В погоне за Сердцем Феи

Абсолютное, пустое, одинокое ничего. Внутри догорают остатки эмоций, будто слегка подпаленные обрывки газеты, все еще тлеющие в воздухе, постепенно превращаясь в серое пепелище. Снаружи меркнут одинокие сумерки; туман медленно опускается на остывшую к вечеру землю, капли влаги застыли на листьях деревьев, будто заледенев от прохлады. Девушка небрежно перебирает ногами, уставшими от беспрерывного бега. Она уже и не знала, насколько долго бежала по лесу, плача и крича от вырвавшейся боли. Боли, давно съедающей душу изнутри, превращая ее в нечто ужасное, похожее на абсолютную черноту. Ноги уже гудели, девушка была готова рухнуть прямо на месте от сбившегося дыхания и дрожания в теле, но ей отчего-то было все равно. Ей было плевать; она просто плелась вперед, постоянно спотыкаясь об выступающие из земли корни деревьев. Перед глазами все плыло: то ли от усталости, то ли от белой пелены слез. Люси не знала, зачем наговорила так много. Наверняка, это рано или поздно произошло, она бы сорвалась на ком-либо из них. Через день, два, месяц, год… Неважно. Она бы не смогла держать это в себе вечно. А может, следовало позволить этой черноте сожрать ее изнутри? Хартфилия прислонилась плечом к ближайшему дереву и обессиленно рухнула на землю, поцарапав оголенные участки кожи на руке об иссохшую кору. Слезы снова заполонили пеленой взгляд, и Люси заплакала. Нет, совсем не от злости и гнева, а от бессилия и беспомощности. Признаться, она никогда не чувствовала себя так ужасно. Еще несколько месяцев назад она была уверена, что справится с этим заданием*, но ее сил просто не хватало. Она была уверена в собственных умениях и выдержке: как-никак, а она самостоятельно добилась звания капитана первой дивизии армии Короля. Ах, этот король… Люси была подвижным ребенком, очень наивным и доверчивым. Ей все было нипочем, до тех пор, пока ее мать не скончалась. Причину она не знала, да и не желала вспоминать, как сидела у кровати умирающей матери. Та улыбалась, уходя в мир иной, гладя свою малышку по голове, пока та горько плакала. И после смерти матери Люси ее мир разделился на «До» и «После»… Девушка вдруг поежилась, оторвавшись от столь скверных мыслей. Стало холодать. Окончательно стемнело. Люси, тяжко вздохнув, будто пытаясь выдавить остатки скорби из груди, поднялась, опираясь трясущимися и затекшими руками о ствол дерева. Вокруг было через чур темно, Люси даже не видела собственных рук в этой кромешной тьме. И, что самое главное, Люси даже не помнила, из какой стороны она пришла. Она только знала, что замок Короля Зерефа должен быть на западе. Но где же запад? Люси, решив добираться непонятно куда наощупь, двинулась в сторону единственного источника света — луны, недавно выглянувшей из-за темных облаков. Эти пушистые, тяжелые, наполненные каплями облака были гораздо темнее, нежели само небо, что будто светилось на фоне потускневших гор и леса. Люси подняла свою голову, что все еще кружилась от бега и слез, и еще раз вздохнула. Свои мысли она решила вновь убрать на дальнюю полку, а пока найти путь хоть куда-то, где есть кров над головой, ночлег. Вдали послышался голос. Люси без особого труда узнала в этом крике встревоженный голосок Леви. Та, видимо, решила разыскать подругу. И, честно говоря, Люси была (впервые за долгое время) рада, что эта малышка оказалась рядом. Хартфилия, поежившись и потерев плечи руками, выдохнула и решила дождаться, пока МакГарден сама найдет ее в этой полуночной мгле. Где-то слева, на расстоянии больше пятидесяти миль, замаячил слабый огонек, а за ним последовал обеспокоенный возглас: — Лю-чан! Люси, еле шевеля закоченевшими ногами, немедля поплелась на свет и голос старой подруги. Девушка чувствовала всей душой, что никогда не сможет простить Леви такого предательства, даже если бы захотела. И этот рубец на сердце не давал покоя Люси, особенно он начинал ныть, когда всплывали образы проведенной вместе юности. Леви, увидев еле идущую фигуру ослабшей и замерзшей подруги, недолго думая, кинулась к ней и крепко-крепко