your hand in mine

– Скоро нам придется принять решение. – Эбигейл Гриффин ни на кого не смотрит, когда произносит эти слова, даже на своего лежащего перед ней мужа. Слова были сказаны апатичной белой стене. Кларк понимает. Белым стенам плевать. Белые стены не хмурятся, не плачут и не кидаются обвинениями. Она понимает. Но она все еще злится. – Ты можешь хотя бы взглянуть на меня, когда говоришь об убийстве моего отца? – И моего мужа, – незамедлительно изрекает ее мать, холодно, наконец встречаясь с глазами Кларк своими. Раньше в них что-то было, когда все это случилось. Теперь в них лишь глубокая усталость и логика. Она права, Кларк понимает это. Она ведет себя практично. Она думает о живых, не об умирающих. Но умирающий – единственный человек, на которого Кларк сейчас не наплевать, поэтому она не собирается отступать. Ей нужно лишь немного времени. Немного времени, чтобы Лекса покрыла их счета, и затем они уже начнут думать о лечении и на сколько хотят продлить процесс; и если они решат отключить его от жизнеобеспечения, то они сделают это по собственной воле. Они сделают это, потому что так будет правильно. Не потому, что им придется выдернуть шнур из розетки, дабы не остаться с огромными долгами, продолжать выплачивать которые придется детям Кларк. Возможно, даже и внукам. Кто знает. Это ненормально. – Кларк, – пытается ее мать. – Я знаю, как… Он – любовь всей моей жизни, и я тоже вот-вот его потеряю. Точно так же, как ты вот-вот потеряешь своего отца. Но вот в чем проблема, милая. Возможно, мы уже его потеряли. Пока результаты не придут- – Но они еще не пришли. – Кларк действительно пытается не прозвучать резко, но это оказывается действительно, мать его, сложно. Ее мама говорит об обрывании жизни ее отца до того, как они полностью узнают его положение. – Они не пришли, а ты уже готова дать ему умереть. Его шансы все еще изучаются. Что, если результаты придут, и у него окажется возможность выкарабкаться? Ее мать вздыхает, проводя ладонью по усталому лицу. – Мы с тобой обе понимаем, что у него почти нет шансов. Мы врачи. Перед нами факты. Его органы медленно перестают функционировать, Кларк, и тебе нужно с этим смириться. Какой бы ни была причина… я почти уверена, что это неизлечимо. И даже если это не так, вернуть его к жизни – это невозможный процесс. Логичная. Точная. Ее мать, врач, прорывается через сожаления и чувства и доходит прямиком до сути. Твой отец – живой покойник. Смирись. Но Кларк не хочет. – Мы врачи, – кидает она слова матери обратно. – Мы ждем окончательных результатов, чтобы прийти к каким-либо выводам , потому что мы знаем, как важно основываться на фактах, а не предположениях. То, что ты сейчас делаешь – это не врач лечит пациента. – Она сглатывает, моргает, прогоняя слезы. – Это ты ставишь на нем крест. – Кларк- – Я не могу, – она качает головой, пятясь к двери. – Нет – сейчас я так просто не могу. Мне надо идти. – Кларк! – кричит ее мать, но она уже вылетает за дверь. Ей кажется, что эта картина навсегда выжигается под ее веками: ее сломленный отец, обездвиженный и накрытый белой простыней, и ее сломленная мать, сидящая рядом с ним в гладком врачебном халате и с застывшим в скорби лицом. // Она игнорирует звонки. Имена ее друзей высвечиваются на экране, одно за другим, друзей, готовых соболезновать и успокаивать и жалеть. Она не хочет ничего из этого. Сегодня она не хочет быть дочерью умирающего мужчины. Не хочет, чтобы ее разум прекратил искать идеи и возможности и причины лишь для того, чтобы не сломаться. Она просто хочет быть Кларк. Лекса не звонит. Она пишет. Кларк благодарна за это. Сообщение дает ей время подумать; поразмыслить над тем, хочет ли она ответить, пригласить человека в свое личное пространство. А Лекса – Лекса единственный человек, который не знает о ее отце. Решение принимается быстро. Лекса берет трубку на третьем гудке. – Здравствуй, – говорит