Don't let me fall deeper

— Сухо, — резко останавливаясь на пороге, Юнги вспоминает кое о чём важном и вполоборота разворачивается обратно, краем глаза замечая удивление на лице босса Ясэн Па, — мне нужна неприметная тачка. Я не хочу светить свою малышку, так что с тебя расходный материал. — В гараже, кажется, есть что-то подобное, — Юнги давно не называл Нама по имени, поэтому сейчас его зрачки опасно расширены, а кожа рук покрыта мелкими мурашками. Поднимаясь из-за стола, он нервно передёргивает плечами, стряхивая очевидные эмоции, и шумно выдыхает, направляясь к двери. — Я покажу. Спускаясь за Юнги, Сухо внимательно наблюдает за его будоражащими воображение пальцами, сжимающими ручку кейса, и представляет, как он твёрдо обхватывает рукоять винтовки, как прицеливается, сосредотачивается и без волнения жмёт на спуск, попадая цели чуть выше глаз. Нам не уверен, когда впервые осознал, что оружие в миновых руках убивает его даже без выстрела, но это знание стало самой главной любовью и больным фетишем. Он прекрасен. С любым огнестрелом в руках Юнги словно произведение искусства, словно загадочная Мона Лиза, в любой момент готовая выждать и напасть, сразив своей таинственной аурой. Шуга особенный: не такой, как все остальные в Дыре. И хоть он частично сломанный, хоть стоит одной ногой на краю пропасти, всё ещё пытается бороться со своей сутью, когда любой другой на его месте просто бы сдался. Нам долго думал, как притворить свой грандиозный план в жизнь. Он прошёл через многое, перешагнул через многих и оставил позади гору окровавленных тел, чтобы в один прекрасный момент предстать перед Юнги сильным и значимым. Обещание, данное друг другу в светлом прошлом, каждую ночь согревает сильнее любой шлюхи под боком, и Сухо продолжает двигаться дальше семимильными шагами без страха за свою жизнь. Нам соврёт, если скажет, что всё, что имеет сейчас, досталось ему просто так и легко. Он тоже страдал. Его тоже использовали, помыкали и не ставили ни во что, но он копил ненависть и выжидал подходящего момента, чтобы сделать убийственный ход. Нам — ладья, двигающаяся только вперёд, а Юнги его король, способный свергнуть даже Бога. Заполучив власть и огромное количество кровавых денег, Сухо наладил связи на чёрном рынке с нужными людьми, поставляющими оружие в Южную Корею, и наконец смог осуществить давнюю фантазию, мешающую спокойно спать по ночам. Он долго листал каталоги, придирчиво откидывал варианты и в итоге выбрал то, что идеально заточено под миновы руки, то, благодаря чему Нам мог чувствовать себя счастливым. Юнги не подходили громоздкие пушки, какими любят пользоваться ушлые гангстеры: он миниатюрен и изящен, как самый прекрасный, но в то же время опасный ядовитый цветок. Дав ему в руки оружие, способное свести с ума, Нам не был уверен в благоразумии Шуги, ведь в любой момент он мог пустить ему пулю в лоб просто за одно упоминание паршивого братца, но лучше так, в последний момент насладившись великолепным зрелищем, чем быть убитым кем-то другим. Сухо, в общем-то, совсем не хочет умирать, но подобные мысли будоражат его кровь и возбуждают до возможного предела. Тогда, в тёмном подвале, когда Юнги сделал первый выстрел, сверкая горящими ненавистью глазами, для него было всё предрешено. Открывая дверь в гараж, Сухо проходит в пропитанные машинным маслом сумерки и щёлкает выключатель, озаряя ярким светом большое помещение. Здесь, помимо его собственных или честно угнанных машин, стоит бывший спортивный мотоцикл Чонгука и одна очень древняя тачка, принадлежащая покойному отцу. Делая несколько шагов вперёд, он долго выбирает между байком и куском металлолома, пока Юнги переминается за его спиной с ноги на ногу, с любопытством разглядывая каждый угол, и всё же останавливается на отцовской машине: чёрная классика подходит Шуге как нельзя кстати. Сняв ключ с крючка, Нам протягивает его Мину с елейной улыбкой и показывает пальцем на давно пылящийся раритет. — Эта старушка BMW M5 E28, — отходя в сторону, он позволяет Юнги подойти поближе. — Неприметная в темноте, разваливающаяся, не слишком мощная, но чертовски стильная. Не твой «мустанг», конечно, но тоже ничего. А самое главное, её не жалко. — Кого тут не жалко, так это только тебя, — бурчит Юнги недовольно и проводит пальцем по пыльному лакированному капоту, находя машину невероятно прекрасной. Он, в общем-то, не фанат классики, но на глаз она намного приятнее и эстетичнее чем-то, что клепают на конвейерах сейчас. — Вкусы у тебя, конечно, такие же хреновые, как ты сам, да ещё и души нет, — кивая на стоящий рядом «гелендваген», Юнги презрительно морщит нос. Пожав плечами, Сухо наблюдает, как Мин с интересом открывает дверь «бмв» и заглядывает в чёрный салон, изучая каждую деталь на приборной панели, мысленно примеряя машину к себе. Удовлетворённо кивнув, зная, что он и с этой малышкой сработается, Шуга открывает багажник и аккуратно кладёт внутрь кейс с винтовкой, после садясь за руль. Проведя ладонями по большому рулевому колесу, изучив подушечками пальцев рычаг переключения передач, он шумно втягивает носом запах старой кожи и жестом просит Сухо открыть ворота. С нескольких попыток заведя движок, Юнги наслаждается мерным мурлыканьем мотора и мягко трогается с места, плавно выезжая из гаража. Понимая, что нельзя оставлять «мустанг» перед особняком надолго, он останавливается от него в нескольких метрах, забирает из машины кепку, на всякий случай глушитель от Five-Seven с запасным магазином и загоняет её на место тачки Нама, полностью успокоившись. Отъезжая на достаточное от борделя расстояние, Юнги резко даёт по тормозам и волнительно выдыхает, давая волю слабости и грызущим подкорку эмоциям. Торопливо доставая из кожанки пачку сигарет чуть дрожащими пальцами, он спешно закуривает и позволяет едкому дыму убивать лёгкие, откидываясь назад. Сухо свихнулся. Чокнутый ублюдок просто выжил из себя, раз думает, что Мин самый умелый стрелок на свете, дав ему то, что он и не видел в реальности до этого дня никогда. Снайперская винтовка — не компактный пистолет, легко ложащийся в ладонь, с которым может справиться даже ребёнок. Снайперская винтовка — капризное оружие, требующее заботы, терпения и мастерства. Нельзя просто так взять, пожелать и научиться поражать цель с первого раза, ведь искусство снайперской стрельбы точно не постигнуть за паршивые несколько часов. Что этот идиот от него ждёт? Как Юнги вывернуться наизнанку, чтобы сделать всё быстро, точно и без лишнего шума? Мысли, одна другой мрачнее, роятся в миновой голове, и он затягивается глубже, чтобы хоть ненадолго отключить мозг. У него есть ограниченное количество времени, умелые руки, кое-какой опыт и некоторая информация, почерпнутая из старых отцовских книг. Успокаивая нервы, Юнги думает, что всё, на самом деле, не настолько плохо, насколько он может себе представить. Он не глупый совсем, умеет приспосабливаться к любой ситуации, извлекая из неё выгоду, и готов учиться чему-то новому, дабы не утонуть в густой рутине. Точно так же, как и несколько лет назад, в его распоряжении оказывается смертоносное оружие, и Мин точно знает, что с ним нужно делать и против кого применять. Немного практики. Совсем немного практики и, быть может, Юнги сможет пристрелить ублюдка с фото. Да, стоит взять себя в руки. Стоит охладить разум и не поддаваться панике. Ради Тэхёна, ради того, чтобы они смогли убраться отсюда как можно быстрее и дальше, Мин попытается превзойти свои способности, пусть и не гений совсем. Припомнив, где можно без привлечения ненужного внимания сделать пробный выстрел, Юнги выбрасывает окурок в окно, ёжась от холода, и жмёт на газ, двигаясь вперёд по совершенно тёмной дороге. Чуть тускловатые фары освещают лишь скудное пространство, но Мин знает, что в это время на улицах редко можно найти кого-то за рулём. Страх. Банальный животный страх с наступлением ночи заставляет жителей Дыры прятаться по углам, спасая свою шкуру от лишённых рассудка отбросов, рыскающих во тьме. Эти отщепенцы в лохмотьях, живущие в основном на нижних этажах и в подвалах аварийных заброшек, терроризируют район уже очень давно. Они словно собаки, готовые стаей наброситься на лёгкую добычу. Словно крысы, кишащие в животе полуразложившегося трупа: Юнги однажды видел подобное и вряд ли хотел бы повторить. Он думает, что, наверное, не будь Тэхёна рядом, и сам бы сошёл с ума, кинувшись разрывать пальцами тёплую плоть, но, к счастью, всё ещё остаётся человеком. Или?.. Тридцать пять тысяч баксов за чужую жизнь: во столько оценил работу Юнги его старый друг, с которым они хотели посмотреть на последний вздох Дыры. Тридцать пять тысяч баксов — и он снова готов убивать, наплевав на обещание самому близкому во всём мире человеку. Он ещё никогда не делал этого за деньги. Тот, в подвале, был первой и, казалось, последней случайной жертвой в отсутствующем списке. Да, Мин любил то сладкое ощущение, когда сдавливаешь рукоять и нажимаешь на спуск, понимая, насколько опасная вещь в твоих руках. Да, ему нравился оглушительный звук выстрела и отдача, твердящая, что слабый человек не может получить над пушкой власти. Да, он с ума сходил от одной мысли, как из аккуратного отверстия в чужом черепе струится ярко-алая кровь, а жжёное мясо вокруг дырки от пули дымится, разнося по округе чуть уловимый тошнотворный запах. Да, Мин Юнги никогда не думал, что сможет отказаться от этих приятных ощущений, но Тэхён всё изменил, внеся в его жизнь свои коррективы. Этот ребёнок думает, что насилием ничего не исправить. Он думает, что в Дыре, где нет никаких законов и правил, можно быть милосердным и не обращать внимания на желание других отрубить тебе голову и сыграть ей в баскетбол. Думает, что если район представляет из себя не один сплошной лабиринт из камер и коридоров, а пригоден для нормальной жизни, никто добровольно не захочет становиться убийцей. Он понимает, что иначе никак, знает, чего стоит безопасность и то, что иногда по-другому защититься нельзя, однако старается смотреть на ситуацию чуть шире, чем любой другой, привыкший действовать быстро и без разбора, но Юнги уверен в другом: