dependent

Первое время я даже не задумывался о произошедшем. То ли по нежеланию, то ли потому, что не мог. Не мог даже вспомнить отчетливо, что произошло - в голове каждый раз всплывали мутные образы, обрывки фраз и тени противоречивых эмоций. Гнев, отвращение, обида - все это как будто перегорело и превратилось в пепел, развеянный холодным ветром. Каждый раз, думая о Таркине или о том, как он измывался надо мной все эти годы, я больше не испытывал ни ненависти, ни злобы, что двигала мною в тот день. Они махнули рукой и ретировались, оставляя после себя пустоту, которую с опозданием заполнило что-то другое. И когда это что-то начало шевелиться и побуждать к действиям, я наконец начал пытаться растормошить память и осмыслить ситуацию. Отчетливее всего мне вспомнилось то, каким он был в последние минуты нашей ссоры - взбешенный, часто дышащий, растрепанный, с раскрасневшимися впалыми щеками и мутными от злости глазами. Такой далекий от своего идеального образа. Такой живой, естественный, не прячущийся под маской равнодушного спокойствия. Я был уверен (и в уверенности этой, безусловно, был ужасно наивен, но также безусловно прав), что никто и никогда раньше не видел Уилхаффа Таркина таким. И вот тогда я испугался. Потому что образ этого человека начал являться мне во снах, мечтах, мерещился в тенях, расползающихся по замку. Я боялся посмотреть на Таркина, но не потому, что ожидал от него ярости, ненависти или чего-то в том духе. Боялся лишь, что посмотрев, увижу только безразличие, а не тот образ, что отныне принадлежал только мне, что я старательно выводил в мыслях каждую осознанную секунду. А когда я понял, чего хотело то, что ерзало внутри и не давало покоя, я начал бояться и себя. А хотела эта бархатная темная мерзость увидеть Таркина таким еще раз. И потом еще много-много раз. И лучше не взбешенным, а просто живым, показывающим, что ему вовсе не все равно, разрешающим смотреть на свои эмоции. Ведь он был таким только один раз, только для меня (переубедить в этом меня не могли никакие аргументы), а значит я заслужил его таким увидеть, и заслужу еще больше. Но не бросаться же мне на него с оскорблениями, чтобы хоть как-то обратить на себя внимание каждый раз, как в голову взбредет очередная глупость. Поймав себя на этих мыслях, я поразился собственной никчемности, а безусловное доверие к себе тут же пропало, послав меня к чертям. Как же мог я, после нескольких лет унизительной ненависти, вдруг в корне перемениться и требовать еще? Да и вообще, почему я раньше все это оскорбительное отношение к себе терпел? Неужто действительно ничего не мог с этим поделать и мирился, пока наконец не дошло до стирания всех границ между человеческим обращением и обращением как со зверьем? Хотя, если посмотреть с другой стороны, ничего особо ужасного и не происходило вовсе. Бил он меня редко, да и не избивал же, а просто мог стукнуть несильно, не причиняя никакого физического ущерба. А за все издевательства я даже был немного благодарен, ведь из-за них я упорно трудился и добился высоких результатов... С опозданием разум додумался до того, что душе стало понятно еще в тот день - что страх перед Таркином незаметно быстро исчез. Исчез весьма аккуратно и тихо, старательно делая вид, словно его и не было, но неуклюже оставляя после себя едва заметное терпкое послевкусие. Еще позже до меня дошло, что никакого страха перед человеком действительно не было, а все это время я боялся только старательно создаваемого Таркином образа, олицетворяющего идеальность и непоколебимость. С детства он запугивал меня угрозами и насилием, хотя на самом деле осуществить их мог только в незначительной мере. Настолько искусно он создавал видимость могущественного, всесильного человека, что зародившийся еще в детские годы иррациональный страх въелся мне под кожу и инстинктивно заставлял бояться и искать пути отступления при каждой нашей встрече. До тех пор, пока я не увидел, что под непроницаемой маской благородного хладнокровия прячется человек, такой же, как и все - скрывающий свои чувства, совершающий ошибки, но, в конечном итоге, желающий только хорошего. В данном случае, мне. Я даже был немного благодарен своему безрассудному порыву злости, ведь если бы не он, то тайна Таркина для меня таковой бы и оставалась. Я бы и дальше вел себя как глупый мальчишка, ослепленный блеском человека более величественного. Но даже Таркин не смог бы скрывать и подавлять чувства в себе вечно без риска однажды выплеснуть их против воли. И факт того, что это произошло по моей вине, позволял если и не извращенно гордиться собой, то хотя бы удивляться и поражаться (либо собственной значимости, либо недальновидности и наглости). Может, я так жаждал вновь увидеть Таркина, выходящего из себя по моей милости потому, что раньше довольствовался лишь ледяным презрением (то есть тем, что именно я являюсь причиной этого презрения), а теперь, узнав, что могу вызывать у него чувства куда более глубокие и серьезные, не мог просто сидеть с этим знанием и ничего не делать? В голове опять же засела уверенность в том, что я такой единственный и незаменимый. С иронией я думал, что веду себя прямо как девица, которую все дворовые мальчишки дергают за косички, а она и рада их незначительному вниманию. Как бы там ни было, мучиться с поселившейся внутри жаждой я просто не мог, поэтому решил во что бы то ни стало еще раз стать причиной такого редкого феномена, как Таркин, отступавший от своих идеальных канонов. И теперь желательно не оскорблениями, а прилежно исполненными обязанностями и завоеванными успехами. А может я просто дурак, позволивший выдрессировать себя до состояния пса, что начинал скулить без малейшего внимания хозяина, даже если внимание это выражалось пинком под ребра и костями в миске. Но об этом я старался думать как можно меньше.