она, и Кларк слышит улыбку в ее голосе. Значит, она рада, что она позвонила. Хорошо. Отлично. Все идет просто отлично. – Привет, – бормочет она. – Я бы хотела с тобой пообедать. // Она отключает телефон, когда имя Финна высвечивается в пятый раз подряд. Это глупо и немного безрассудно, но сейчас ей плевать. Она просто хочет, чтобы это прекратилось. Возможно, сегодня она хочет побыть глупой и немного безрассудной. (Возможно, сегодняшней ночью Лексе повезет.) Лекса сидит напротив нее за маленьким столиком и улыбается над ободком бокала. Она сменила свой обычный костюм на джинсы, поскольку сегодня воскресенье. Вместе с бледно-голубой рубашкой они смотрятся на ней все так же несправедливо хорошо. Кларк сомневается, что выглядит хотя бы наполовину так же стильно в своем белом блейзере и белой юбке. – Как прошел твой день? – Ты не спросишь у меня про твои сообщения, на которые я не ответила? Полуулыбка Лексы становится немного шире. – Отвечать на них или нет – это полностью твое дело, – говорит она. – И поскольку это меня не касается, то я не вижу, почему я должна об этом спрашивать. Кларк изгибает одну бровь, осторожно отпивая кофе. – Интересный подход. Но что, если со мной что-то бы случилось? – Но ведь не случилось. – А если бы случилось? – она не знает, почему она давит на эту тему. Мудрым решением было бы опустить ее и забыть – но она никогда не претендовала на мудрость. Уголки губ Лексы дергаются вверх. – Ты хочешь поговорить о моих сообщениях? – Нет, я не это имела в виду, просто – ты довольно отчужденная, знаешь? Лекса тихо усмехается. – Мне говорили. Однако, – она откидывается на стуле, не отрывая глаз от лица Кларк, – если бы с тобой что-то случилось – никакое количество пропущенных сообщений и звонков это бы не исправило. Те, кто тревожно названивают тебе каждую минуту, делают это не ради тебя. Они делают это для себя. Чтобы занять чем-то свои руки, или сделать видимость, что они что-то делают. Глаза Кларк приковываются к зеленым, и в ее животе что-то сжимается, что она в очередной раз игнорирует. – И как бы ты тогда поступила? Звонила бы раз в день, чтобы успокоиться? Зеленый становится нечитаемым, и Кларк не знает почему, но это пускает дрожь по ее спине. Она не уверена, что это хорошая дрожь. – Мне посчастливилось иметь некоторые иные источники информации, – низко произносит Лекса. Это могли бы быть всего лишь проделки слуха Кларк, но ей кажется, что возможно, лишь возможно, голос Лексы окаймлен чем-то шипящим и опасным. – Я бы дала тебе разумное количество времени перед тем, как найти тебя и убедиться, что все в порядке. – Значит, ты бы меня просталкерила. – Что ж, – говорит Лекса, делая маленький глоток и явно наслаждаясь вкусом своего кофе. – Для успокоения моего волнения хороши любые средства. Кларк усмехается. – И какое количество времени ты считаешь разумным? – Давай просто скажем, что ты позвонила как раз вовремя, и забудем. – Глаза Лексы – это тот самый зеленый, что сверкает даже в темноте, неожиданно думает Кларк. (Хищные зеленые глаза – они заманивают тебя в ловушку, и следующее, что ты замечаешь – ты одна, а они проглатывают тебя целиком.) Она моргает, прогоняя мысли. – Ладно, но знай – я меняю свои замки. Лекса смеется, и напряжение рассеивается настолько же быстро, насколько появилось. – Если тебе так будет лучше спаться ночью – пожалуйста, но если я перегнула палку, то позволь прояснить – тебе ничего не угрожает, по крайней мере с моей стороны. Хотелось бы мне сказать тебе то же самое, Лекса. // Они проводят остаток дня в компании друг друга, и это настолько же приятно, насколько неожиданно. Парк, по которому они прогуливаются после обеда, романтически красив, как сказала Лекса: голые деревья и темная земля, местами покрытая снегом. Кларк кажется любопытным, что у Лексы на руках столько свободного времени. Когда она озвучивает свои мысли, Лекса смеется. – Ты говоришь