обняла, будто на секунду позабыв, что Люси и говорить с ней не желала. Будто она забыла все те ужасные слова, что произнесла Хартфилия. Сейчас для малышки-разбойницы было важно лишь то, что с блондинкой все относительно хорошо. Но, признав, что слегка забылась, Леви быстро отпрянула от девушки, что пошатнулась от внезапных объятий. Леви, подняв фонарик, что был единственным (помимо слабого, мутного лунного света) источником теплого света, широко распахнула глаза. МакГарден, увидев, в каком состоянии ее подруга, ахнула и прикрыла рот ладонью, дабы не закричать от ужаса. Люси и правда выглядела неважно, будто несколько дней провела без сна, отдыха и еды, работая в каменоломне, где ее постоянно хлестали кнутами за любое неповиновение. Люси немного растерянно озиралась по сторонам, стараясь вообще не встречаться взглядом с Леви. По правде говоря, Хартфилия стыдилась собственных слов, ведь это говорила вовсе не она, а гнев и ярость, живущие внутри и ищущие удобного момента. А Леви мило, хоть и печально, улыбалась. Она все еще надеялась на прощение, хоть и не заслуживала его. — Идем, Лю-чан. Нужно уйти отсюда как можно дальше, пока войска Зерефа не начали рыскать в лесу. Джерар очень волнуется… — Не надо… — резко прервала Леви Люси, всматриваясь в огонь внутри фонаря с горестью и тяжелым взглядом. — Я не могу сейчас вернуться. Я не знаю, как смотреть на Джерара… Я на тебя-то боюсь смотреть… — Лю-чан… — печально промолвила Леви. На ее глазах уже навернулись слезы. Люси часто замечала, что МакГарден всегда была любителем поплакать по непонятной причине: то ли от счастья, то ли от горечи. Наверняка ей была дозволена эта слабость, пока ее душа не была испачкана грехами и злобой этого мира. Леви, кротко и робко, дабы не спугнуть девушку, опустила фонарь на землю; лучики света, преломляющиеся сквозь плотное, узорное стекло фонаря, расползлись по земле, будто извивающиеся змеи. Люси ежилась от холода и пробирающей дрожи, Леви накинула на ее плечи собственную накидку. Было и правда холодно. Леви всегда смотрела на Люси с такой заботой и любовью, будто ей больше не было важным все в этом мире. Лишь бы с этой неугомонной блондинкой все было хорошо. И как жаль, что ее судьба так тяжела. Люси никогда не понимала, почему Леви так добра к ней. Но потом поняла: чтобы хорошенько пустить пыль в глаза, позволить забыться и стать удобной добычей для разбойников из «Черного Ворона». От таких мыслей сердце неприятно заходило в груди, будто готово оторваться и провалиться вниз, в глухую неизвестность и бездну собственного рассудка. — Люси, прости меня. Прости. Я знаю, я тебя предала, но мне было так больно… Смотреть на тебя… Ты же ненавидела меня так сильно, что сердце на куски рвалось. Я заслужила эту ненависть, но все то время, что мы провели вместе… Для меня все было по-настоящему. И пусть ты меня не простишь… Я просто не хочу, чтобы ты страдала снова… Леви уже почти плакала, еле успевая ловить слезы, пока они еще не скатились по щекам, стирая их грязным рукавом. Люси даже и не знала, что ответить. Признаться, она была готова сейчас же простить эту невинную малышку, обнять так сильно, будто боясь потерять навсегда, но что-то держало ее в узде. Она просто смотрела на небо, пытаясь не заплакать. Было неимоверно больно. Нет, Люси могла простить что угодно, но только не предательство. Причем столь коварное, будто бы исподтишка. Девушка отвернулась от МакГарден. Возвращаться обратно к Джерару и Нацу она не собиралась, во всяком случае, не сейчас. Она желала подумать, поразмыслить над всем, что творится в ее жизни, но одновременно боялась этого. Боялась, что мысли разорвут ее, словно стая диких волков, не жалея, не оставив ничего. Люси была растеряна. За спиной слышались всхлипы Леви. Люси же никак не могла позволить себе заплакать, просто вырвать из души эту боль. Только в полном одиночестве она могла отдаться чувствам, полностью погрузиться в безмятежные страдания, а на утро снова улыбаться, будто ничего и не было. Так уж она привыкла. Нет, она не считала чувства слабостью, в