что-то ещё, только чудом не потеряв равновесие. Разогнувшись, он отряхивает толстовку и поднимает голову, встречаясь взглядом с невероятно чёрными оленьими глазами, очерченными синяками от недосыпа или очевидной зависимости. Помотав головой, Тэхён разрывает зрительный контакт и понимает, что стоит именно перед тем человеком, на которого указывал Кихён. Всё верно: тёмно-фиолетовые волосы, подростковое лицо с не слишком хорошей кожей и примечательным большим носом, байкерская кожаная куртка и глуповатая кроличья полуулыбка — в общем и целом симпатичный юноша, по какой-то нелепой случайности оказавшийся не там, где ему следует быть. — Ты знаешь Нам Сухо? — не церемонясь, Тэхён спрашивает в лоб, а парень, продолжающий сверлить его своим крайне непонятным для Кима взглядом, в котором намешалось много различных эмоций, а самая главная — какое-то странное и необъяснимое обожание, словно он самого Будду увидел, а не неуклюжего Тэ, зачем-то медленно поднимается с дивана, огибая столик. — А ты кто? — Чонгук, словно обухом по голове пришибленный, подходит ближе к внезапному гостю и протягивает дрожащие руки. Он пылает. Пылает невероятно ярко, затмевая чистейшим синим пламенем всё вокруг. Горит изнутри, будто печь, а маленькие красные угольки взвиваются в затхлый воздух и медленно гаснут на лету, оставляя за собой дымные следы. Никогда ещё Чон не видел ничего подобного. Никогда ещё он не встречал человека, в котором вихрилась бы невероятная сила, буквально подавляя его своим присутствием. Этот парень… Он идеален во всех смыслах этого слова. Он настолько уникален, что его цвет для Чонгука не похож абсолютно ни на что. Чон видел одну сплошную серость вокруг, но он… Кто он, чёрт возьми, такой? — Ким Тэхён, — озадаченный, отодвигая от себя чужие ладони, он отходит на шаг назад и немного сомневается в адекватности своего собеседника, ведь тот широко разевает рот и выглядит настолько удивлённым, что, кажется, сейчас упадёт в обморок. — Эй, ты в порядке вообще? — спрашивает с беспокойством, ведь эмоции на лице крольчонка меняются с нечеловеческой скоростью, и вот он уже не изумлён неизвестно чему, а, кажется, на все сто процентов возбуждён, судя по вмиг почерневшим ещё больше радужкам глаз и расширенному бездонному зрачку. — Я знал, что брат Мин Юнги особенный, — словно загипнотизированный, горячо шепчет он и хватает Тэ за запястье, но не сжимает, а тут же отстраняется сам, прежде чем Ким успевает хоть как-то отреагировать. — Прав был Сухо-хён, — разглядывает свои пальцы на наличие новых ожогов, но их почему-то нет. — Пойдём. Пойдём быстрее. Я отведу тебя к нему, если ты этого хочешь. Ошарашенный, Тэхён ещё несколько секунд не мог сдвинуться с места, наблюдая за удаляющейся в толпе широкой спиной, пока её хозяин не повернулся обратно, чтобы потянуть Кима за край толстовки с великой осторожностью, увлекая на выход.