dependent

Когда и почему это началось, Уилхафф точно сказать не мог. Возможно, (хоть он и убеждал себя, что гораздо позже) в тот самый день, когда впервые увидел Орсона, выходящего из толпы первокурсников к Распределяющей шляпе. Ему, как и любому на его месте, как и Уилхаффу когда-то, было необъяснимо страшно в тот момент, но мальчик всем своим видом рьяно пытался доказать, что это не так. Было умилительным наблюдать, как это чудо с огромными голубыми глазами осанилось и с вызовом смотрело на любого, кто позволял себе снисходительную улыбку или понимающий взгляд. Будет несправедливым не отметить, что в ребенке и правда чувствовалась некая гордость, присущая только людям, знающим себе цену. А Орсон оказался не только обоснованно гордым, но и умеющим подстраиваться под ситуацию и выносить из нее максимальную для себя пользу. Так бывало каждый раз, когда ущемлялось его честолюбие или появлялась угроза для амбиций - он словно отмечал где-то в сознании свою правоту и чужую твердолобость, а вслух высказывал лестные сожаления, порой граничащие с ханжеским подхалимством. Поэтому Уилхафф ничуть не удивился, когда Шляпа, не думая ни секунды, отправила Орсона на Слизерин. Нет, Таркин не видел в нем двуличного лицемера, желающего поскорее добиться высот и почестей прилагая при этом минимальные усилия, коих на факультете стало слишком много в последнее время. Уилхафф видел Орсона идеальным средоточием амбициозности и разумности, и считал, что тот прибегает к подхалимству в тех случаях, когда нужно перекрыть свое низкое происхождение или наглое поведение, контролировать которое Кренник не мог за неимением достойного примера. Разносторонние таланты и неисчерпаемый потенциал - вот что Таркин увидел, едва понаблюдав за мальчишкой. Но все это могло бесплодно пропасть, ведь природа, подарившая Орсону столько прагматичных качеств, обделила его только одним - пониманием, как все это использовать. Поэтому свою в первый раз в жизни возникшую в ком-то заинтересованность Уилхафф на первых порах объяснил великодушным бескорыстным желанием помочь неразумному ребенку, направляя его и являясь для него примером. Но разве было только это? Нет же, просто так было легче объяснить эмоции и желания, разгорающиеся все сильнее, расшифровать которые было невозможно. Зато возможно было сгрести все в общую кучу и подписать ее более менее адекватной причиной. Даже если причина эта не объясняла и десятой части того, что с Уилхаффом творилось. Не объясняла умиление, которое он испытывал, глядя на тонкие плавные черты детского лица, или щемящую грусть, настолько светлую и приятную, что вызывала печальную улыбку. И хотя они почти не общались, Уилхафф, просто наблюдая издалека, чувствовал некий покой и домашний уют. Но при этом он вспоминал не свое родовое поместье, холодное и отрешенное, и даже не семью, о положении которой выучился волноваться с ранних лет. Но вспоминал закутанные в толстый плед вечера у камина, сладковатый запах засыхающих на подоконнике цветов, хруст только выпавшего утреннего снега, растянутые пестрые свитера и едва подгоревшую выпечку, и прочую приторную чушь. В общем, вспоминал моменты, которых в его жизни никогда не было, но которые он точно когда-то переживал. В книгах, в чьих-то рассказах, во снах. Ему думалось, что так эти моменты и чувствуются, и что так же чувствовался и Орсон, в жизни которого - Уилхафф был уверен - было много таких. Простых, светлых, житейских, свойственных обычным семьям, не уделяющим таким приятным мелочам должного внимания. Отчего-то Орсон сильнее всего ассоциировался с зимним днем, который проводишь, прижавшись к кому-то теплому, пока за окном колючий ветер заметает улицы слепящим глаза снегом. Отчего-то Уилхафф думал, что провести такой день с Орсоном было бы особенно хорошо. Конечно это началось не в первый день. И не