Тэхён попросту боится. Боится всепоглощающей шипящей тьмы внутри миновой души. Иногда, когда он лежал в постели после очередной смены в клубе без сил, перед его глазами всплывали кадры из прошлого, приносящие с собой едкую горечь. Он хотел что-то изменить. Познакомившись с Сухо после одной мелкой кражи, когда Мин чуть не угодил под пулю, а Нам выскочил из-за угла и затащил его в укромное место, они стали работать вместе и мечтали, валяясь под звёздами на крыше его многоэтажки, что однажды возьмут район в свои руки. Мечтали, что перебьют каждого, кто встанет у них на пути, и пойдут к цели по трупам, лишь бы попытаться сделать Дыру чуть лучше. А стало бы? Получи они власть, что смогли бы с ней сделать? Как бы ей распорядились? Выжги они всё, на чём держится жизнь в районе, любой зевака возжелает выпустить им кишки, а потому пришлось бы и дальше загонять их дом и себя в бездонную пропасть. Мин думает, что варка в криминальном синдикате напрочь спечёт ему мозг. Если он получит всё, чего желает, если у него будет прямой доступ к любому запрещённому за пределами Дыры товару, Юнги попросту станет таким же уродом, как Нам Сухо и все остальные, мечтающие подмять Дыру под себя. Таким же, каким он хотел стать, когда смотрел на бездыханное тело сутенёра и думал, что кровь, разливающаяся под его тушей и текущая к тэхёновым ногам, достойна быть перенесённой на холст и висеть признанным шедевром в Лувре. Ему понравилось. Ему честно понравилось наблюдать, как останавливалось чужое сердце, но Тэхён, смотрящий на Юнги глазами, полными ужаса, на время наложил на его кровожадность вето, давшее заметную трещину. Если бы не он, если бы не его кошмары и крики каждую ночь, вызывающие сожаление, Мин бы, наверное, согласился на предложение мразотного выродка ещё тогда и погряз в насилии полностью, убивая с жестокостью и холодом во взгляде, забирая всё новые и новые жизни просто потому, что его заводит сам процесс. Отвращение. Юнги чувствует к себе глубокое и стойкое отвращение, расползающееся по венам серной кислотой. Он ненавидит себя и, наверное, пожелает лучше умереть, чем снова позволит Киму пройти через тот липкий ужас. И хоть он чудовище, хоть отвратительный монстр — кровный ребёнок Дыры, у него всё ещё остаётся прибежище, якорь и яркий маяк, на свет которого он ориентируется в черноте своей души. Тэхён — то, что держит его на плаву. Тэхён — то, что делает его сердце мягче, податливей. Тэхён его аксиома и святейший из святых, которому впору начать молиться, прося отпустить грехи и спасти. Эти острые грани одной личности, с силой отталкивающееся друг от друга, создают меж себя вакуум, и Юнги, сейчас находящийся ровно посередине, не может в этой пустоте дышать. Ему сложно. Сейчас, когда он снова убил человека и собирается сделать это ещё бесчисленное количество раз, Мин не знает, сможет ли остаться всё таким же заботливым старшим братом, боящимся даже маленький синяк на Тэхёне оставить. Он боится, что выйдет из-под контроля и сделает то, чего не должен. Боится, что причинит брату боль большую, чем уже постарался. Может ли он в такой ситуации оставаться с ним? Может ли подвергать опасности? Может, иначе жизнь потеряет смысл. Доезжая до тихого места, где раньше Юнги с Сухо любил устраивать стрельбище, он паркует «бмв» под бетонной плитой недостроенного офиса и шарит в бардачке на предмет любых полезных вещей. Обнаружив старую банку из-под колы и небольшой рабочий фонарик, Мин мысленно благодарит бывшего хозяина машины и выходит во влажную после дождя холодную ночь. Подсвечивая дорогу и шагая вдоль небольшого поля, заросшего сейчас пожухлой травой, Мин вертит головой по сторонам, позволяя ветру трепать чёрные волосы, и немного боится неизвестного, скрывающегося в звенящей тишине. Или, быть может, не столько притаившихся нынешних хозяев территории, а того, что может с ними сделать, если они посмеют встать на его пути. Практически бесшумно дойдя до поваленного их силами ствола дерева, он ставит банку на пахнущую смолой кору, надеясь, что её не снесёт очередным порывом, и идёт обратно, не заметив ничего подозрительного. Открыв багажник, Юнги вытаскивает кейс наружу и направляется вглубь недостроя, прекрасно зная, что чуть дальше от входа есть пригодная для подъёма лестница, по которой можно попасть на третий этаж, а ещё знает, что времени у него практически нет: через пару часов рассвет испортит все планы, а идти на подобное дело днём — настоящее самоубийство. Поднявшись, он внимательно оглядывает периметр, кладёт фонарик на один из брошенных блоков и присаживается на противоположный, предварительно стряхнув бетонную крошку, глухо щёлкая пластмассовыми застёжками. Звук разносится по зданию мимолётным эхом, и Мину кажется, будто всё здесь на самом деле живо и пульсирует, когда как он один с самого рождения мёртв. Откидывая крышку, Шуга видит всё ту же картину: относительно компактная чёрная снайперка, без видимых проблем способная поддаться его рукам. Вытаскивая винтовку, Юнги вновь удивляется её весу, прекрасно зная, что она легче многих других, кладёт на колени и с трудом вспоминает, что для чего предназначено. Ведя пальцами по стволу, находя его невероятно гладким и холодным, ощупывая магазин, чуть шероховатую рукоять, приклад и детали оптического прицела, он на сто процентов уверен, что сможет с ней справиться. Может, Мин и не держал до этого снайперку никогда, но читал и примерно знает, как разобрать, собрать, установить и попасть в нужную цель, но теория — не практика, поэтому его руки слегка дрожат, а сердце трепещет от предвкушения. Оружие, лежащее на его ногах, предназначено для самого опасного охотника: охотника на человека. Снайперы всегда казались Мину этакими таинственными созданиями, способными внезапно изменить любой ход событий. Они безжалостны, могущественны, призрачны и неуловимы. Снайпера практически невозможно заметить, его пуля творит самые настоящие чудеса, а сам он едва ли чем-то рискует, быстро убираясь с позиции. Убийство — его работа, а потому наслаждаться ей в процессе он совершенно не может, что радует Юнги безмерно: просыпающаяся кровожадность останется под контролем. Закрепив глушитель, Мин проверяет патроны, подставку и открывает крышки прицела, оказавшегося ночным, отмечая, что винтовка полностью пригодна к стрельбе. Он знает: положение с упора лёжа для новичка просто манна небесная, поэтому устанавливает снайперку на бетон и ложится следом, животом ощущая разлившейся под ним лёд. Прицениваясь, придирчиво выбрав оптимальную позу и плотно прижав приклад винтовки к плечу, Юнги кладёт щёку на подставку, заряжает снайперку и выравнивает тело, расслабляя мышцы. Он делает это впервые, поэтому не уверен в правильности действий, но лучше понять все ошибки сразу и здесь, чем идти без какой-либо уверенности на заведомо пропащее дело. Целиться задача не из лёгких: нельзя жмуриться, закрывать левый глаз и делать это слишком долго, иначе можно устать и в итоге попасть мимо выбранной цели. Найдя в прицеле банку, Юнги видит её отчётливо, но испытывает просто море дискомфорта, решая не медлить, даже если этот выстрел будет провальным. Он корректирует некоторые детали практически наобум, не особо понимая, что делает, но инстинкт, заложенный изначально, просыпается и даёт о себе знать. Проверив ещё раз все нюансы, он перехватывает рукоять очень крепко, но не напрягается, а старается сконцентрировать силу именно в кисти, положив указательный палец на спусковой крючок. Зафиксировав перекрестие где-то ровно посредине, Мин вспоминает, что стрелять нужно на выдохе, не задерживаясь, поэтому делает неглубокий вдох и паузу на несколько секунд, стабилизируя положение. Ему неспокойно, стучит в висках сердце и немного крутит внизу живота, но Шуга отбрасывает все мысли за пределы головы, выдыхает, расслабляется и жмёт на спуск, предварительно уменьшив погрешности и отдачу до возможного минимума, чувствуя мощный толчок назад. Резкий звук заглушенного выстрела, казалось, прозвучал отчаянным криком, спугнув кого-то в траве, и Юнги быстро передёрнул затвор, избавляясь от стреляной гильзы. Немного успокоившись, встав с пола, размяв плечо и стряхнув с кожанки пыль, Мин растягивает губы в лёгкой улыбке и чувствует глубокое моральное удовлетворение, понимая, что всё оказалось несколько проще, чем предполагалось. Подняв винтовку, он смотрит на неё почти любовно, скручивает глушитель и укладывает обратно в кейс, быстро ретируясь вниз, опасаясь привлечённых громким звуком бродяг. Радоваться, в принципе, рано, ведь не факт, что он попал в нужную цель, поэтому Юнги резко захлопывает багажник и идёт к дереву, находя заветную банку в траве. Не в середину, но хотя бы вообще в неё: дырка красуется у самой крышки. Для первого раза вполне себе неплохой результат, и гордость даже практически не задета. Прикурив, стравливая нервы, Мин садится в «бмв», ещё раз внимательно читает адрес на обороте фотографии с не очень приятным лицом Чан Хоёна, решая сделать всё прямо сейчас, пока адреналин будоражит кровь, а лёгкая вибрация от отдачи гуляет по костям. Смысла откладывать неотвратимое нет, и Юнги заводит мотор, краем глаза замечая крадущегося к машине тёмного человека, которому повезло сегодня остаться в живых. Счастливчик. Отъезжая от недостроя, Мин ориентируется в пространстве практически слепо, но точно знает, куда нужно ехать: было время, когда здание, в котором сидел Им Сану, слыло самым лакомым кусочком для мелких воришек, пока по периметру не понаставили несколько постов охраны. Проезжая мимо очередного притона, Юнги слышит женские истошные крики и чей-то нездоровый смех, и по его загривку пробегают колючие мурашки. Наверное, будь в нём чуть больше чувства справедливости, он бы ворвался туда и перестрелял всех ублюдков, не достойных зваться людьми, но Мин всё-таки не настолько идиот, чтобы соваться на рожон в неизвестное место, кишащее различными мразями. Ночь — практически пиршество для крыс, поэтому Юнги ничуть не удивляется разборкам, нескольким прозвучавшим в гробовой тишине выстрелам и, наверное, всё ещё тёплому телу, лежащему посреди дороги. Решив не