отличие от Драгнила. Но показывать их ради утешения и поддержки как минимум глупо и отвратительно. К тому же, доставлять Драгнилу удовольствие от собственных страданий Люси не собиралась. — Я не знаю, что делать… Я так устала от всего этого… — начала хлюпать носом Хартфилия. Беспомощность, будто внезапный удар по голове, заставлял задыхаться от кома в горле и слез. Ей бы просто хотелось забыть все, будто страшный сон. Проснуться в своей уютной комнате, улыбнуться первым лучам солнца, встретиться с друзьями и снова начать усиленные тренировки. Всю жизнь Люси казалось, что так она и проведет остаток дней, и это было ужасным приговором для девушки. Нет, не так она представляла свое будущее. Она была вольной птицей, постоянно попадающей в клетку по собственной глупости. Как же она ненавидела клетки. — Люси, мы ведь справимся, ты сама говорила, что все будет хорошо… — пыталась натянуть улыбку МакГарден, медленно двигаясь в сторону повернутой Люси. Но та, хлопнув себя по щеке, дабы слезы немного отступили, грубо прервала ее: — Нет, не будет. Мы все погибнем в ужасном пламени войны. Никого не обойдет смерть и отчаяние. Против Зерефа и Марде Гира бороться бесполезно. Войска будут непрерывно искать нас, а Марде Гир, дождавшись, пока мы отыщем все ключи, сразу же схватит меня. Так не проще ли сдаться?.. — ее голос дрожал совсем не от холодного ветра. Ей было больно признавать собственную неправоту — ей всегда было больно признавать, что ее глупость и доверчивость снова загнали ее в тупик. Но, должно быть, этот мир просто не принимает доброты, честности, мира и любви. Этому миру не известно, что такое человечность. — Конечно проще. Но разве ты из тех, кто сдается так просто и скоро? Ты же всегда была такой сильной… Я всегда восхищалась тобой, хоть и втихаря. Меня удивляло твое упорство, ты через столькое прошла и столького добилась. И это практически в одиночку… — Леви, ты такая… Ах… — прервалась Люси, не найдя подходящий слов. — Я просто не вижу смысла бороться. Понимаешь, я всегда ставила конкретную цель и добивалась ее. Как бы трудно не было, мне нравилось чувствовать, что я на что-то способна. Но… За что же мне бороться? Этот мир отвергает все, что дорого людям. Люди сами виноваты в этом. Так может… Стоит дать этому миру погибнуть?.. — разные мысли крутились в голове блондинки, и каждая была тяжела и угрюма. Леви была ошарашена. Она не верила, что это говорит сама Люси. МакГарден вдруг сделала большой шаг к Хартфилии и громко и четко проговорила ей в спину, сжимая кулаки, дабы придать себе и своему дрожащему голоску уверенности: — В этом мире есть добро. И за него стоит бороться. Люси, услышав голос Леви, немного повернула голову в сторону, будто не веря в эти слова. Она непонимающе смотрела на раскрасневшуюся (ни с того ни с сего) Леви. Хартфилия повернулась к голубовласке и тут же оказалась в ее робких, нежных объятьях. Люси ошарашенно глядела на макушку девушки, пока та все сильнее и сильнее прижималась к ней. Руки обессиленно свисали вдоль тела, мелко подрагивая. — Разве в этом мире совсем не осталось добра? Неужели и ты правда думаешь, что нам больше не на что опереться, не за что бороться? Как ты можешь так говорить? Ведь в мире столько добра и заботы. Мне очень и очень жаль, что в твоей жизни было так много лжи, обмана и предательств, и я тоже в этом виновна, но разве нам больше не за что сражаться?.. Закончила свою тираду Леви со слезами на щеках. Она тихо всхлипывала, утыкаясь личиком в черную ткань плаща. Люси непонимающе смотрела вникуда, будто пыталась переосмыслить все сказанное девушкой. И, казалось, в ней уже снова что-то зажглось. Так внезапно и тепло, что сердце готово разорваться от живительного огонька. Люси мягко улыбнулась собственным мыслям о том, что еще не все потеряно. Что еще есть то, ради чего она будет сражаться. Блондинка, ухмыльнувшись, положила бледную руку на голову Леви и легонько потрепала. Сердце трепетало, преисполненное надеждой. Новой надеждой. Может, мир и не знает, с чем вы сражаетесь, но вы не одиноки в этой битве.