тогда, когда он издалека наблюдал за Орсоном и невинно радовался приятным ассоциациям. Это началось, когда смышленый не по годам ребенок перестал находить пользу в общении со сверстниками, когда начал прибиваться к компаниям старших товарищей, у которых было чему поучиться (и не всегда вещам безобидным) и которым было с Орсоном тоже интересно. Он ведь такой забавный, такой наивный и милый. Даже сдружился с одаренным грязнокровкой, с которым имел разницу в два года. Именно такие дети и привлекают невольно всевозможные неприятности из всевозможных мест. Уилхафф чувствовал угрозу даже от своих сокурсников, ведомых в свои незрелые годы догмой "в жизни нужно попробовать все", и существование этой угрозы подкреплял собственными желаниями и потребностями, которые презирал и всячески пытался искоренить. Но внимание, привлекаемое Орсоном, его бесило и пугало, поэтому, в первый раз в жизни позволяя порыву эмоций взять верх, он накинулся на мальчишку, запугивая и затравливая. Нет, разумеется, это никакая не ревность. И он не преувеличивал в своих домыслах. Он просто не мог позволить пропасть светлому будущему Орсона. Не мог позволить кому-то как-либо испортить его светлую чистоту. И позволить себе заинтересоваться (увлечься?) кем-то, недостойным его внимания тоже не мог. Поэтому Уилхафф неосознанно придумал себе идеал и начал Орсона невольно к этому идеалу приравнивать. Уилхафф не знал ласки, поощрений и компромиссов в своем воспитании. Либо подчиняешься правилам, печешься о чести семьи и оправдываешь ее положение, забираясь на самые недоступные вершины и добиваясь успехов во всем (такое поведение принимается всеми как должное), либо вызываешь разочарование и недовольство малейшим проступком (за который в лучшем случае отчитают самыми позорным и устыжающим образом, а в худшем - высекут розгами до беспамятства). Уилхафф привык к такому воспитанию и считал его самым результативным и оправданным целью. Ведь чем страшнее наказание, тем меньше шанс снова его заслужить. Но Уилхафф применял к Орсону самые жестокие методы воздействия не только из утилитарных соображений. И не по незнанию других, более мягких и гуманных. Он начал ненавидеть свою отвлекающую, непонятную, ненормальную привязанность. А следом стал ненавидеть Орсона. Ненавидеть за то, что он, не желая этого и даже не ведая, что творит одним своим существованием, выбивал всегда хладнокровного и бесстрастного Уилхаффа из накатанной колеи. Это, и едва сдерживаемая потребность в созерцании Орсона, его обществе и, чего уж таить, каком бы то ни было физическом контакте, порождали самое идиотское поведение, на которое Уилхафф только был способен. С одной стороны желая довести Орсона до возможного и необходимого совершенства, с другой Таркин всячески пытался взрастить в нем ненависть к себе же. Ведь для него Кренник уже стал своеобразным наркотиком, от которого он бы ни за что не смог отказаться, так пусть хоть мальчишка сам держится от него как можно дальше. Уилхаффу было едва за шестнадцать, а он уже чувствовал себя стариком, жизнь которого перегорела как спичка. Конечно это было не так, и впереди его ждало все самое замечательное и яркое, но слишком уж много он на себя взвалил и многого от себя требовал, чтобы просто наслаждаться жизнью. Да и вряд ли жизнь эта была бы его без вечных планирований, стремления, обдумывания и анализа своих поступков и решений, о которых должны быть составлены регулярные подробные отчеты (мало ли, вдруг какой-то его поступок окажется бессмысленным, контрпродуктивным и, в итоге, приводящим к регрессу всего созданного и достигнутого). Уилхафф ничего не ожидал от своего будущего, кроме блестящей карьеры, выгодной партии и высокого положения в обществе. Он считал, что влияние вечно мешающих чувств и отвлекающих желаний на него не распространяется. Возможно, он сделал