тратить на него время, Юнги объезжает труп по встречке и шумно подавленно выдыхает, оказываясь достаточно далеко, чтобы забыть стеклянный взгляд в на удивление чистое небо. Останавливаясь у заднего фасада блёклой заброшки около одного из полностью вынесенных окон, надеясь на благоразумие возможных прохожих, Мин, забравшись на так кстати оказавшийся у стены мусорный бак, аккуратно скидывает кейс вниз, прыгая внутрь. Ободрав колено о ржавый гвоздь, он пару секунд шёпотом матерится от неприятного жжения и жалеет испорченные брюки, даже не задумываясь, что рядом, за спиной, может обнаружиться кто-нибудь с ножом или даже топором, явно не настроенный принимать ночных гостей. Вовремя вспомнив об осторожности, он выхватывает фонарик из кармана и проверяет тылы, однако пусто и тихо вокруг: нет даже малейшего намёка на живых существ, что Юнги только на руку. Стараясь не обращать внимания на раскиданные по полу вещи, шприцы, разбитые бутылки и чёрные пасти квартир, в которые совсем не хочется заходить, он максимально бесшумно поднимается на пятый этаж и находит дверь на крышу приветливо открытой: такое ощущение, что кто-то точно ждал его с распростёртыми объятиями. На крыше тоже никого, но очень опасно, учитывая огромную трещину через весь дом, а где-то даже небольшие провалы, угрожающе хрустящие под ногами. Переведя дух, осторожно добравшись до парапета, он достаёт из кейса бинокль и приседает на одно колено, разведывая обстановку. Четыре тусклых фонаря довольно скудно справляются с освещением офисного здания, оставляя огромные тёмные слепые зоны, в которых при желании можно притаиться с пистолетом и отстреливать по одному стоящую в трёх не слишком значимых точках охрану. Молодые парни, одетые в дешёвые костюмы, подпирают стены, курят и живо обсуждают что-то своё, даже не подозревая, что совсем близко находится главная на сегодняшнюю ночь головная боль, но они не представляют для Юнги никакого интереса, и он тут же забывает о них, концентрируясь на главном. Выходит всё так, как и говорил Сухо: Чан Хоён сидит в кабинете на третьем этаже, и его окно, к огромной удаче, совсем не зашторено. Чужая глупость — находка для снайпера, поэтому Мин кладёт бинокль обратно, прикидывая, что между зданиями где-то метров двести, и берёт винтовку, подготавливая оружие. Занимая позицию примерно параллельно, он совсем не боится, что его могут заметить, ведь свет от фонарей едва ли распространяется даже метров на пятьдесят, а ночь слишком темна, чтобы задирать голову кверху — идеально. Идеальна обстановка, но всё остальное оставляет желать лучшего: лёжа выстрелить не представляется возможным из-за невысокого забора, а потому придётся делать это с колена. Разочарованно цокая языком, проклиная чокнутого Сухо на всех известных ему языках, Юнги ставит подставку на парапет и ещё раз оценивает обстановку через оптику. Мужчина лет сорока в белой рубашке, на вид совершенно безобидный и явно лысеющий, читает какие-то документы и поднимает глаза поверх бумаг, попутно с кем-то разговаривая. Этот кто-то находится чуть дальше окна так, что Мин не может его видеть, но это ничуть не мешает, ведь даже если неизвестный из охраны, среагировать он не успеет. Смотря в прицел, Мин слабо представляет, как выстрелит в живого человека, но он намного больше банки, что явно вселяет надежду. Попадёт или нет — вопрос другой и чрезвычайно волнующий, да и не столько Юнги боится промазать, сколько ему никак не хочется отбирать у этого Хоёна жизнь. Если в прошлый раз огромным толчком послужил едва сдерживаемый гнев, сейчас же не было ничего, кроме, пожалуй, до сих пор лежащих во внутреннем кармане денег. Может ли он убить человека, к которому не испытывает совершенно ничего? Не сказать, что он ангел во плоти, но и не сказать, что законопослушный гражданин, ведь все криминальные группировки в Дыре занимаются практически одним и тем же: крышеванием, ростовщичеством, содержанием борделей и игорных домов. За редким исключением кто-то толкает наркотики, а ещё реже встречаются те, у кого можно купить пистолет или что-нибудь потяжелее, ведь протащить оружие в Дыру, да и вообще в Корею, довольно проблематично. Откуда Сухо взял свой арсенал, он знать не знает, но точно догадывается, что в этом нелёгком деле поспособствовал умелый рот или, может, даже не рот вовсе. Чан презрения не вызывает совсем, равно как и желания вынести мозги, что вряд ли вообще у Юнги получится, учитывая стремящиеся у абсолютному нулю навыки стрельбы из снайперской винтовки. Повезёт, если пуля заденет жизненно важные органы, но не факт, что он справится и с подобным, ведь человек всё-таки не статуя и постоянно двигается, сбивая прицел. Ведя внутреннюю борьбу с самим собой, Мин думает, что точно не хочет этого делать, однако не может позволить себе уйти: если Хоён узнает, кто стоит за убийством Сану, по душу Юнги сразу же явятся эти молодые и глупые парни, околачивающие углы внизу, которых убивать не хочется вдвойне, но… На кону стоит не только его жизнь. Не только Мин подставляется под удар, но и Тэхён тоже может пострадать, а этого допустить никак нельзя. Нет, нельзя. Закурить хочется адски, но Юнги старается игнорировать позыв, ведь огонёк от его зажигалки может привлечь ненужное внимание. Немного пораскинув мозгами, Мин скидывает с плеч мешающую кожанку и принимает самое оптимальное для данной ситуации положение, садясь на каблук правого ботинка, дабы равноценно распределить вес. Закатав рукава худи, Юнги ставит винтовку обратно на парапет, прижимает приклад чуть выше, поддерживая снайперку левой рукой за магазин, и старается найти самую лучшую точку, выцеливая в район сонной артерии, чтобы наверняка. Пока Мин настраивает прицел, стараясь не обращать внимание на напряжение во всём теле, в кабинете Хоёна происходит кое-что крайне неожиданное: вскакивая со стула, Чан открывает ящик стола, выхватывает оттуда пистолет и сразу же открывает огонь по неизвестному, а по тихой улочке плывут звуки выстрела, чуть заглушенные тонкими стенами. Расширив глаза от удивления, Юнги нервно сглатывает и понимает, что подоспел как раз вовремя, и теперь никаких сомнений у него не осталось точно, ведь хороший человек не станет стрелять в кого-то без предупреждения, если он не Мин Юнги, конечно же. Наблюдая, как в задние на шум вбегает выводок охраны, а Чан садится обратно, словно ничего не произошло, Шуга прикидывает, что у него есть не больше минуты, поэтому чуть успокаивается, охлаждая разум, выравнивает тело, создавая идеальную вертикальную прямую, и уверенно перехватывает рукоять, кладя палец на спуск, но… Руки заметно трясутся, перекрестие прицела уходит в разные стороны, давление резко подскочило, и сердце колотится так быстро и громко, что Юнги отчётливо слышит его стук где-то в горле: он явно не готов. Тревожно выдохнув, пытаясь абстрагироваться от происходящего, Мин старается не обращать внимания на разбушевавшиеся чувства и не закрывает глаз, держа цель на прицеле. Его не должно волновать, что будет дальше, он не должен беспокоиться о том, что стреляет из винтовки второй раз, ему должно быть плевать на всё, что происходит вокруг. Чан Хоён приговаривается к смерти судом из одного человека, и обжалованию данный приговор не подлежит, хоть Юнги не имеет никаких прав на его жизнь. Он должен. Нет, обязан, иначе все мечты превратятся в пыль и забьют лёгкие, лишив дыхания на всю оставшуюся жизнь. Ещё один вдох, а отведённая на выстрел минута подходит к концу. Выравнивая прицел, Мин осторожно сдувает лезущую в глаза чёлку и капельку холодного пота, скатывающуюся по взмокшему лбу, находит внутри крупицу ледяного хладнокровия и наконец полностью контролирует себя. Последний вдох перед выстрелом, в голове кристально чисто, а цель, словно на ладони, застыла в одном положении, смотря вглубь кабинета. Отсчитав четыре секунды, игнорируя ломоту в теле, а внизу живота приятное возбуждение, смешанное с волнением, Юнги выдыхает и жмёт на спусковой крючок сгибом сустава между первой и второй фалангами, чуть отклоняясь назад из-за ударившей в плечо отдачи. Слыша треск стекла и глухой вскрик, Мин чётко видит все последствия выстрела через прицел: Чан Хоён, ошарашенный и испуганный, схватившись ладонью за шею, тщетно старается зажать рану, из которой струйками вытекает алая кровь, пятная воротник рубашки, но даже не собирается заваливаться вбок, поворачиваясь к окну. — Вот же живучий ублюдок, — рычит Юнги сквозь зубы, передёргивает затвор и прицеливается вновь, не отдавая себе никаких отчётов, действуя совершенно инстинктивно. Несколько секунд проходят одним коротким мигом: чувствуя на себе полный беспомощности взгляд, оставляющий больные ожоги, Мин сосредоточенно прикусывает губу и вновь стреляет на выдохе, на этот раз попадая практически в середину открытого лба. Убедившись, что третий выстрел не понадобится, Мин резко вскакивает, чуть не падая обратно от напряжения, пошатывается и наблюдает, как в разбитое окно выглядывают два напуганных охранника, а где-то внизу уже слышатся гневные выкрики и отборная матершина. Разделавшись с глушителем, Юнги бросает винтовку в кейс, подхватывает кожанку и бежит к двери так быстро, насколько позволяют затёкшие ноги, спотыкаясь на лестнице. Спускаясь, он чувствует себя просто невероятно прекрасно и таким сильным, как никогда, поэтому за максимально короткое время переваливается через раму, бросает винтовку на заднее сидение, решив не заморачиваться с багажником, слыша приближающийся топот и голоса, и резко даёт по газам с кривой кровожадной ухмылкой и гулко колотящимся сердцем. Выворачивая из-за угла, Юнги хватает кепку и надвигает козырёк на глаза, встречаясь взглядом с растерянным молодым парнишкой, вовремя отскочившим назад. Ему весело. Ему безумно весело и кажется, будто всё в один миг перестало иметь значение и остался только он, способный на всё. Громко истерично рассмеявшись, Мин ударяется лбом о руль, разнося по округе истошный писк клаксона, и по подворотням направляется прямиком к Сухо за своими честно заработанными деньгами, чтобы после вернуться домой. Вернуться настоящим, до конца проснувшимся монстром.