***

Перво-наперво, я решил пресечь на корню малейшую возможность новых происшествий с участием моих подопечных первокурсников. Разумеется, маленькие дети, только адаптировавшиеся к школьной среде, были мало в чем виноваты, но я все же провел с ними несколько профилактических бесед. Говоря тоном то дружелюбно-снисходительным, то угрожающе-строгим, я объяснил им, что ни в коем случае нельзя ввязываться в конфликты и что при любой угрозе следует обращаться за помощью к старшим товарищам или учителям (то, что делал я это исключительно из-за собственных эгоистичных соображений, а не из-за волнения за первогодок, меня ничуть не смущало). Так что теперь, хоть дети и сторонились меня и старались по возможности не попадаться на глаза, их пребывание в школе стало более безопасным, а я освободился от необходимости тотального контроля пятого колеса. Таркин вернулся к своей стратегии полного игнорирования и несогласия с моим существованием, но зато теперь, когда у меня появилось больше свободного времени, я сам находил его то в гостиной, то в библиотеке, то за столом в Большом Зале и старался ошиваться как можно ближе. Зачем мне все это надо было, я конечно не знал, но при виде того, как он едва заметно дергался, оглядывался и прятал лицо в книге, удовольствие получал огромное. Это словно была своеобразная месть - безобидная, но для меня упоительно приятная, необходимая лишь для условного восстановления справедливости. И приятной она была вовсе не от того, что теперь охотник, пробуждавший во мне рефлекторный страх, едва попавши в поле зрение, стал жертвой, начинавшей незаметно нервничать при каждом моем приближении. Это было так приятно потому, что, в то время как я замечал малейшие изменения в его поведении, четко отпечатавшиеся в моем мозгу, ведь я уже видел их все однажды, для всех остальных он оставался идеальным непогрешимым Уилхаффом Таркиным, на которого и не рискнешь лишний раз взглянуть без напускного уважительного трепета. Так смотрят на только выкованное оружие, безусловно роскошное и эстетически прекрасное, но при необходимости мгновенно становящееся острым и смертоносным - с пониманием, что этим оружием суждено совершить множество безжалостных, но великих деяний. Или же так смотрят на того, кому это оружие будет принадлежать? Это может быть только человек, в чьем благородстве ни у кого не будет повода усомниться, ужасающе опасный и изящно красивый одновременно, как и его оружие. Для всех таким человеком безусловно мог стать Таркин - всегда лучший, всегда безупречный, без единого изъяна. Но не для меня, не теперь, когда я узнал неприметную истину, ломающую всю его конструкцию идеальности. Истина заключалась в том, что я был Таркину небезразличен. Уж не знаю, в каком ключе, но чем больше я анализировал его поведение, тем яснее это понимал. И удивлялся тому, что не замечал этого раньше: того, как человек, равнодушно презирающий всех вокруг, готов был носиться за мной по всей школе, пренебрегая своими принципами и устоями, позволял своей рассудительности медленно разрушаться, трещина за трещиной. Вот что заставляло сердце сбиваться с привычного заезженного ритма, а разум - лихорадочно перебирать мысли в надежде найти хоть одну трезвую, за которую можно ухватиться, чтобы не быть затянутым в водоворот чувств. Осознание того, что для кого-то ты являешься причиной терзаний и внутренних распрей, усмирить которые можно только пойдя на уступки и компромиссы с самим собой.