выводы слишком рано. Возможно, он был слишком молод, чтобы иметь право делать подобные выводы. Уилхафф подчинялся семье во всем, кроме одной вещи, ставшей для него очень важной за долгие годы тайного изучения. Он интересовался магловской литературой. Точнее, зачитывался по ночам, не замечая, как летит время. Уилхафф даже представить не мог, насколько разозлились бы его родители, узнай они о тайных увлечениях сына, но он не видел в этом ничего плохого. Врага ведь надо знать в лицо. В давно прочитанной книге какого-то магловского философа Уилхаффу запомнилась одна фраза: "Величайшее событие в жизни человека, ради которого стоит жить - это любовь". Где-то еще он прочитал, что настоящая любовь - единственная за всю жизнь, и никакие другие чувства не смогут ее заменить. Он всегда пренебрегал этими высказываниями, считая, что никакая любовь, настоящая она там или нет, не сможет оказать на него сильное влияние. Да и как вообще отличить эту единственную любовь от мимолетных влюбленностей или необузданной страсти? Уилхафф не знал, как, поэтому и не считал, что полюбил Орсона той великой и благородной любовью, которую воспевают в стихах поэты-романтики. Но так же он где-то в глубине души интуитивно понимал и, может быть, чуть-чуть боялся, что такое в жизни вряд ли случится еще раз. Ведь Орсон был первым и единственным, у кого получилось затуманить рассудочный взгляд рационального Таркина эмоциями. И плевать, что вся жизнь впереди - вряд ли в ней встретится кто-то подобный Орсону. А сомневаться в своей объективности и непогрешимости суждений Уилхаффу не позволяли гордость и самоуверенность, ведь это означало бы, что он собственноручно ставит свой абсолют под сомнение в своих же глазах. Но не мог же он просто броситься к Орсону под ноги с признаниями? Конечно нет, остатки чести и здравомыслия не позволили бы. Лучше было просто выжидать в стороне, продолжая доводить Кренника до условного идеала, надеясь, что вскоре чувства отпустят, а постоянная изматывающая душу ломка прекратится. Но чувства никуда не девались, а наоборот, становились чем-то привычным и почти родным. Выискать его среди толпы безликих студентов, издалека уловить сладковатый цветочный аромат (наверняка воображаемый), упрямо не смотреть в его сторону и пройти как можно дальше - так проходил каждый будничный день Уилхаффа. Поздно вечером (несколько часов сна ему, в принципе, хватало) можно было уйти из гостиной и, блуждая по замку, поразмыслить и даже немного помечтать. Мечтал он где-то на задворках сознания и четко озвучить мечты свои никогда бы не решился. Уилхафф и дальше бы думал, что все идет своим спокойным чередом, даже не подозревая о том, что эмоции и желания, копящиеся уже несколько лет, вот-вот до краев наполнят собою его не бездонную душу. А выяснилось это только в тот момент, когда Орсон не уследил за своими птенцами, а Уилхафф уже на всех парах спешил наказать его за проступок. Хотя, что за чушь? Какой это проступок? Случайность, к которой Орсон ни коем образом не был причастен. Но Таркину, по необходимости, как обычно, хоть как-то логически оправдать свои порывы, все представлялось совсем иначе. Уилхафф нес какую-то чушь, наверняка ту же, что и множество раз до этого, и боялся поднять взгляд на Орсона. Ему не хотелось видеть ненависть и презрение, которые он сознательно провоцировал (теперь вдруг стало непонятно, зачем), не хотелось, чтобы все чувства и мечты, ставшие его частью, оказались заблуждением и слабостью, и превратились в ничто. Уилхафф никогда не был так зол. Орсон выпалил что-то, какое-то оскорбление. Смысл его исчез, едва дойдя до Таркина, оставив после себя лишь факт того, что оскорбление было. Оно подействовало как катализатор для потухшей было ненависти. Как смеет этот мальчишка унижать его после всего, что он молча испытал, после всех пережитых им