***

Сидя сзади бегло представившегося ему парня, Тэхён совсем не понимает, почему Чона трясёт, но старается не обращать на это никакого внимания, продолжая держаться за его талию, ведь больше не за что. Они едут по тёмной улице на мотоцикле довольно быстро, холодный ветер примораживает кончик носа, но Чонгуку совсем не холодно. Чонгуку просто нереально, безумно горячо: там, где ладонями прикасается к нему Ким Тэхён, кожа горит огнём и чуть ли не плавится. Гук понять не может, почему всё это вообще с ним происходит, почему брат Мин Юнги вызывает в нём столь сильные чувства, и почему, чёрт возьми, ему в самом деле кажется, будто Ким пылает ярче, чем тот недавно сожжённый бордель, но это не пугает, а скорее только усиливает чонов к нему интерес. Кто он в преступном мире Дыры? Что умеет? Почему так важен и значим? Время для вопросов не самое подходящее, и Чонгук просто ускоряется, а после и ещё, ощущая жар уже и спиной, ведь Тэхён отчаянно жмурится и жмётся ближе, буквально впечатываясь в Чона полностью, серьёзно боясь за свою жизнь. Ким, отчаянно окольцовывая чонову талию, не уверен, что поступает правильно, последовав за этим мальчишкой, однако дороги назад уже нет: на горизонте большой особняк, и принадлежит он, скорее всего, именно Нам Сухо. Ветер треплет волосы, пробирается под кожанку и разгуливает по телу, охлаждая рассудок, однако и это не помогает Гуку дышать ровнее. Он задыхается буквально, буквально чувствует рядом с собой запах гари и видит густой чёрный дым, такой же ядовитый, как и тогда, и лишь беспомощно хватает кислород губами, пытаясь прогнать слишком реальное наваждение. Тогда огонь спас его, тогда стал его другом и самой настоящей страстью, а сейчас кто-то будит старые воспоминания, явно над Чонгуком насмехаясь. Зачем? Зачем Ким Тэхён это делает? — Ты в порядке? — кричит ему в ухо с ощутимым беспокойством, не понимая, что с Чоном происходит. — Остановись, если тебе плохо. Ты же нас угробишь! — Нет, — шепчет так, что Тэхён не может его слышать: в горле пересохло и говорить вмиг стало невыносимо. Он творит с ним странные вещи. Он убивает его быстро и без объяснений, но Чон может сопротивляться. Он может бороться, но… хочет ли? Ситуация почти идентичная, вот только огня на самом деле нет. Нет ничего, кроме Ким Тэхёна за спиной. — Ты слышишь меня, Чон Чонгук? — напирает громче, пальцами сжимая кожанку на его животе. Скорость практически запредельная, такая, что уши закладывает, а редкие огоньки улиц проносятся перед глазами одной яркой линией. — Сбрось, мать твою! Сбрось скорость! Очухиваясь от громкого низкого голоса, такого сильного, что стой Гук на земле, у него подкосятся колени, он вдыхает глубже и поступает так, как было велено, наконец избавившись от морока галлюцинации: либо он окончательно свихнулся, либо та доза в клубе явно была лишней. Реальность больно ударяет по затылку, и Чонгук, чертыхнувшись, резко тормозит у самых ворот намова особняка, встречаясь взглядом с ошалелыми глазами охранника, околачивающего стены с сигаретой в руках, которая в ту же секунду оказалась обронена на асфальт. С трудом сохранив равновесие, чуть не завалившись вперёд, Чон шумно впускает из лёгких воздух и думает, что ещё чуть-чуть и можно было отправиться на небеса, хотя в его случае скорее намного ниже. — Ты камикадзе, что ли? — расцепив пальцы и вставая с «Харлея» на подгибающихся ногах, Тэхён прикладывает ладонь в район сердца и считывает безумный ритм. Ему, конечно, уже приходилось катать с Юнги по району на скорости, которую только способен выдать его «Мустанг», но было не так страшно, а скорее даже спокойно, ведь рядом находился заботливый старший брат, а не какой-то чокнутый кролик, смотрящий на Кима широко распахнутыми глазами. — Так и убиться можно. — Прости, — шмыгнув носом, Чонгук пожал плечами. Он тот ещё экстремал и не привык думать о других, ведь люди Гука не интересуют, — просто слишком сильно накрыло. — Я заметил, — переведя дух и выровняв пульс, Ким покачал головой и реально захотел оказаться где-нибудь подальше от этого места и суицидника Чон Чонгука. — Это дом Нам Сухо, да? — Бордель, — исправив несколько поучительным тоном, Чон шагнул вперёд и задержал взгляд на затухающем огоньке сигареты, представляя на её месте себя. Он тоже когда-нибудь дотлеет до самого фильтра и рассыпется пеплом. Тем самым, влитым в себя с газировкой, который застрял поперёк горла, поднявшись в тот самый момент, когда перед ним появился загадочный брат Мин Юнги. — Обычный и особо ничем не примечательный бордель, но у нас уютно и светло. Не так, как в других местах. Осматривая неказистую обшарпанную громадину, Тэхён думает, что не ожидал ничего другого от человека, вложившего в руки Юнги новый пистолет. Значит, он таки поднялся по лестнице иерархии Дыры. Значит, теперь он хоть чего-то стоит и, наверное, переходить ему дорогу и в самом деле опасно. В каком-то смысле понимая, почему брат согласился на намовы условия, Ким следует во двор за сильной спиной и бросает быстрые взгляды на заинтересованных его визитом людей в чёрных костюмах, прогуливающихся по периметру. Шумно сглотнув, остановившись перед дверью на несколько секунд, ему вдруг показалось, что в воздухе витает знакомый терпкий парфюм, и он замешкался на пороге, боясь ступить внутрь. А если Юнги там? А если он сейчас выйдет, схвати Тэ за шкварник и пинками погонит домой? А если раскусит его слишком шаткий план и запретит делать хоть что-то? Ким не хочет быть беспомощным. Не хочет, чтобы брат делал всё в одиночку. — Приведение увидел? — поворачиваясь к нему лицом, Чонгук удивляется бледности тэхёновой смуглой кожи и немому вопросу в подёрнутых дымкой глазах. — Я как-то слышал историю от одной проститутки, но никого не нашёл на чердаке, так что не ссы. — Не хочу тебя расстраивать, — решительно сжав кулаки, Тэ шагнул вперёд и зажмурил глаза от яркого света висящей на высоком потолке люстры, — но приведений, как и Санта-Клауса, не существует. — Правда? А кто тогда на рождество подкладывает мне подарочки под ёлку? — расширив глаза от удивления, Чонгук строит из себя дурачка. Он часто занимается чем-то подобным, обожая наблюдать за чужой реакцией, но Тэхёну, кажется, абсолютно плевать на его актёрскую игру. Странный он: оглядывается по сторонам и явно кого-то ищет. Сейчас, когда Чон может полностью разглядеть тэхёново лицо, оно кажется ему смутно знакомым. Возможно, он видел его на фото, приколотом в одно время дротиком к мишени для дартса, а может, даже в телефоне Сухо. Во всяком случае, при искусственном свете он ещё прекраснее, чем в клубной полутьме: высокий, стройный, немного шире и намного обворожительнее Гука, даже несмотря на чуть мешковатую одежду, с правильными чертами лица, немного странной формы губами и острым, колючим тёмным взглядом из-под русой с оттенком ореха чёлки — буквально золотая жила для любого борделя. Зачем он здесь? Зачем явился после того, как хён хотел его убить? Чонгуку безумно любопытно. — Отведи меня к своему боссу, — сбрасывая капюшон толстовки, Тэхён взъерошивает волосы, а Гука преследует дежавю: точно так же пахнет от Мин Юнги. Оно, в принципе, неудивительно, учитывая, что они братья и живут вместе, но Сухо не придёт в восторг: Чон знает, что его хён помешан на том маленьком чёрном демоне и явно ненавидит стоящего перед ним светлого паренька. Если раньше Гук думал, что они карты в одной колоде, сейчас почему-то вспоминал весь влитый в голову родителями бред. Ангелов и демонов не существует, но он точно видел их своими собственными глазами. — Я не подумал об этом раньше, — поднимаясь по крутой лестнице, Чон косо смотрит за спину и бежит пальцами по лакированным перилам, предвкушая встречу, — но ты уверен, что хочешь этого? Хён не то чтобы конфликтный человек, но ты же знаешь, как он относится к твоему брату, да? — Слишком хорошо знаю, — прикусив губу, с досадой басит Ким, всё так же продолжая сжимать кулаки. Он не представляет, что его ждёт, однако не может отступить: Юнги не должен страдать в одиночку, — и не собираюсь ругаться с ним. Мне просто нужно поговорить. — Если соберёшься бежать, я покажу чёрный ход, — останавливаясь напротив двери кабинета босса, Гук поворачивается к Тэ и улыбается очень мило, почти по-детски. И как он мог оказаться рядом с этим ублюдком? — Всё нормально, — легко отодвигая Чонгука в сторону, Тэхён собирает всю свою решимость, горящую внутри ярким костром, и без стука вваливается внутрь. Переступая порог, Ким находит Нама за чтением каких-то бумаг. Он, этот проблемный шакал, всегда вызывающий в Тэ бурю омерзения из-за своих действий и мыслей, совершенно не обращает на него внимания, делая пометки в блокноте. Сухо изменился. Если раньше он был щупленьким на вид парнишкой, приклеенным к Юнги намертво, сейчас же представлял собой всё то же жалкое зрелище, однако перекрасил волосы в ядовито-синий, напялил на себя костюм и посадил задницу на кожаное кресло, наверняка считая себя невероятно важным. Тэхён знает, какой он на самом деле. Он видел его за работой в прошлом и может сказать, что чести в этом подонке нет ни грана. Он не гордый волк, каковым привык себя считать. Он маленькая, но очень ядовитая змея, всегда жалящая исподтишка, а яд его — кислота, разъедающая всё на своём пути. Тэхён с самого начала не мог сказать о нём ничего хорошего. Когда Юнги привёл Сухо в их дом, усадив в маленькой кухоньке за один стол, Ким отчётливо видел в намовых глазах слепое обожание и готовность поклоняться, а это ему очень, просто невероятно не нравилось. И пусть тогда Киму было всего четырнадцать, пускай он мало что понимал о чувствах, но мог с уверенностью сказать: змеёныш влюбился. Нам Сухо, бросающий на Тэ предостерегающие взгляды, негласно предупреждал об очевидной опасности и том, что хён теперь будет с ним, но