***

Единственное место, где мы с Таркином хоть как-то контактировали, было игровое поле. Он, видимо, решив сосредоточиться только на насущных делах, увеличил количество тренировок в два раза, и они не заканчивались до тех пор, пока мы либо не замерзали настолько, что переставали чувствовать конечности, либо кто-нибудь не падал с метлы в сугроб от усталости. Однако никто из команды не жаловался на ужесточение порядка, понимая, каким позором будет проигрыш в скорой игре с Гриффиндором, особенно теперь - когда отношения между факультетами накалились до температуры плавления вольфрама. Я, бесповоротно решивший произвести на Таркина впечатление своими успехами, тренировался как проклятый до самой середины марта и решил, что отточил свои навыки до совершенного уровня. Хотя стиль игры Слизерина характеризовался беспрерывными агрессивными атаками (потому что Таркин считал, что беспощадность и устрашение врага - единственный способ победить), и моя роль загонщика заключалась в обеспечении постоянного давления, Таркин все-таки согласился со мной в том, что, играя против команды со схожей тактикой, нам следовало укрепить защиту. Поэтому мы с Таркином, который являлся ловцом, долго и упорно учились летать в тандеме и при необходимости быстро переходить от защиты к контрнаступлению. По истечению нескольких месяцев совместных тренировок, на которых мне, обеспечивая его прикрытие, приходилось летать почти вплотную, я неосознанно начал восхищаться Таркином. Его стратегии и всевозможные вариации развития игры были продуманы до мелочей, он практически каждый раз предугадывал маневры противника, а сам был непредсказуем. Таркин держался в воздухе так, словно был рожден для его покорения: все его движения были изящными и гибкими, доведенными до интуитивного воспроизведения, но в то же время в них не было ничего лишнего. Врожденная честная, грациозная красота, постепенно приобретающая свойственные только ей мужественные черты. Я начал думать, что в нем, возможно, всегда была эта красота, которой я не замечал из-за застилающих глаза страха и ненависти, а сейчас, когда они вконец развеялись, узрел ее.