***

Стук стареньких часов нагоняет тоску. С кухни слышится треск деревянных половиц и грохот жестяной посуды. Старушка, орудуя небольшой кастрюлькой, пытается приготовить ужин для себя и своего старика, пока тот прибивает дрожащими от благородной старости руками полочку для любимых книг. Благодаря тому, что старик подвез путников еще несколько дней назад, он наконец смог купить столь дорогую сердцу книгу «Старик и море». Когда-то очень давно он читал ее, еще до того, как познакомился с женщиной, что полюбил до конца дней. Закончив нетрудную работу, мужчина осел на темно-красное кресло, скрипнувшее под тяжестью тела. Мужчина, улыбнувшись, расслабился в кресле и задремал, слегка похрапывая. Внезапный крик разбудил его, заставив подскочить. Сердце лихорадочно застучало в трепете страха, ноги еле плелись на кухню, откуда уже не был слышен душераздирающей крик, только красно-бордовая кровь небольшой струйкой заливалась в трещины между половиц. Старик, опираясь рукой на стену, еле передвигался, шаркая старой обивкой обуви, хватаясь за сердце, сжимая рубашку до белых костяшек. Наконец дойдя до проема между кухней и комнатой, стрик застыл. Над его мертвой женой склонился неизвестный путник, проверяя пульс на руке. Но, судя по лужице крови вокруг тела и застывшего ужаса в стеклянных глазах, женщина была уже мертва и постепенно охладевала. В кухне находилась еще одна неизвестная фигура, изучающе осматривающая домишко, как бы пытаясь разыскать некую зацепку. Старик, прохрипев что-то, еще сильнее вцепился в рубаху и истошно закричал, падая на колени и медленно подползая к охладевшему телу любимой. Сердце уже было готово разорваться от боли. Старика ухватили за шиворот и грубо, с силой швырнули в стену, прижимая к бешено стучащей вене на шее холодный ствол оружия. Фигура, натянув злорадную ухмылку, блеснула беспощадным взглядом. — Несколько дней назад ты подвозил четырех преступников. Где они сейчас? Отвечай, пока я не закончил твое жалкое существование… Признаться, старик был настолько напуган, что мысли просто разлетелись в стороны. Он что-то промямлил, но тут же застыл, как вкопанный. Глаза последний раз блеснули и тут же потухли, став мутным стеклышком. Рука упала с груди и небрежно повисла вдоль дряхлого тела. Сердце, не выдержав, остановилось. Фигура в плаще, поняв, что старик уже мертв, чертыхнулась и брезгливо швырнула тело в угол. Вторая фигура, кивнув, поспешила покинуть этот, с позволения сказать, дом, попутно вынимая из тела старушки свой излюбленный, блестящий кинжал. Тела медленно остывали. Сквозь распахнутую дверь дул жуткий сквозняк.