Тэ плевать хотел на его неумелые попытки присвоить себе принадлежащее лишь ему. Юнги для Тэхёна. Нет, он не собственность, может распоряжаться своей жизнью как душе угодно, но это всё равно ничего не меняет: они только друг для друга. — Гук-и, ты разве не поехал развлекаться? — не поднимая глаз, отстранённо басит Сухо, даже не осознавая, кто перед ним стоит. — Я же просил не отвлекать меня от работы. — Я не займу много времени, — проходя в кабинет полностью, Тэхён держит курс на диван, где около двадцати минут назад сидел Юнги, и плюхается туда же, чувствуя минов парфюм и здесь. Наконец откладывая бумаги в сторону, Сухо распрямляет плечи, опасно щёлкает затёкшей шеей, прикрыв глаза, полные накатывающего холодного гнева, и смотрит сначала на блядского Кима, закинувшего ногу на ногу точно так же эффектно, как и Шуга, а после на Гука, подпирающего дверной косяк спиной с видом провинившегося котёнка: он волнительно ковыряет носком тяжёлого ботинка ковёр и глупо улыбается своей этой кроличьей улыбкой. Переведя взгляд обратно на Тэхёна, Сухо сжимает зубы и задаётся несколькими очень важными вопросами. Почему этот наглый ублюдок, вечно мешающий Наму добиваться своих целей, находится в его кабинете? Почему он, чёрт возьми, выглядит таким воинственно настроенным, что, кажется, сейчас выхватит из-за пояса пушку, как его «брат», и засунет ему в глотку? Почему он вообще решил к нему прийти? Он снова собирается вставлять ему палки в колёса своим существованием? Снова всё испортит? Сухо Тэхёна ненавидит. Ненавидит до зубовного скрежета и красных отметин от ногтей на ладонях. Этот мальчишка… Этот надменный мелкий гадёныш, в его памяти всегда хватающийся за минов рукав, выигрывает у него во всём. Он красив нереально, словно те маленькие звёздочки, которых продвигают продажные агентства в Сеуле преимущественно через постель, по-милому наивен, и улыбка у него настолько яркая, что затмевает любые софиты, а это делает его безумно желанным. Желанным для всех, кроме Сухо. Нама от него блевать тянет. Он не любит настолько сладких мальчиков, но по уши погряз в Шуге. Он не любит настолько красивых, но Юнги для него главное исключение из всех возможных правил. Сухо знает, что никакие они не братья, что характеры у них критично разные, что взгляды на жизнь противоположны целиком и полностью, но эти повадки… Эти мелкие детали, движения, некоторая одежда на двоих, запах и буквально тот же тёмный взгляд, прогоняющий мурашки по позвонкам, заставляют кипеть изнутри. Он должен был убить его ещё три года назад. Должен был не поручать какому-то безмозглому ублюдку похитить Тэхёна, а сделать всё самостоятельно, но… Не будь всего этого, Нам бы не узнал, насколько Юнги бывает пугающим и невероятно соблазнительным с подтёками чужой крови на лице и пистолетом в жилистых руках. Противоречивые чувства. Чувства, спасшие в данный момент Киму жизнь, потому что в ящике стола Glock 17, и он идеально подходит, чтобы разбрызгать мозги ублюдка по всему кабинету. — Ты что здесь делаешь? — косясь на Гука с явным подтекстом скорого наказания, Сухо пытается согнать напряжение и откидывается на спинку кресла, доставая из кармана пиджака пачку «Парламента». — Детское время давно закончилось. — Я пришёл договориться, — начинает с места в карьер, но уверенности, на самом деле, в собственных действиях нет никакой. Босс уже не мелкой Ясэн Па непредсказуем и доверия не вызывает. Только за то, что Тэ рядом с его больной фантазией, он может прирезать его тут же и даже не поморщиться, но в таком случае и сам лишится головы, а это несколько облегчает поставленную задачу. — Я знаю, что ты снова втянул брата в какие-то делишки, заставив отрабатывать долг, но мне всё это не нравится. Я не хочу, чтобы он убивал людей, и Юнги этого не хочет тоже. Не заставляй его. Не заставляй делать то, чего так отчаянно желаешь сам. Долг? Снова убивал? Неужели Шуга ничего Киму толком не рассказал? Вот так неожиданность. Сухо всегда был уверен, что Юнги абсолютно честен со своим щенком, но в данном случае он ему явно что-то совсем другое наплёл, побоявшись расстроить свою принцесску. Забавно. Забавно и так весело, что на губах кривая усмешка, а в глазах чуть ли не победный клич. Прикуривая, Нам глубоко затягивается, выдыхает сизый дым в тэхёнову сторону и зачёсывает назад пятернёй копну синих волос, ослабляя узел чёрного галстука. Он не ребёнок давно, давно вырос из возраста, когда злорадствуют по пустякам, но почему сейчас так хорошо? Перед ним пацан совсем, школьник восемнадцатилетний, а Сухо хочется громко рассмеяться ему в лицо и показывать на него пальцем. Не для того он становился сильным и значимым. Явно не для того, чтобы сидя в кабинете собственного борделя, скакать вприпрыжку и едко злорадствовать, но так, честно говоря, хочется. — Ничего нового я от тебя не услышал, — успокаиваясь очередной затяжкой, Сухо наблюдает за решительным выражением тэхёнова лица, напиваясь презрением в его глазах. Они одинаково точно ненавидят друг друга и делят одну больную любовь на двоих, что связывает их крепким толстым канатом. Ели на дно пойдёт Ким, то и Нам захлебнётся вслед за ним — он это понимает. Понимает и не собирается подрываться с места, чтобы вновь оставить на смуглой щеке следы своего кулака. — Когда-то давно ты уже приходил ко мне с подобными словами, и ничем хорошим это не закончилось. Сейчас-то ты чего от меня хочешь? — Дай мне работу, — вставая с дивана, Тэхён решительно идёт к намову столу и громко прикладывается ладонями к прохладной глади, смотря с вызовом, а Чонгук за его спиной удивлённо присвистывает. Его босса, едкого, сильного, авторитетного, прессует парень не многим Гука старше. И ведь правда «король». Правда пылает так опасно и красиво, как горел чонов дом в тот значимый день. — Позволь мне отдать долг за Юнги. Я буду делать всё, что ты попросишь, только, пожалуйста, не заставляй его проливать кровь. Он не заслуживает быть убийцей. Не заслуживает погружаться во тьму. — Блядь, Тэхён, не будь идиотом, — вскакивая следом, в миг теряя самообладание, Сухо гневно тушит сигарету о столешницу и выкидывает окурок в сторону, выворачивая из-за стола. — Юнги не дитя малое, ты понимаешь? Он делает то, что, чёрт возьми, умеет. Он добренький только с тобой, потому что ты, сука, просто ангел во плоти, ебучий проповедник добра и любви, которой так не хватает в Дыре, но он всегда был чёрным внутри. Всегда! — подходя к Тэ вплотную, Нам разворачивает его к себе лицом и хватает за толстовку, с устрашающим видом встряхивая, как тряпичную куклу, да вот только Ким не боится. Совершенно не боится кислоты, брызгающей из намова рта. — Это ты пробудил его, умоляя спасти. Это ты заставил Юнги впервые выстрелить в человека. Помнишь? Помнишь, как он улыбался? Ему было весело, и он знал, что тот ублюдок заслуживал. Все они заслуживают. Все, до единого! — смотря Тэхёну в спокойные, как безбрежное море, глаза, Сухо почему-то не по себе. Здесь ли он? Здесь ли тот ребёнок, с плачем забившийся в угол? Что-то не так. Что-то… — Орать прекрати, выродок, — шипит очень низко, резко убирая намовы руки и отталкивая его назад. Сухо на секунду теряется. Перед ним не Тэхён. Перед ним Юнги. Юнги в слишком не подходящей ему шкуре. — Я сюда пришёл не истерики твои выслушивать, а получить чёртову работу. Ты же хочешь меня растоптать, верно? Хочешь смотреть, как я страдаю? Конечно же хочешь, чокнутый ублюдок, ведь тебе это безумно доставляет. Вот оно, то самое. Томительно прикусив губу, Чонгук чуть ли по стене не скатывается, наблюдая, как с каждой секундой Ким Тэхён разгорается ещё сильнее. Та сила, та скрытая в нём сила за край брызжет, разливается по полу лавой, прожигает всё, стоящее на её пути. И Сухо. Сухо, который всегда казался Гуку сильным мира сего и важной фигурой на шахматной доске Дыры. Выходит, не такой он пугающий. Выходит, его может поставить на место не только Мин Юнги, но и его брат. Вот так забавное стечение обстоятельств. Присаживаясь на подлокотник дивана, наблюдая, как напрягаются жилы на тэхёновой шее, Чон хочет быть совершенно в другой команде. — Ты… — глазам и ушам своим не веря, Сухо натыкается спиной на шкаф и совсем не понимает, как такое могло произойти. Этот ребёнок… Куда делся тот слабый и вечно цепляющийся за юбку Юнги пацан? Что он с ним сделал? — Ты точно Ким Тэхён? — Сперма в глаза попала, что ли? — и даже кидает точно такие же издёвки, улыбаясь практически похожей едкой улыбкой. Он настолько на Мине помешался? Настолько впитал в себя, что теперь и сам вырастил острые колючки? Такого Сухо не ожидал. Не ожидал, что Тэхён тоже может быть сильным. — Странно видеть меня таким, правда? Мне тоже иногда неловко. Я думаю, это случилось в тот самый момент, когда ты, выродок, слил тому борову инфу, а мне пришлось очень несладко. Юнги не может быть со мной вечно, а я не могу вечно быть слабым, как маленькая фиалка. — Не зазнавайся, щенок, — рыча, Сухо подаётся вперёд, цепко хватает Тэ за капюшон толстовки и тянет к противоположной стене, бросая на диван и облокачиваясь на край коленом, повисая над Кимом дамокловым мечом. Чонгук, до этого застывший на одном месте, чуть на пол не грохнулся, вовремя удержав равновесие. — Я тебе не мамочка, не папочка и даже не Юнги. Я, чтобы ты знал, даже не добренькая нянька, и носиться с тобой, как с карапузом, не собираюсь. У меня просто дохуища дел, не требующих отлагательств, а ты сейчас откровенно своими соплями мне мешаешь. Работу хочешь, значит? Хочешь отдать за Юнги долги? Я всё устрою, детка. Я дам тебе такую работу, которую ты заслуживаешь по праву. Ты же знал, куда идёшь, да? Знал же, какой бизнес я держу? — Допустим, — заметно тушуясь, Тэхён вжимается спиной в диван и то, что перекошенное злостью лицо Сухо находится достаточно близко, чтобы почувствовать