прямо как Анья. – Анья? – Моя советница. Она тоже не понимает, откуда у меня есть время даже на то, чтобы просто дышать. Раньше я работала сутками напролет. Теперь я отдыхаю по выходным и стараюсь не задерживаться в офисе позже девяти. Теперь Кларк действительно любопытно. – И что заставило тебя поменять свой образ жизни? Лекса пожимает плечами. – Жизнь. – Она не развивает тему, и Кларк не давит. – Та же история, – говорит она, и Лекса лишь с любопытством на нее глядит и начинает новую тему разговора. Она спрашивает Кларк о ее учебе и ее сменах и рассказывает ей забавные истории о своих работниках. – Уверена, что те, кто тесно со мной не работают, меня боятся, – говорит она ей. Когда Кларк спрашивает почему, она пожимает плечами. – Скорее всего потому, что те, кто работают со мной тесно, не очень лестно отзываются обо мне за моей спиной. Кларк думает о своем парне и закусывает щеку. – Почему? Лекса ухмыляется. Вот она, частичка генерального директора-Лексы, вновь пробегает по ее глазам, ее лицу, по всей ее осанке. – Преимущественно из-за того, что эти люди не очень хорошо выполняют свою работу, и я не стесняюсь говорить им об этом. – Когда-то Кларк не могла представить ее иной. Но сейчас, проведя с ней время – разделив с ней обед и пьяный танец и чуть не поцеловав ее – сейчас она с трудом рисует у себя в голове картину кричащей на людей Лексы. В очередной раз Кларк поражается, насколько мягче Лекса без отягощающего ее титула генерального директора. И, стоит признать, Командующую Лексу она знает только по историям Финна. Насколько они правдивы? Эти люди не очень хорошо выполняют свою работу, вспоминает Кларк слова Лексы. – Тогда почему ты их просто не уволишь? – задает она, казалось бы, логичный вопрос. Но Лекса смеется. – Они, может, не очень хороши, но они надежные. Средние. Компаниям и организациям нужны подобные люди. Невозможно иметь в команде одних только победителей. Кроме того, – она пожимает плечами, замечая скамью и приглашая Кларк присесть перед тем, как опуститься рядом с ней. – Я не нравлюсь им по личным причинам. С профессиональной точки зрения все понимают, что я хороша. Некоторые бы даже сказали, что безупречна, – она подмигивает Кларк, и она не может сдержать смеха. Лекса Вудс дурашливо ей подмигивает. Никогда в жизни она бы не подумала, что окажется в такой ситуации. – И, как говорится, – продолжает Лекса, – наличие общего врага действительно помогает людям сблизиться. – А вот это уже полная херня, – усмехается Кларк. Лекса улыбается. – Ладно, подловила. Но все остальное – правда. Мне не нужно нравиться людям. Мне нужно, чтобы меня уважали. За это, – она прикладывает палец к правому виску. – Все остальное – не важно. Кларк даже не осознает, что она делает, пока ладонь Лексы не оказывается в ее, а пальцы не начинают вырисовывать спокойные круги на ее тыльной стороне. – Ты мне нравишься, – говорит она. Это кажется естественным. Того требовал момент, решает она. – Полагаю, что ты ничего. – Спасибо, – смеется Лекса, не догадываясь о сомнениях Кларк в том, правдиво ли ее собственное последнее замечание или нет. – Думаю, нам лучше зайти в помещение, – говорит она, глядя на темнеющее небо. – Начинает холодать. – Прошу, только не в кофейню. Я больше не могу пить кофе, – ворчит Кларк, отпуская руку Лексы и потирая голову. – Но помещение звучит соблазнительно. – Затем она потирает руки друг о друга. Даже через перчатки она ощущает холод грядущей зимы. Она смотрит на Лексу и ловит в ее глазах что-то, что не успевает разобрать до его исчезновения. – Наверное, мне стоит пойти домой, – говорит она. – Но я совершенно не хочу. Скоро нам придется принять решение. Теперь у нее есть дедлайн. Какое соответствующее слово. Сомнения Лексы видны на ее лице, когда она произносит свои следующие слова. – Тогда могу я предложить тебе выпить перед сном? – от вида медленно расползающейся ухмылки Кларк