***

Король, сидя в своем излюбленном кресле у камина, непрерывно думал с печальной гримасой на лице. Размышлял о том, что Люси ждет, как только за ней явится Марде Гир. Как ужасна ее судьба, как быстро прервется жизнь, как она будет умирать в муках. Нет, его сердце, давно поглощенное жаждой и безумием, не трепетало от мыслей об этой девушке. Он был уверен, что эта некая жертва должна быть принесена. В его покои ворвался запыхавшийся стражник, еле державшийся на ногах. Его кожу покрывала мелкая дрожь, а глаза заливал грязный, холодный пот. Император непонимающе осмотрел бедолагу, который только и успел промолвить несколько слов, прежде чем упасть на колени в мольбе: — Мой господин… Пленники… бежали… Черные зрачки расширились; молодой господин вскочил с кресла и вплотную подошел к стражнику, который дрожал в страхе: в порыве гнева Зереф мог забрать его жизнь, даже не дрогнув рукой. — Как это произошло? Как она бежала?! Я же велел поставить самую лучшую охрану; нельзя было недооценивать эту девчонку… — Король метался в сомнениях; от одной мысли, что с ним сделает Марде Гир, когда прибудет за Люси и не обнаружит ее в замке, сердце невольно сжималось в судороге. Никогда Зерефу не было так страшно. Он метался по комнате, дрожащими пальцами поправляя бляшки на ремнях. Стражник все еще сидел на коленях, прислонив лоб, покрытый потом и слезами, к ледяному полу. Зереф вдруг остановился и, дрожащим, неуверенным голоском, громко закричал: — Стража! Вывести этого недоумка отсюда! И отправьте отряд! Пусть прочешут окрестный лес и город! Немедленно! Любого, кто укрывал или укрывает преступников, отправить на плаху! Немедленно! Зереф искренне боялся Марде Гира. Прекрасно знал, сколько ужасных дел он сотворил, на что способен и как спокоен, всегда спокоен, будто ты — лишь пешка его огромной игры, в которой он продумал все до мелочей. И от которой он может так же быстро избавиться. И вот теперь, когда он или его подручные явятся за Хартфилией, королю несдобровать. А потому, от таких мыслей в груди стало щемить; император лихорадочно, без остановки бродил по кафелю пола, стуча сапогами, натертыми до блеска. Лунный свет озарял уголки комнаты сквозь прозрачные, белые тюли, так трепетно шелестящие под напором ночного, прохладного ветра. Внезапно король остановился и замер на месте; возле окна стояли две тени, ехидно ухмыляющиеся сквозь темноту. Император, смахнув холодный пот со лба, отступил на шаг назад, нахмурился и оскалился, будто зверь, готовящийся к битве. Но, увы и ах, он был лишь запуганным котенком, загнанным в угол. И трепет его подбородка выдавал его не меньше, чем дрожащий взгляд. — Кто вы и как сюда проникли?! Стража! Стража, сюда! — в отчаянии кричал король, отступая все дальше и дальше. Две тени безмолвно стояли у окна, все больше пугая своим спокойным молчанием императора. Зереф исказился в лице. Он смотрел с испугом, желая, чтобы его помиловали; рот то и дело дрожал в неведении и ужасных догадках, что же произойдет в следующую секунду. — Не подходите! Я разыщу ее, обещаю! Никуда не денется его Хартфилия! Оставьте меня в покое! — испуганно сжавшись всем телом, некогда бесстрашный и ужасающий король трясся, как осиновый лист, зажмурившись и уже ожидая почувствовать холодную сталь в собственном теле. Но, распахнув взгляд, Король убедился, что двух теней и след простыл. Только шепелявый голосок Марде Гира зазвучал в мыслях: — Я даю тебе три дня. Не разыщешь ее — пойдешь мне на опыты. Доброй ночи, господин Император… — Зереф рухнул на пол, все еще дрожа. Страх никогда не покидал его. С тех пор, как он встретил Марде Гира, король больше не знал спокойного сна. Но теперь отступать поздно. Король горько плакал от собственной беспомощности и страха. Стоит ему оступиться — и он провалится в бездну. — Уйди из моей головы!