кислое дыхание с привкусом табака, не нравится ему совсем. — Не знаю, на что ты надеялся, когда решил притащиться сюда, но ничего другого, кроме как позволить влиться в дружный коллектив из проституток и откровенных шлюх, я тебе предложить не могу, — скалясь, как последний шакал, Нам придвигается ещё ближе, и в его глазах плескается откровенное сумасшествие. Тэхёну не страшно вовсе, но невероятно неуютно и хочется уйти. Чокнутый босс Ясэн Па, действительно, не просто так назвался подобным образом. — Твоё тело… — кладя руку на тэхёнову широкую шею, Сухо скабрёзно рассуждает, как было бы неплохо трахнуть маленького ублюдка, но это против всех возможных правил. Он не может, — я знаю, как хорошо продать его, Тэхён. Знаю, что на него найдётся свой покупатель. Юнги должен мне тридцать пять штук баксов, и ты сможешь их отработать, если так сильно желаешь. Ты же хочешь, да? Хочешь подставлять задницу ради своего любимого братика, чтобы большой и страшный волк не заставил его проделывать в плохих дяденьках дырки? — Как будто я ждал чего-то другого, — на лбу выступила испарина, давление бьёт по вискам, внизу живота нещадно крутит от волнения. Он правда не ожидал ничего другого. Когда Тэ услышал, что Сухо владеет борделем, он уже знал, чем в итоге придётся заниматься. Ким не хотел. Никогда бы не хотел становиться таким же, как все эти пропащие, наигранно стонущие в подворотнях ради двадцатки или того меньше, надеясь купить дозу, но… Если таким образом он может вытянуть Юнги из бездны, если всерьёз может помочь, ему пойдёт и роль проститутки. Пусть так. Пусть он будет отдавать кому-то тело, но душа его навечно принадлежит глупому брату. — Вот и славненько, — не отнимая руки от тэхёновой шеи, Сухо поворачивает голову к Чону и суживает глаза, прекрасно зная, зачем этот мелкий гадёныш притащил сюда своего собрата по разуму. — Чонгук побудет в роли твоего учителя на этот день, да, малыш? — Без проблем, хённим, — тяжело сглатывая под напором ядовитого взгляда, разъедающего в чоновом лбу огромную призрачную дыру, кивает Гук. Он, в общем-то, не против. Тэхён ему нравится, даже если сейчас немного беспомощен. — А наша принцесска, — поворачивает голову обратно, легко сжимая пальцы. Тэхён уверен, что они оставят маленькие следы, — трахнет Гук-и в качестве первого урока. Он всё расскажет, покажет и научит, чтобы ты ненароком не облажался в дальнейшем и не прибавил мне проблем. — Но… — растерянный, Тэхён басит очень смущённо, стыдливо отводя взгляд в сторону. Вот так сразу? Прямо сейчас? — Или ты хочешь, чтобы это сделал я? — обводя большим пальцем выпирающий тэхёнов кадык, Нам облизывает губы и второй рукой расстёгивает верхнюю пуговицу чёрной рубашки. — На правах хозяина я могу опробовать каждый новый товар. — Я всё сделаю, — отвращение, накатившее одной большой волной, заставило Тэ найти в себе силы, чтобы отодвинуть склизкую тварь от лица за подбородок, скинув его руку со своей шеи. Кто угодно, кого угодно, но этому ублюдку позволить к себе прикоснуться он не может точно. Отходя в сторону, Сухо наслаждается плодами своей работы, оправляет пиджак и полностью удовлетворённый ситуацией идёт обратно за стол с жутким желанием закурить, будто он не ненавистного мальчишку поставил на законное место, а имел самый безбашенный в жизни секс. Он в какой-то мере понимает, почему Юнги так сильно дорожит этим щенком, но ещё больше рад, что теперь сможет унижать его совершенно безнаказанно, ведь Ким вряд ли скажет о чём-то братцу, а братец в свою очередь не будет знать, что его милая принцесска обслуживает грязных гангстеров и прочих представителей Дыры. Разве могло быть лучше? Нам думает, что сегодняшний день, учитывая, что он наконец-то приручил Шугу, самый продуктивный в его жизни. — Хён, а моё мнение типа здесь никакой роли не играет? — насладившись зрелищем, Гук скорее из вредности встаёт с подлокотника и идёт за боссом. — Мог бы меня спросить для начала. — А ты будто не за этим его сюда притащил, — шипит чуть раздражённо, но не собирается, как хотел раньше, давать мальцу никаких наказаний. Он, на самом деле, поступил очень даже неплохо, пусть и в корыстных целях. — Просто наслаждайся членом в заднице, окей? Наигранно обиженно разворачиваясь к Тэхёну, Чонгук видит его потерянный взгляд и тяжело вздыхает. Он не думал, что всё получится вот так, но никто никого не убил, а это тоже неплохое развитие событий. Гук не в курсе вообще, о каких долгах шла речь, но раз Ким согласился, ничего уже не поделать. Чону, в принципе, привычно, что им распоряжаются, как вещью, но он имеет право отказаться, ведь Сухо особо никогда не принуждал его заниматься подобной работой: Чонгук хотел этого сам. Перспектива лечь под Тэхёна не вызывает у него никаких противоречивых чувств, ведь к сексу он относится абсолютно апатично и не имеет ничего против, когда кто-либо просто берёт то, за что заплатил. Равноценный обмен, позволяющий Чону спокойно существовать и в каком-то смысле наслаждаться жизнью. — Пойдём, покажу тебе особняк, — потянув Кима за рукав толстовки, Чон дёрнул его на себя и ловко поймал за талию, когда тот собирался завалиться вперёд: перенервничал, и ноги не держали его совсем. — Там не на что смотреть, но я проведу по особо важным местам. Тэхён не сказал ни слова. Та решимость, вспыхнувшая в нём несколькими минутами ранее, уже погасла, являя миру Ким Тэхёна настоящего: слабого, немного пугливого и страдающего от кошмара, в котором, как и сказал Сухо, был виноват сам. Следуя за Чонгуком, он отстранённо осматривает довольно большую кухню в другом конце дома, которая по интерьеру мало чем отличается от всего остального, роскошный по меркам Дыры зал для приёма большого количества посетителей, нескольких девушек, квохтающих у телевизора, тёмные спальни с огромными кроватями, комнаты для персонала и даже уборные — Чон провёл его практически по всем закоулкам дома, попутно что-то щебеча, но Тэхён не мог или не хотел его слышать, находясь где-то глубоко в себе. Он думает, что совершил ошибку, думает, что ещё пожалеет об этом, но, наверное, поступил в какой-то степени правильно, если Сухо, конечно, выполнит свою часть уговора, во что верилось с трудом, но он же не настолько идиот, чтобы обманывать его, верно? Приведя Тэ в небольшую уютную комнатку, Чон наконец отпустил его рукав и развернулся, понимая, что распинался совершенно зря: тэхёновы стеклянные глаза так и кричали, что рассказов он его не слушал и вообще ничего не увидел. Да и плевать. Ему не нужен экскурс, ведь в итоге рабочим местом станет одна из спален или, может, если он захочет остаться ненадолго, комната рядом с его собственной. Чон слабо представляет, как Ким будет работать, учитывая, что жить здесь ему нельзя точно, дабы не вызвать никаких подозрений у своего брата, но по большей части Чонгуку плевать. Снимая кожанку, Гук бросает её в изножье полутороспальной кровати, заправленной мягким красным пледом, и идёт к небольшому шкафчику, доставая с полки тюбик смазки. — Ты уснул? — кидая её туда же, Чон подходит к застывшему на одном месте Тэхёну и легко встряхивает за плечи, а Ким наконец различает яркий цвет его волос и абсолютную безмятежную пустоту в львиных глазах. Чонгуку, вероятно, абсолютно начхать на всё, что здесь происходит, но как он может быть настолько спокойным, когда ему приказали лечь под незнакомого человека? Впрочем, Тэ вовремя вспоминает, где находится, поэтому лишних вопросов не задаёт и более осознанно осматривается по сторонам. Комната Чонгука маленькая, но по-своему уютная. Здесь из мебели лишь кровать, большой шкаф, прикроватная тумба, столик с ноутбуком и висит средних размеров плазменный телевизор. Стены, как и во всём особняке, выкрашены в серовато-белый, но всю эту зевотную скудность прикрывают плакаты с героями из аниме, игр и, кажется, даже какие-то страницы из манги, что выдаёт в Гуке обычного ребёнка, повзрослевшего раньше времени. У него под стеклом маленькие модели машинок, комиксы и несколько фигурок супергероев, а внутри, в самом Чоне, глубокая чёрная дыра, которую не заткнуть всеми игрушками мира. Замечая коллекцию различных зажигалок, несколько бутыльков с жидким газом и спички, Тэ думает, что он, наверное, курит, а после обращает внимание на его руки, усеянные ожогами, и поднимает взгляд на симпатичное лицо. — Сколько тебе лет? — интересуется отстранённо, проходя к кровати и падая на край: уютно и мягко, но чувствуется во всём этом какая-то скрытая опасность. — Семнадцать, — отвечает сразу же и вкрадчиво, одним выверенным движением стаскивая с себя белую просторную футболку, обнажающую подтянутое мускулистое тело и чётко выраженные кубики пресса, однако и на груди его красуются несколько больших ожогов. — А это всё откуда? — указывая пальцем на шрамы, Тэхёну жутко хочется их чем-нибудь прикрыть, но он остаётся неподвижен, не имея никакого права лезть в чужую жизнь. — От моей любви, — улыбается Чонгук тепло и тянется к пряжке ремня, выполняя достаточно обыденные действия и совершенно не стесняясь. — Она немного дикая, но невероятно прекрасная. — Как и моя, — даже особо не осознавая, почему он это делает, Тэхён расстёгивает молнию толстовки и кладёт её рядом с чоновой кожанкой, цепляясь взглядом за тюбик со смазкой. И ведь верно. Ему по указке Нам Сухо нужно трахнуть семнадцатилетнего парня, который всё ещё ребёнок, но повидал слишком много дерьма, чтобы позволить себе быть маленьким и слабым. Чужое тело для Тэхёна не загадка, ведь он почти каждый день видит Юнги голым, но Чонгук немного не такой. Он шире, выше, сильнее и кожа его на порядок смуглее, чем у бледного братца, и это, на самом деле, не будит внутри Кима совершенно никаких чувств. Нет, Чонгук очень даже красивый малый, но у Тэ ориентация другая: Мин Юнги. Он не хочет никого другого, ему