прежде чем мы станем пылью

Твоя ль вина, что милый образ твой Не позволяет мне сомкнуть ресницы И, стоя у меня над головой, Тяжелым векам не дает закрыться?

Спросонья Чонгук спотыкается о груду консервных банок, отчего шум получается настолько громким, что теперь его наверняка услышат. Откуда эти жестянки здесь и почему не в мусорном ведре, блять? Что за придурки такое допустили? И это он даже не покинул территорию дома. Меньше стресса. Вот главная его просьба к самому себе. Утро холодное, и тело на это реагирует гусиной кожей. Спонтанная прогулка должна помочь привести спутанные мысли в порядок, а свежий воздух, который давно уже не загрязняется выхлопными газами и прочей грязью, должен очистить кровь и благотворно повлиять на лёгкие, между которыми расположилось то самое, бьющееся в последнее время с перебоями, сердце. Тук. Тук. ТУК! Пропуск. Очень отчётливо. Как будто оно не внутри, а идёт рядом, сбоку, в своём собственном ритме. Идёт и издевается. Тук. Пропуск. Тук. В одиночестве бывает приятно. Иногда от него не нужно бежать, а обеспечивать себя им. Со всеми этими людьми вокруг нужно разговаривать, что-то им отвечать, что-то для них делать, иногда хотя совершенно иного, отдаваться им… С собой всё иначе. Есть только ты и только ты. Твоя каша в голове, которую нужно расхлебать. Ты уж постарайся. Главное — не торопись, подавишься. Чонгуку торопиться некуда. Дорога ведёт его сначала вдоль многочисленных брошенных домов, какого-то магазинчика, вывеска которого успела заметно выцвести, пивной, земельных участков, колодцев, канализационного люка и даже парочки автомобилей. Затем он оказывается на опушке леса, обступившего поселение со всех сторон. Кого-нибудь всё это захолустье и обезлюдение бы испугало, заставив развернуться и убежать, а им это пришлось по душе. Когда у тебя есть крыша над головой, поверхности, на которых можно спать и видеть сны, двери, которые запираются, и какой-никакой запас еды, становится всё равно, что вокруг никого, в общем-то, нет. Плевать, что в том домишке в трёх сотнях метрах никто больше не живёт, в гостиной дома напротив на диване лежат чьи-то останки, а птицы над ними собираются в стаи, больше напоминавшие большие чёрные пятна, готовые опуститься и поглотить. В определённой степени, это дело привычное, в котором, если постараться, можно найти свою привлекательность, романтичность и даже красоту. Таких забытых мест на планете немерено много, здесь крикни что-то, и эхо раздастся минимум раза два. Здесь можно лечь на дорогу со стопроцентной уверенностью в том, что машина тебя не переедет. Социофобам бы понравилось. А вот в то общество, в котором они родились, воспитывались, росли и жили, возвращаться не очень-то и хочется. Возможность быть вдали от него — дарование, данное им на неизвестный срок. После того, как время истечёт, придётся шагнуть в каменные джунгли снова, явить себя миру и заняться прежним делом. Чонгук глубоко вдыхает, оказываясь между нависшими ёлочными ветвями. Этот лес отличается от тех, в которых им пришлось выживать. Он кажется непроходимым и нетронутым. Здесь намного больше зелени, зелёное вообще всё. Серое только небо, то, что нависло над головой. Грядут безостановочные дожди. Может, небо прорвёт прямо сегодня и уже через минут десять Чонгук будет промокший до нитки. Да и плевать. Одежда, как и слёзы, имеет свойство высыхать. Он здесь один, не в окружении нескольких десятков товарищей. Это уникальная возможность. Ходи себе от дерева к дереву, хрусти колючками под ногами, дыши чистым кислородом. Словно ты последний человек на Земле. Ходи и думай. Только не подавись. Думай о Юнхёне, которого ты пристрелил. Ох. Начал Чонгук с самого сложного. Надо было по нарастающей. Разъёбанная психика — это вам не шуточки. Каждая мысль ставится под сомнение и отдаёт какой-то болью. Итак, Юнхёна