и вскинутой брови она моментально начинает объясняться. – Я не имела в виду – мы не будем заниматься ничем, чего ты не хочешь. Я просто хочу выпить с тобой по одному бокалу. – У тебя дома, – проясняет Кларк, продолжая игриво вскидывать бровь. Лекса кивает с явной тревогой на лице. – У меня тепло. И, как я и сказала- – Лекса, – прерывает Кларк, растягивая губы в, как она надеется, теплой улыбке. – Я с радостью с тобой выпью. Один бокал. – Один бокал, – повторяет Лекса, удерживая ее взгляд. // Квартира Лексы куда менее огромная, чем представляла Кларк. Она удобно-просторная, теплая, и в ней есть настоящий долбанный камин, перед которым они сидят на мягком уютном диване, обсуждая вино и нравится ли оно тебе или нет – к черту марки и рейтинги. Они на их втором бокале вина – красного, потому что они хотят согреться – когда Кларк ее целует. Ей действительно нужно перестать пить в присутствии Лексы. А Лексе действительно нужно сменить свой парфюм, потому что этот слишком приятный и убивает в Кларк способность рационально мыслить. Скорее всего это из-за того, что он традиционно маскулинный. Вот и все. Лекса хорошо целуется и пахнет как мужчина, поэтому Кларк так легко в ней теряется. Разве Финн не носил что-то похожее? (Она знает, что она врет самой себе, но так будет проще, поэтому она позволяет Лексе окутать себя, медленно скользя вдоль ее губ своими.) Вау. Она не знает, что она ожидала – она быстро напоминает себе, что у нее не было никаких ожиданий – но, вау. Ее губы такие, такие мягкие. Она такая, такая нежная. Кларк отдаленно слышит звук отставляемого на деревянный стол бокала – она опустила собственный перед тем, как накинуться на губы Лексы. Затем Лекса осторожно обхватывает ее лицо руками, поглаживая большими пальцами ее щеки и наклоняя голову для углубления поцелуя. Ее язык скользит по ее нижней губе, безмолвно прося разрешения, и Кларк даже не думает, когда открывает рот, впуская его внутрь. Обычно, когда в дело входят языки, все моментально становится страстным и серьезным и быстрым. По крайней мере, к этому привыкла Кларк; но, очевидно, не Лекса. Она проводит языком по ее нёбу, скользит им вдоль ее собственного, достаточно быстро, чтобы это не ощущалось мерзко, но достаточно медленно, чтобы это было сексуально. И, о, это сексуально. Огонь в нижней части живота Кларк загорается каждый раз, когда Лекса нежно встречается с ее языком своим; огонь, который пылает только сильнее, когда руки Лексы скользят вниз по ее шее, ее плечам, огибают ее талию. Она совершенно ни о чем не думает, когда толкает Лексу в грудь и перекидывает ногу через ее бедра, седлая ее. Она не думает ни о чем, кроме Лексы, и это бы до смерти ее перепугало, если бы в данный момент ее голова не была пустой. Она не думает о своем отце и своей матери и своем парне. Это плохо. Это опасно. Это то, к чему она была совершенно не готова в силу того, что Лекса – женщина, и она не может на нее так повлиять. Но влияет. Либо это вино просто невероятно качественное, либо Кларк пора кое о чем задуматься. Но сейчас она седлает Лексу и наклоняет голову, роняя поцелуи на ее тонкую шею, не заботясь, оставит ли она засосы. Судя по раздавшемуся в горле Лексы низкому стону, ей тоже до этого нет никакого дела. Неожиданно она чувствует голод. Он ударяет по ней, прямо как в ее первую встречу с Лексой, прямо как два дня назад за дверями клуба, и теперь она наконец понимает, дает имя тому, чему не могла – не решалась – раньше. Лекса Вудс чертовски сексуальна. Эта мысль вызывает удивляющий ее саму стон, но уже слишком поздно его останавливать. – Черт, – бормочет Лекса под ней, жадными, нетерпеливыми руками бегая по ее телу. Ее губы находят пульсирующую точку на шее Кларк, посасывая ее одновременно нежно и голодно, заставляя комнату кружиться. Или, возможно, это ее голова кружится от переполняющих ее одновременно ощущений – чьи-то руки на ее теле, чьи-то