не нужен никто другой, да и трахать этого парня не хочется тоже, даже если интересно, что такое настоящий секс. Тэхён не знает. Он не спрашивал об этом у Юнги, не смотрел никаких журналов и предложенного однажды Чимином порно, не обращал никакого внимания на сношающихся на улице людей. Он чисто инстинктивно научился снимать пар рукой и даже не думал о том, чтобы сделать это с кем-то другим. Тэ хотелось, очень хотелось, чтобы однажды Мин показал всё на собственном теле, ведь так, наверное, приятно заниматься этим с человеком, которого трепетно любишь, а не за несколько хрустящих бумажек. Он, в принципе, в курсе, как всё происходит — спасибо Пак Чимину, — но совершенно не знает, что ему с Чонгуком делать. — С тобой такое впервые, да? — подсаживаясь рядом, Чонгук берёт за запястье тэхёнову руку и кладёт на свой полувозбуждённый член. Несмотря на то, что секс последнее, что Чона волнует, он умеет возбуждаться, когда того просит ситуация, просто подумав об огне или том, как с шипением плавится людская плоть. Так просто притворяться нормальным. Просто обмануть. — Не думал, конечно, что такие в Дыре водятся, но чего только не увидишь, верно? — пытается разрядить обстановку, но Тэхёну от этого совершенно никак: ощупывая пальцами горячую чонгукову плоть, он испытывает лишь нечто больше похожее на отвращение, хоть не хочет, ведь Чон ни в чём не виноват. — Впервые ли я трогаю чужой член? — беззлобно скалясь, Тэхён убирает руку и разглядывает длинные пальцы, вспоминая, как иногда хотелось потрогать так Юнги. — Точно, впервые. Удивительно, да? В месте, где так много насилия и разврата, существует тот, кого всё это не интересует. Я, конечно, отказываться от работы не собираюсь, но чему ты можешь меня научить? В раздвигании ног есть какое-то искусство? — Если хочешь получить хорошие чаевые, очень даже есть, — задумавшись, Чон вспоминает, что и сам-то не слишком активен, поэтому учить Тэ на словах и вправду нечему. — Лучше, конечно, понять всё на практике. — Валяй, но вряд ли что-то получится, — Тэхён знает это точно. У Чонгука шансов мало. — Я помогу, — вставая, открывая Тэ вид на мощные упругие бёдра и округлый зад, Чон легко толкает Кима назад и встаёт перед ним на колени. Посмотрев в блёклые глаза, Гук понимает, что у Тэхёна самостоятельно на него встанет, что несколько удивительно, учитывая бешеную популярность и клеящихся к нему толпами девушек, но он вполне может его понять. Ким видит перед собой лишь своего брата, точно так же, как, наверное, делает это Юнги. Им бы давно быть вместе, перестав играть в семью, но у каждого свои заморочки — у него вот любовь к огню, — и осуждать Чон никого не собирается, хоть и представить не может, как эта абсолютно пассивная скульптура вообще сможет хоть кого-то принять. Он уже предвкушает огромные проблемы, но это скорее интересно, чем обременяюще: Чон давно пресытился всем, что может дать ему Сухо, поэтому готов к любым неожиданностям, даже если в итоге кто-то из них умрёт. Вздохнув, Гук цепляет пальцами пряжку ремня, не находя никакого сопротивления, только лишь чувствуя взгляд на макушке, расстёгивает пуговицу чёрных брюк, дёргая их вниз, и раздвигает колени в стороны, вклиниваясь между. Ему жутко непривычно видеть кого-то абсолютно невозбуждённым, но по долгу работы Чон прекрасно знает, что нужно делать. Взяв в руку вялый тэхёнов член, Чонгук, не напрягаясь, окольцовывает пальцами основание, смачивает губы слюной и, второй рукой массируя яички, настойчиво облизывает солоноватую розовую головку, подняв на Тэ глаза, находя его заинтересованным процессом. Гук, конечно, далеко не мастер минета, но кое-что всё-таки умеет и добивается своего, когда плоть в его руках начинает наливаться кровью. Прижав головку к губам, Чон легко чмокнул её и прошёлся языком по всей длине, натыкаясь на небольшие выраженные под кожей жилки, чувствуя тэхёново напряжение. Взяв в рот, Гук провёл губами до основания, расслабив глотку, и милейше втянул щёки, отстранившись с характерным пошлым звуком, прикладываясь снова, чтобы посасывать член очень нежно, но с нажимом, не забыв стимулировать цепкими пальцами. Тэхёну было не то чтобы приятно, скорее интересно и даже слегка горячо внизу живота, если представить на месте Чонгука Юнги. Удерживаясь на руках, он внимательно наблюдал, как Чон старается, работает языком, как смягчает рваные движения и точно так же, как и Тэ, не испытывает от этих действий совершенно никаких чувств. Да, его рот очень даже уютный, а движения вызывают отклик, но всё не так и не то: Ким не может испытывать влечение ни к кому, кроме брата, но член его, видимо, живёт собственной жизнью. Продолжая сосать, погружая плоть всё дальше, давно поборов рвотный рефлекс, Гук с чувством выполненного долга выпускает член изо рта и вытирает ладонью растянувшуюся меж его губами и Тэ ниточку слюны. — Этим не особо интересно заниматься, но если клиент не возбуждён или упорот в сопли, можно и отсосать, — поднимаясь с колен, Чонгук хватает тюбик смазки и валится на кровать, заставляя Тэхёна недоуменно посмотреть на его выпяченный зад. — И ты делаешь это каждый день? — наблюдая, как Чон льёт вязкую жидкость на пальцы, а после приподнимается и толстым слоем мажет на колечко ануса, спрашивает Тэ, разворачиваясь к нему лицом. — Не каждый, но частенько. Противно, досадно, но я сам так захотел когда-то, — отставляя тюбик в сторону, Гук подползает к Киму и чистой рукой снова берёт за запястье, кладя ладонь на свой зад. Странно иметь дело с бревном, но даже немного забавно. — Не то чтобы у меня не было другого выбора, просто съедал интерес к запретному, а потом как-то вошло в привычку. Я получаю за это процент, покупаю всякие забавные вещицы и могу делать всё, что захочу, так что жаловаться не на что. Сухо-хён не такой ублюдок, как ты думаешь, но иногда он и вправду немного не в себе. Ты… Ты знаешь, как нужно растягивать парня? — А мне обязательно? — округлив глаза, Тэ чувствует что-то липкое, когда Гук двигает ладонь чуть вперёд. — Меня же вроде будут использовать, а не наоборот. — Бывает всякое, — меланхолично пожимая плечами, Чон отпускает Тэ, ползёт к стене и облокачивается на неё рукой, второй размазывая смазку по ложбинке меж ягодиц, чуть проталкивая палец внутрь. — Бывает, приходят девушки, бывает, всякие извращенцы, упрашивающие себя трахнуть. Я делаю это не потому, что мне нравится, а потому что так до тебя быстрее дойдёт. Если будешь совсем куклой, могут и покалечить, так что… Иди сюда. Скидывая кеды и стягивая брюки до конца, Тэхён остаётся в чёрной футболке и забирается на кровать с ногами, делая то, что ему говорят. Мысль собраться и уйти терзает его снова и снова, но он пытается пересилить себя и подползает к Гуку вплотную, прихватывая его за талию, другой рукой спускаясь по пояснице, шумно выдыхая в шею. Чону, как и в тот раз на мотоцикле, становится горячо. Он волнительно сглатывает обильную слюну, щёки заплывают пьянящим румянцем, а тело само реагирует на прикосновения, отзываясь так, как до этого ещё никогда. Чонгук понять не может, что за чертовщина с ним происходит, но прогибается чуть ниже, позволив пальцам Тэ уткнуться в проход, и уже сам старается насадиться, когда один из, длинный и тёплый, оказывается в нём по вторую фалангу, а хотелось бы, чтобы полностью и не меньше трёх. — Где презервативы? — шепчет Тэ в затылок преступно низко, щекоча дыханием кожу, и Чонгук пытается спастись от наступающих мурашек, но тщетно всё: он абсолютно беззащитен. — Резинки не нужны, — проговаривает с трудом, вздрагивая от каждого движения. Если бы не стена, Гук бы давно стёк вниз. — Сухо-хён хорошо заботится о том, чтобы я не подох от СПИДа.  Теряя голову, когда как Тэхён просто изучает, играется и заходит чуть дальше, чем следовало, с совершенно бесстрастным лицом, наполовину закрытым мягкой чёлкой, Чон царапает ногтями один из плакатов совсем не потому, что ему больно. Ему хорошо. Впервые в жизни ему хорошо от того, что кто-то просто двигает уже двумя пальцами внутри, скользя по влажным стенкам и немного растягивая. Ему вдруг кажется, что всё вокруг плывёт, а перед томно прикрытыми глазами стоит огненное марево, спешащее спечь ему мозг. Резко отстранившись, обжигаясь о тэхёновы руки, Чонгук толкает его назад, буквально ощущая, как разъезжается кожа в местах прикосновений, и с нетерпением падает на подушки, разметав по наволочке насыщенно фиолетовые волосы. Его щёки, до этого лишь слегка розоватые, вспыхивают жаром, а тело кричит и умоляет, чтобы его взяли и использовали так, как правильно, так, как жизненно важно. Ему в один момент перестаёт хватать воздуха, и Гук хочет напиться им с тэхёновых губ, но Ким смотрит холодно, замораживая желания, но подушечки пальцев его, впивающиеся в бёдра, оставляют самые настоящие ожоги. Гук похож на девчонку, несколько смущённую, но невероятно страстную, а Тэ слишком интересно, чтобы останавливаться на полпути. Понимая, что он делает всё правильно, Ким резко подтягивает к себе податливое тело, не замечая в чонгуковых глазах и капли осознанности, только лишь чёрный туман расширенных зрачков, и приценивающе водит членом по дырке, замечая, как в предвкушении плывёт его взгляд. Он входит резко, быстро, и подхватывает за ляжки поудобнее, нависнув над пылким телом, до этого и не намекающим, что может быть настолько послушным и отзывчивым. Прикрыв глаза, Чонгук шумно выдыхает, почему-то допустив нечто совершенно ему не присущее: тонкий, задушенный губами полустон, и подаётся навстречу сам, ощущая каждой клеточкой тэхёнов член внутри и то, что он, большой и горячий, буквально плавит его изнутри, сжигает. Чону кажется, что трахает его не обычный парень, имеющий странный характер, а само воплощение огня, увиденного той ночью. Кажется, будто в воздухе выжигается кислород и остаётся