он убил. Это был единственный сотрудник Контроля, с которым Чонгук расквитался в тот самый день. Ни в самом начале, ни после того, как они покинули комнату, чтобы добраться до медпункта… Больше не было никого. Брошенная граната вряд ли в буквальном смысле размазала Контроль по стенам и полу, так что это не считается. Два выстрела. Первая пуля угодила в бровь, может. Всё благодаря шлему, защитное стекло которого Юнхён решил приподнять. Вторая — в шею. Зрелище было нелицеприятным. Рубиновый мини-фонтан. На Тэхёна попало немало. Рот был как у вампира, который испил свежей крови своей жертвы. В одно мгновенье Чонгук превратил его из человека, который сам некогда был жертвой, в свидетеля кончины суки, которая сломала ему жизнь. Вот в этом и заключается вся двоичность. Даже если ты лишаешь жизни человека, который хоть трижды отпетый убийца или просто мудачьё, это не делает твоё деяние чем-то хорошим. Не ты давал жизнь, и не тебе её отбирать. Другая правда состоит в том, что в какой-то степени это является избавлением, неким освобождением Земли от очередного злодея. Все эти Бэтмены, Супермены, Капитаны Америка. Они же вроде хорошие, так? Благородные герои, спасители своих родных городов, страны и мира вообще, бойцы, легенды. Чтобы узнать их историю, люди отдавали немалые деньги за глянцевые комиксы или покупая билеты в кассе кинотеатров. Однако эти парни убивали. Ни одно геройство не может обойтись без расправы. Чья-то кровь всегда будет пролита. Поэтому Чонгуку стоит начать смотреть на это под несколько другим углом. Убивать людей пачками — удел Контроля. Спасать и помогать — их. Серийники помнят каждую свою жертву или большую часть из них. Совершив убийство, ты его никогда не забудешь. А тут целое одно — так почему же воспоминанию об этом нужно куда-то деться, испарившись? Было бы слишком просто. С этим надо жить. Часть жизненного пути, который ещё не кончился. За Тэхёна и Чимина Чонгук отомстил, пусть и не хотел этого. Но были другие люди, смерть которых нельзя было игнорировать. Нет, в обычном смысле Чонгук это не игнорировал — безусловно, он помнил и скорбил. Дело вот в чём: их смерть не была естественной. Все они погибли от пуль и рук Контроля. Они могли жить дальше, но вместо этого гниют под землёй. А те ребята, которым не повезло быть задержанными? Даже представить страшно, как всё кончилось у них, каково их семьям… И даже неважно, проболтались они или нет. Правда неважно. У Чонгука был ещё отец, начальство которого заставляло его горбатиться с утра до ночи, лишая права на обед. Нагоняи, повышенные тона, возможно, рукоприкладство, запредельные требования. Одна только мысль об этом превращала Чонгука в само Зло. Он не хочет убивать, но и оставлять людей без наказания он не хочет тоже. Ещё одна двоичность. Все эти терзания ему надоели. Память возвращает его в тот день. Воспоминания всё ещё свежи. Взрыв, раздавшийся внизу, отбросил их к стене. Чонгука не вырубило, но головой он ударился сильно. Настолько сильно, что у него не было возможности нормально соображать. Он даже не успел подняться и отряхнуться, как чьи-то руки потянули его за собой. В следующее мгновенье в его трясущиеся руки всунули оружие и сказали одно только слово. Защищайся. Рядом с ним были Юнги, Хосок и Чимин, напуганные до чертей. Но они внушали ему уверенность. Не хотелось быть в глазах этих людей мямлей, хоть в чём-то им уступать. Чимин подбадривал его как только мог, но Чонгук не мог расслабиться даже на одну сотую секунды. Лишь одна мысль, орущая на задворках сознания, не давала покоя. Среди них не было Тэхёна и Джина. Чонгук не единожды порывался на их поиски, но всегда что-то мешало. А потом кто-то крикнул, что увидел Тэхёна, бегущим по второму этажу. Услышав знакомое имя, Чонгук словно проснулся от самого громкого будильника в мире. Следом раздался