***

Свинцовое небо и далекие раскаты грома, сотрясающие воздух и теряющиеся в горных ущельях, не предвещали хорошей погоды в это мартовское утро. Как и мое тревожное предчувствие, оставляющее горьковатый привкус и сбившееся сердцебиение, не предвещало хорошей игры. Если мы проиграем, значит все будет напрасно, если я не сделаю все возможное для победы, значит так и останусь недостойным видеть настоящего Таркина. Когда команды вышли на поле, рваные темно-серые тучи уже нависали над стадионом. Влажная трава прилипала к обуви и подолам спортивной мантии, из-за чего одежда намокала и причиняла раздражающий дискомфорт. Я нервно поглядывал то на гриффиндорцев, то на Таркина, который что-то обсуждал с судьей и капитаном противников - Кассианом Андором. Он был довольно опытным игроком, что вкупе с его сдержанностью и решительностью делало его умелым и опасным лидером. Все утро я лихорадочно думал о лучшей стратегии игры и решил все-таки довериться Таркину, надеясь на то, что с атаками гриффиндорских загонщиков он справится сам. Я же решил заняться ловцом противника - Бодхи Руком, который обладал способностью незаметно исчезать из поля зрения. Однако, несмотря на все наши усилия, игра не задалась с самого начала. Гриффиндорцы, уверенные в своей победе, быстро вырвались вперед, стремительно увеличивая разницу в счете. Я еле успевал уклоняться об хаотично снующих в воздухе бешеных бладжеров и перенаправлять их в противников. Как ни странно, загонщики Гриффиндора не атаковали Таркина, парящего высоко над полем и высматривающего снитч. Видимо решили, что будет лучше сосредоточиться на очках и позволить ему найти для них мячик, а потом отобрать в гонке на скорость. В таком случае Рук должен выжидать где-то рядом с нашим ловцом, в любую секунду готовый рвануть за ним. Отвлекшись на поиски гриффиндорца, я не заметил, как разница в счете перевалила за полторы сотни. Неподвижный до этого Таркин начал медленно снижаться по спиральной траектории. Мне казалось, что он был в ярости из-за неспособности повлиять на происходящее, и ярость эта могла отразиться на его игре. Я хотел было подлететь к нему и обсудить возможную смену тактики, но едва успел двинуться в его направлении, как тут же замер: вошедший во вкус Андор ударил по квоффлу с такой силой, что мяч сшиб с метлы нашего вратаря, и тот стремительно рухнул на землю. Теперь наши кольца остались без защиты. Если мы не нагоним Гриффиндор и не поймаем снитч - все будет кончено. Видимо, Таркин подумал так же, потому что увеличил скорость и начал кругами летать по стадиону. Как раз вовремя наши охотники перехватили инициативу и понеслись к воротам гриффиндорцев. Я летел следом, по возможности прикрывая их от бладжеров и контратакующих противников. Удачная серия бросков завершилась на том моменте, когда разница сократилась до ста сорока, а охотники Гриффиндора перехватили квоффл и направились к нашим беззащитным воротам. Секундой позже Таркин резко начал пикировать и увеличивать скорость. Еще через секунду у самой земли я рассмотрел золотистый блеск, к которому он приближался, одновременно замечая краем глаза, что Рук несся в том же направлении. В это же время гриффиндорский защитник направил бладжер прямо на ловца, а охотники были уже на полпути к кольцам. Таркину нужно было сделать одновременно несколько вещей, успеть сделать которые он не мог физически: уклонившись от бладжера, поймать снитч до того, как это сделает Рук, или гриффиндорцы забьют мяч в наши ворота. Я видел только один выход из этой ситуации: находясь между Таркином и бладжером, я мог встать на пути мяча и тем самым позволить ему не тратить время на маневр. Утешая себя мыслью, что делаю это только ради победы факультета, я почти падая, спикировал вслед за Таркином, а затем резко затормозил, оказавшись на пути бладжера. Если бы я только прикрывал его с самого начала, такая ситуация бы не сложилась. Максимально прикрывая Таркина корпусом, я замер в ожидании удара и в надежде на то, что он успеет поймать снитч. Спустя мгновенье бладжер врезался в мое плечо, и мне отчетливо послышался протяжный хруст. Боли я не чувствовал, только давление и импульс силы, прошедший через все тело. Не удержавшись, я соскользнул с метлы и начал падать вниз, и, хотя падение показалось мне очень медленным и плавным, ударившись о землю я потерял сознание.