гражданских войн с самим собой? Заинтересованность, переходящая в увлечение, преобразующееся в обожание. От обожания к зависимости, а от нее к ненависти. Или все это время была не ненависть, а обида и боль? Любовь ведь приносит боль, значит это была она. Любовь, перемешавшаяся со страхом быть непринятым и болью от тоски и одиночества. Слишком сложно было разобраться в накопившемся хаосе. Уилхафф не хотел разбираться. Он хотел выбить из Орсона всю дурь и сделать его, наконец, похожим на свой придуманный идеал. Но когда Таркин обернулся и посмотрел в искаженное ненавистью и непониманием лицо, он подумал: какого черта? Чем он занимался все это время? К чему стремился? Ведь не придуманный же образ заставил его утратить бдительность и позволить эмоциям и жажде пустить корни, протискиваясь в трещины и тем самым разбивая вдребезги фарфоровую маску хладнокровия. Это сделал Орсон, живой и настоящий, немного подхалим и тщеславец, но умиляющий и уютный. Уилхафф, слишком занятый мысленной борьбой, совсем перестал контролировать тело. Управляемые какими-то животными инстинктами, руки схватили Орсона и, желая то ли ударить, то ли прикоснуться, Уилхафф повалил их обоих на пол. Он все время только оправдывал. Свои эмоции, желания, импульсы, непонятно как и почему появившуюся потребность в другом человеке. Сначала оправдывал благими намерениями, потом разумными аргументами, пренебрегая вариантом, что Орсон ему просто понравился. Так случается. Настоящая любовь бывает раз в жизни? Он хотел, чтобы это было так. Он хотел, чтобы это была та самая любовь. Иначе какого черта? В этом всем и так не было и капли смысла, а окажись это просто влечением или страстью, Уилхафф бы точно не вынес. Это определенно точно была ненормальная, мешающая, изматывающая любовь. Поглощающая, безудержная, выводящая из себя своей абсурдностью и эстетически прекрасная в своей невозможности. На осознание этого Уилхаффу понадобилось несколько неподвижных минут. На осознание того факта, что в нем, как и во всех, как и в Орсоне, есть человеческие дефекты. Точнее, ставшие ими природные потребности и душевные слабости, заключающиеся в простых и очевидных вещах, не идеальных и, в конце концов, умирающих. И никуда ты от них не денешься. Можно только изуродовать и покалечить, как цветок, лишенный солнечного света, без которого он, страждущий, априори погибнет. Погибнет медленно и тихо, так же, как и человек. Погибать Уилхафф, даром, что морально, не хотел. Он сделал выбор, решив исправить все, что натворил. Непременно объяснившись перед Орсоном, Уилхафф бы сделал все, чтобы наладить их отношения или хотя бы искоренить в них ненависть, взращенную им же. Пытаться оправдаться сейчас, когда эмоции все еще властвовали над разумом, было проигрышной идеей. Он понял это уже после того, как наговорил всякий бессвязный бред, ситуацию ничуть не улучшивший, а только доведший Орсона до истерики, на которую тот имел полное право. Уилхаффу пришлось признать, что в данный момент его присутствие только усугубляет и без того скверное положение. Пришлось признать временную беспомощность и оказываемое пагубное влияние, и ретироваться. Сначала им обоим нужно было успокоиться, составить план и с умом решить проблему. Все, включая любовь, должно быть рациональным. Уилхафф во всем был ужасно разумен, даже в своих неразумностях. Или же в них только беспомощно пытался таковым быть. Он сбежал, обещая себе решить проблему потом, когда придет в себя и вернет контроль над ситуацией, но мысленно моля у судьбы, чтобы все наладилось само собой. Спустя несколько дней пыл Уилхаффа действительно поутих, а вместе с ним развеялась и решительность со всеми из нее вытекающими намерениями. Нет, его чувства (которые он от себя уже не скрывал, пытаясь быть как можно честнее) никуда не исчезли, а скорее наоборот, укрепились в