губы на ее коже, чьи-то бедра под ее ногами. И этот кто-то – не ее парень. Этот кто-то – в принципе не парень. Глупая цепочка мыслей, но от этого ей не становится менее страшно. Она собирается заняться с ней сексом? С ней – которая будет в ней, что означает- – Кларк, – голос Лексы тихий, но все равно почти насильственно выдергивает Кларк из ее мыслей. Она приходит в себя, осознавая, что руки Лексы давно застыли и теперь просто придерживают ее за талию. Она поднимает взгляд с ее плеча, и зеленые глаза встречаются с ее, внимательно изучая. – Все хорошо. Ничего страшного, если ты хочешь остановиться. – Я-, – она давится воздухом и с дрожью выдыхает. – Как ты… – Ты дрожишь, – успокаивающим голосом дает ей знать Лекса. Здесь холодно. С горящим позади нее камином и теплым телом Лексы под ней, здесь все равно холодно. Возможно, она не так уж готова, как ей казалось. Возможно, все не так просто, как они представляли, она и Финн. – Я… извини, – отвечает она, слезая с бедер Лексы и садясь рядом с ней, образуя между ними дистанцию. – Я не хотела тебя напрасно обнадеживать. – Господи, Кларк, – выдыхает Лекса, потирая лоб, словно избавляясь от боли. – Больше никогда мне так не говори. – Она на момент закрывает глаза перед тем, как повернуться и взглянуть на нее, осторожно, но мягко. – Тебе не за что извиняться, – тихо заканчивает она. – Хорошо? – Хорошо, – выдавливает Кларк. Неожиданно комната становится узкой, слишком узкой, слишком крошечной, чтобы в ней оставалось место для воздуха. Она безмолвно задыхается под спокойным взглядом Лексы. Лексы, которая между мягко изреченными словами и невысказанными фразами дает ей знать, что понимает – даже не зная и половины того, что происходит в ее голове. Возможно, именно поэтому она видит Кларк – ее рассудок не помутнен ужасной правдой. Нет никакой жалости, никаких слезных сожалений, никаких попыток сочувствия. Есть только понимание, тихое и спокойное, как и сама Лекса. – Сейчас я на том этапе своей жизни, когда ничего не имеет смысла, – слышит она свои слова. – Тебе просто не повезло встретить меня в таком жалком состоянии. Тебе просто не повезло встретить меня. – Ничто никогда не имело для меня смысла, Кларк, – шепчет Лекса. – Но почему-то – я знаю, что я только недавно тебя встретила, но почему-то ты – исключение из этого правила. – Какая фраза – но Кларк плевать. Иногда, когда люди опускаются до их персонального дна, одного лишь проблеска бескорыстной доброты, будь то поступок или слово, бывает достаточно. Кларк ломается. Срывается, ощущая раздирающий грудь обширный спектр чувств – самым явным выступает облегчение, но от чего – она не уверена. Но в ней еще и страх и печаль и целый гребанный мир на ее плечах, и она наконец прогибается под его весом. Лекса собирает ее осколки. Она молчит, когда заключает ее в свои объятия, молчит, когда чувствует ее дрожь и всхлипы у себя на плече. И лишь когда Кларк дает большинству чувств выйти наружу, она подает голос. – Я пойму, если ты не захочешь об этом говорить. Я пойму, если ты вообще не захочешь говорить. Поверь мне, я пойму. – Что-то в ее голосе побуждает Кларк поднять глаза и встретиться с ее взглядом. Лекса немного размытая, и она вытирает ладонью глаза. Сейчас она скорее всего похожа на мокрого енота, думает она, с потекшей по щекам тушью. Но Лекса не поднимает эту тему. – Пойму лучше, чем что-либо еще. Но – если ты когда-нибудь захочешь поговорить. Я здесь. Высказываться проще незнакомцам – кем я, полагаю, для тебя и являюсь. – Я не лезу языком в горло к случайным незнакомцам, знаешь ли, – отмечает Кларк. Ее голос – яркий контраст с игривостью ее слов: дрожащий и слабый. Вот-вот рассыпется в любой момент. – Значит, я твой особенный незнакомец, – усмехается Лекса. – Мой отец умирает. Черт. Повисшее молчание – пораженное со стороны Лексы и испуганное – со стороны Кларк. Она больше никогда не будет пить вино.