***

Если лежать смирно, то боль совсем не беспокоила. Но лежать не хотелось совсем, и не только из-за затекших конечностей, но и потому, что в приоткрытое окно задувал ледяной ветер, а одеяло прикрывало ничтожно малую часть тела. Поэтому мне, превозмогая резкую боль в плече, да и во всем теле, все же пришлось встать, чтобы закрыть окно, а затем укутаться в плед и свернуться на кровати, что, кстати, было очень трудно сделать, так как левое плечо было туго прибинтовано к телу. Я очнулся уже после полуночи, поэтому спросить о результатах матча было не у кого, оставалось лишь надеяться, что ужасная боль, лишающая возможности и желания мыслить, была не напрасной. Когда дверь в лазарет с едва слышным скрипом приоткрылась, я лежал на животе с закрытыми глазами. Неслышные шаги, так старательно скрываемое приближение, но такой звенящий отзвук в ушах. Таркин встал у изголовья кровати и замер. Ну и зачем он приперся посреди ночи? Сквозь закрытые веки я ясно ощущал его изучающий взгляд, от которого жгло лицо. Не выдержав, я резко сел на кровати и в глазах тут же потемнело от напоминающей о своем присутствии боли, но, несмотря на это, я зло уставился на Таркина. Он, видимо не ожидавший, что я не сплю, отступил на шаг назад и отвернулся к окну. - Это был опрометчивый поступок, - спустя несколько долгих минут начал он хрипловатым голосом, не отворачиваясь от окна. - Но мы выиграли? - от нетерпения и встревоженности я подался вперед, забыв о боли и о том, с кем говорил. Как и о том, что этот кто-то, игнорировавший меня несколько месяцев, пришел посреди ночи для того, чтобы... Для чего, собственно говоря? Отчитать? Унизить? Или проведать? Какой бы не была причина, все происходящее выглядело довольно странно. - Выиграли, - резко замолчавший Таркин коротко кивнул и продолжил, - Но этот поступок все равно был очень глупым, так как в нем не было необходимости. - Ты бы не успел, - упрямо вставил я. Сейчас, видя его усталое выражение лица, его легкое раздражение и самоуверенную решительность в своей правоте, говорить с ним было совсем не страшно. При других обстоятельствах, с кем-то другим, он бы ни за что не позволил себе снять маску презрительного равнодушия и облокотиться о подоконник, сцепляя руки за спиной. А я бы никогда не стал спорить и пренебрегать "субординацией". Но сейчас была ночь, и по окнам барабанил неизвестно когда начавшийся ливень, начисто смывающий все сказанное. А мне надоело бояться и притворяться перед искусственным образом, как и ему наверняка надоело сдерживаться и отказываться от того, что можно было легко получить. Я ведь ни чего не был против теперь, как бы неожиданно и ненормально это не звучало. - Успел бы, - тихо произнес Таркин таким тоном, каким говорят, когда в душе уже согласились с горькой истиной, но показывать этого не собирались. - Ты злишься потому, что теперь не узнаешь, смог бы ты сделать все сам, или потому, что я помог тебе выиграть? - Да не злюсь я. Мы же победили, какая разница, каким способом, - прозвучало как-то обреченно. Я кивнул и откинулся на подушку, кровать жалобно скрипнула, заставляя Таркина невольно повернуть голову. Без вздернутого подбородка и высокомерного взгляда неприязненно сощуренных глаз его лицо было довольно привлекательным. Довольно красивым. Невероятно красивым. - Нам следует поговорить? - это было скорее неуверенное уточнение, чем предложение. - Не ночью, - Таркин неожиданно оторвался от подоконника и прошел мимо моей кровати, на ходу указывая на меня, - И не в таком состоянии. - Зачем ты пришел? - вырвалось у меня, когда он уже открывал дверь. - Было тоскливо, - ответил он не оборачиваясь, - А у тебя, как я знаю, бессонницы.