своем, теперь полноправном, существовании. Но к ним добавилось еще кое-что. Во-первых, раздражающее Уилхаффа своей новизной и непредсказуемостью, тревожное беспокойство. Неужто он начал волноваться за Орсона не только в материальном плане, но и за его душевное состояние? Уилхафф пришел к выводу, что так и было. Потому что, во-вторых, к противоречащему самому себе сборищу, что все больше напоминало вооруженную группировку, затевающую грандиозный план по уничтожению Уилхаффа во всех смыслах, присоединился страх. Страх не только быть неверно понятым, отвергнутым, разбитым, опозоренным и, в конце концов, уничтоженным, но и страх причинить еще больше вреда и боли Орсону, который из-за него и так настрадался. Уилхафф проклинал себя по сотне раз на дню, потом успокаивал, размышлял, придумывал стратегии, но поделать с собой все равно ничего не мог. Слишком сильна была ледяная хватка металлического капкана, в который он сам же, беспросветно тупя несколько лет, попался. Поэтому, не видя выхода гуманнее для Орсона и безопаснее для самого себя, Уилхафф решил выжидать в стороне, надеясь, что все решится чудесным образом само по себе. Опять. Больше всего он ненавидел бездействие и все чаще начал к нему прибегать. Все-то Орсону нужно было переиначить в его жизни. А Кренник, словно в отместку, в дополнение ко всем терзающим Уилхаффа проблемам, начал, если и не латентно преследовать, то осторожно караулить и выжидать. Он ходил вокруг, как бы незаметно, но желая быть замеченным, аккуратно требуя внимания, заискивающе заглядывал в глаза. Каждый раз, когда взгляды их встречались, Уилхафф спешно отворачивался, проклиная свои горящее лицо и бешено бьющееся сердце. А Орсон и не скрывал своего удовольствия, наглого и вызывающего, но неизбежного. Уилхафф его за это удовольствие не винил и даже видел в нем частичное искупление своих грехов. А потому с легкостью поддавался на провокации, находясь на расстоянии, но при встречах вел себя привычно высокомерно, хотя на Орсона такое притворство больше не действовало. Некоторое время они тренировались в паре. Отодвигая личные отношения на второй план, они просто летали вместе, наслаждаясь обществом друг друга. Уилхафф знал, что Орсону это нравилось, по горящим восторгом глазам. Уилхаффу это нравилось потому, что так он мог немного оправдать свою влюбленность: Орсон был грациозно проворным, обворожительно напористым, вызывающе талантливым. Разве можно пройти мимо такого? А потом этот самоуверенный наглец "пожертвовал" собой, прикрывая его. Уилхафф не мог понять, что злит его сильнее: то, как бездумно рискнул собой Орсон (и плевать было сердцу, что на школьных играх еще никто не погибал) или то, что он не доверил ему сделать все самостоятельно. По обыкновению своему блуждая ночью по замку, Уилхафф успокаивал себя тем, что победа есть победа, а обижаться - просто глупо. Но ущемленная гордость не переставала подвывать, мешая сосредоточиться. Это все задумчивость виновата в том, что ноги сами привели его к лазарету, а воспаленный интерес виноват в том, что руки открыли дверь. Войти и хотелось ужасно, и до дрожи страшно. Уилхафф чувствовал себя полнейшим идиотом. Завалился посреди ночи словно чертов романтик. Но Орсон, к счастью или нет, не спал. Он вскочил, растерянный и возмущенный, и сразу принялся спорить. А Уилхафф просто ощущал почти физическую потребность отчитать его за безрассудство. Осталось только добавить: "никогда так больше не делай", и в слезах броситься обниматься. Он чуть не рассмеялся, представив эту картину. Орсон хотел поговорить. Что же, это действительно стоило сделать, и уже давно. Но не сейчас, когда в голове непривычно пусто, не без подготовленных заранее объяснений и продуманных дальнейших действий. Не в тот момент, когда Уилхафф был просто рад побыть с ним наедине, ни перед кем не притворяясь.