лишь углекислый газ, не пригодный для жизни, но каждый новый толчок, как живительный глоток, как доза после ломки. Делая рваные истеричные вдохи, Чон цепляется пальцами за тэхёновы плечи и видит в нём уже не просто Ким Тэхёна, а нечто большее: непостижимое, пылающее ярче тысячи солнц. Тэхён в толк взять не может, почему у Чонгука одышка и выглядит он так, словно вот-вот задохнётся, но не останавливается, продолжая вдалбливаться меж бёдер и осознавая, что всё, что чувствует под ним Чон, может чувствовать и сам Тэ, если Юнги будет делать точно так же. Понимает, что секс — что-то невозможное, лишающее рассудка, обжигающее и невероятно приятное, видя, как Гук извивается, выгибается и одними губами просит быть быстрее, настойчивее. Он слушается, ускоряется, прибавляя громкости шлепкам, и резко отстраняется, когда Чонгук тянет к шее дрожащие руки, ведь целовать его он совершенно не намерен. Предостерегающе прошипев, продолжая двигаться внутри беспорядочно, почти неуклюже, почти идеально, он делает точки резче и длиннее, входя глубже, выбывая из мальчишки хрип и тонкий, совершенно невяжущийся с внешностью голосок, впечатывая ногти в ожоги на нежной коже. Гук выгибается страшно, хочет в ванну со льдом или утонуть в холодных тэхёновых глазах, лишь бы только не чувствовать этого невероятного жара, этого огня, лижущего каждую клеточку тела. Он мечется по покрывалу, сжимает пальцами, закусывает губу чуть ли не до крови и думает, что точно свихнулся. Ким Тэхён. Ким Тэхён, у которого чёлка влажная и по жилке на шее катится капля пота, делает с ним то, что ещё никто никогда не делал. Ким Тэхён задел внутри него что-то такое, о чём он даже и сам не знал. Ким Тэхён заставил Чонгука чувствовать, ощущать, хотеть, отчаянно желать. Он заставил упрашивать, заставил бьющийся о живот член истекать смазкой, а сердце колотиться так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит рёбра. Кто он? Кто он такой, раз может делать с ним нечто подобное?! Ощущая что-то нежное, почти молочное, почти накрывающее с ног до головы пушистым пледом, Чонгук кончает резко, брызгая себе на лицо, до этого ещё никогда в жизни не испытывая оргазма от секса, и его встряхивает внезапным осознанием, заставляющим с ужасом вскинуться и отползти от Тэхёна прочь, упав на прохладный пол. Пятясь к стене, он видит, как Ким, чуть наклонив голову, смотрит на остатки спермы, на свой член и руки, а после переводит абсолютно безучастный взгляд на Гука, но в его глазах, словно в зеркале, отражается испуганное чонгуково лицо и пламя, чистое, синее, самое превосходное в мире пламя. Он — живое олицетворение его страсти. Он — любовь всей его жизни, обретшая плоть. Он, Ким Тэхён, судьбой предназначен Чонгуку.

***

Сухо нашёл Чонгука в четырнадцать на пепелище. Родители Чона, сколько он себя помнит, всегда были набожными людьми, запрещающими и оберегающими своего ребёнка от всех искушений Дыры, стараясь сохранить его чистоту и непорочность. Каждое воскресенье они посещали церковь, истово молились, питались только здоровой пищей, отказываясь от многого, и уносили все заработанные честным трудом деньги лживому пастору, лишь наживающемуся на своих прихожанах. Гук знал это с самого начала, но родители его, слабые духом и умом, были слишком ослеплены идеей спасения от грязи этого мира, тем самым загоняя и себя, и Чонгука в огромную яму. Таская Гука за руку в секту насильно, даже несмотря на то, что он упирался и вырывался, они хотели, чтобы и их дорогой сынок пришёл к Богу, но Чон в него не верил, думая, что там, наверху, нет ничего, кроме солнца, луны и звёзд. Пастор, распинающийся о великом пришествии, очищении и прочих бредовых вещах, явно не знал, о чём говорит, выдумывая на ходу, а лишенные всяческой воли люди так и продолжали слушать с открытыми ртами и опустошёнными кошельками, по ночам уходя на какие-то странные службы, возвращаясь с синяками и ссадинами. Чонгук боялся, сидя в отдалении, что и его родители в один день совсем потеряют себя, и вовсе не удивился, когда отец вынес из дома последнюю ценную вещь. Выйдя из возраста, когда его мнение не имело никакого значения, Чон прямым текстом заявил, что вертел их Бога на всех возможных поверхностях, а в частности чокнутого мужика в вылизанном костюме, который не был никаким богоизбранным и святым, а являлся самым настоящим шарлатаном, использующим чужое горе, ведь в церковь шли многие. Многие, устав от насилия, старались найти безопасное прибежище и спасение, но окунались с головой в болото намного хуже, грязнее и порочнее. Никто никого не спасал. Никому не становилось лучше. Потерянные, ободранные до нитки, жители Дыры умирали там же, а их трупы просто скидывали в канаву, слегка присыпая влажной землёй. Смрад, стоящий за пределами церкви, резал глаза и привлекал слишком много внимания, пока кто-то слишком умный не придумал использовать щёлочь, но лучше не стало. Чонгук видел это. Он чувствовал вонь, ощущал её в воздухе, казалось, даже мог дотронуться, но никто, никто больше этого не замечал. Они, все прихожане, воодушевлённые чужими лживыми словами, были настолько безвольны, что полностью оправдывали все происходящие в секте зверства. Чонгуку плевать не было, но его бунт не закончился ничем хорошим. Он не открыл глаза своим родителям, не образумил их, а лишь взбесил, наконец увидев настоящие лица. Они больно схватили его за руки, бросили в тёмный подвал, лишили еды, воды и частично света, крича, что в их дорогом сыне поселился Дьявол. Они позволили чужому человеку издеваться над ним, бить, истерично читать бредовые молитвы, веря, что он сможет очиститься от греховных помыслов, и постепенно промывали мозги, делая из двенадцатилетнего мальчика практически зомби без собственной воли и мыслей. Они лишили его всего, выкорчевали щипцами радость и вытравили вкус к жизни, но Чон не сдался. Нет, он не сдался. Притворившись, что он всё понял, что со всем смирился и готов служить Богу, Чон бежал под покровом ночи куда глаза глядят, но его необдуманный побег сделал лишь хуже, разъярив родителей так, как они не злились ещё никогда. Устроив охоту, поймав, как добычу, мелкого кролика, они связали Гука, долго поливали святой водой, пытая, и кинули в подвал на год, решив, что спасти его уже нельзя. Кормили Чона в лучшем случае раз в пару дней, а иногда и больше, но зачем-то продолжали поддерживать в нём жизнь. Он чах, стал похож на живой труп, клоками терял волосы и был невероятно бледен, но родителей едва ли волновало состояние сына: они лишь продолжали закармливать его молитвами и морально издеваться, убив самооценку напрочь. Однажды, когда Гук с трудом перенёс серьёзный грипп, чуть не умерев в процессе от лихорадки, его вывели на свет, выкупали, переодели, усадили за стол и поставили перед ним много различных угощений, от одного вида которых тошно было и выворачивало наизнанку. Желая убежать обратно в подвал, в котором было хоть и холодно, но временами спокойно, Чон случайно задел рукой свечку и застыл в ступоре, наблюдая, как пламя стремительно поглощает скатерть, перекидываясь дальше. Родители, паникующие и вопящие, старались затушить огонь, заливая водой и топча ногами, но их тщетные попытки успехом не увенчались. Стоя на одном месте, видя широко раскрытыми глазами, как нечто уничтожает ненавистных ему людей, как огромной пастью пожирает проклятый дом, как смеётся, трещит и торжествует, распевая смертельную песнь, Чон понял, что вот оно, его спасение. Нет никакого Бога и Дьявола. Нет никакого божественного очищения и святая вода — просто липа, не имеющая никаких чудесных свойств, но огонь… Огонь очистил его отца от глупости, прервав бессмысленную молитву, очистил мать от слепоты, заставив завлечённые ложью глаза лопнуть, очистил дом, слизав обжигающими языками все библии, но не тронул Чонгука, ведь он и так был кристально чист. Вовремя придя в себя, понимая, что и сам может сгинуть точно так же, Чон потратил последние силы на прыжок в окно и ещё долго наблюдал за пожаром и буйством справедливости, сидя на мокром асфальте. Его спаситель пришёл в самый нужный момент, когда Гук отчаялся до самого конца. Он выдернул его из порочного круга серости дней в подвале, избавил от мучителей и доедал остатки клетки, а Чонгук влюблялся в него с каждой секундой, с каждым хрустом балок, громким треском обрушивающихся стен и рёвом победителя, свергнувшего самое настоящее зло. Смотря на танцующие в воздухе столбы пламени, Гук находил их прекрасными, великолепными, изящными и достойными поглотить весь этот мир, но... Но до того, как это случится, до того, как Чон своими собственными руками выжжет район дотла, а в первую очередь здание секты, он хотел ощутить и прочувствовать всё, чего его насильно лишили, всё, что могли делать все, кроме него. Он обещал, размазывая сажу по лицу горячими слезами, что всегда будет предан огню, обещал, что будет любить его до самого конца, обещал, что сделает ради него всё, и позже, когда Нам Сухо проезжал мимо и счёл Гука очаровательным малым, способным на многое, по Дыре прокатилась волна поджогов. Поняв, какую беду взвалил на свои плечи, Сухо посадил Чонгука на транквилизаторы, окружил относительной заботой, чтобы он ненароком не спалил его бордель, сделал из мальчишки этакого помощника-посыльного, но при этом, обнаружив в нём одну маленькую особенность, не побрезговал продавать даже после того, как он чуть не угробил клиента, предложив ему кое-что экстремальное. Перекроив его так, как Наму было удобней, он получил неплохую пешку, в случае чего способную спасти всю игру, позволив Гуку распоряжаться своей жизнью так, как ему захочется, а хотел он сущие по меркам Дыры пустяки: крутые игрушки, постоянный доступ к наркотикам, свободу выходить за пределы особняка и игровую приставку. А теперь вот Ким Тэхёна.