выстрел. После этого Чонгук почувствовал себя сидящем в электрическом стуле. Рыпаться было нельзя, оставалось терпеть напряжение, проходящее через всё его тело. Ожидание, как и ток, убивало. — Пойдём мы с Чимином, — сказал тогда Юнги. — Чонгук и Хосок, временно будьте здесь! Временно. Будьте. Здесь. Чонгук нарушил эту команду, не выдержал, спустя минуту после того, как туда отправился Хосок, побежал на тот же этаж следом, понятия не имея, в какой комнате всё происходит. Со сжатой пушкой в руке и безрассудством в голове. За себя он особо не боялся, куда страшнее было за родных людей. Ещё один выстрел. Второй выстрел. Третий. По ним Чонгук смог найти остальных. Это были своего рода указатели. Нашёл и впал в длительный коматоз. Всё было и есть невыносимо ужасно. Начиная с момента, когда он вошёл в ту самую комнату, увидел мёртвого Ёсоба, раненого Чимина, испуганные лица остальных и Юнхёна, который корчился от полученной пули, и заканчивая адскими неделями в лесах. От защиты до выживания с редкими выдавшимися минутами спокойствия. День, который должен был стать самым счастливым за последние годы, стал самым ужасным за всю его жизнь. Не считая того дня, когда Чонгук потерял мать, конечно. Чимин предложил ему встречаться, сказав, что Чонгук ему понравился с того самого момента, когда Тэхён привёл его в больницу. Завалил его комплиментами личного характера, притянул к себе и поцеловал. Воспоминания об этом тоже ещё не выветрились. От удовольствия и эйфории хотелось взлететь до небес как Гермесу. Но первый поцелуй оказался последним. И вообще всё то, что Чонгук успел испытать впервые, оказалось последним. В тот день он зарядил пощёчину Тэхёну, а потом в него зарядила пощёчиной сама жизнь, эта ебанутая, жестокая, беспощадная жизнь, мать её. Теперь Чимин, который составлял ему компанию, который одолжил свою футболку в первый же день, который обещал отправиться с Чонгуком прямиком к его отцу, разлагается, гниёт в том самом лесу, в нескольких десятках километрах от них. Чонгук даже при большом желании не сможет отыскать его могилу. Он, если честно, и не особо хочет. Возвращение в тот лес далось бы ему непросто. Пока Чимин лежал в земле, Чонгук лежал на ней, неспособный воспринимать абсолютно всё вокруг, пытающийся спрятаться от дневного света, игнорирующий попытки ребят к нему подступиться. Его как будто разделили на две части огромным, сука, секатором. Господи, Чимин. О нём так больно думать, что просто слёзы на глаза наворачиваются. Фраза о том, что этот самый Господь забирает самых лучших первыми, раньше казалась Чонгуку приторной и далеко не правдивой. Но как с ней не соглашаться, если так оно и есть? Почему никто не сказал ему, что жизнь пиздец какая сложная? Окей, мама не успела по причине того, что умерла. А отец? Почему о таком почти не говорят, а если и говорят, то после трагедии любого масштаба, постфактум? Почему об этом не пишут в учебниках, не вещают по телевизору? Почему людей пичкают хуйнёй, но не предупреждают о главном? Чонгук считает, что так не должно быть. Люди с детства должны быть готовы к любого рода боли, к потерям, к предательствам, ко лжи, к разочарованиям, к смерти. Чем раньше ты поймёшь, что жизнь это не пресловутая детская сказка с хорошим концом, тем лучше. Ты играешь в русскую рулетку с того самого момента, когда стал зародышем. Ты принадлежишь этой игре до самой установки могильной плиты. Жизнь забирает. Это одно из её предназначений. Предназначение же Чонгука, походу, заключается в вечных страданиях. Как заблудший мученик он ходит по лесу, изредка останавливаясь. Зелёный цвет приятно успокаивает, но всё-таки нужно что-то делать с перманентным желанием стукнуться головой о какой-нибудь ствол. Чимин был его отрадой и отдушиной. И даже если Чонгук не успел полюбить его как парня, то как человека — определённо. Тэхён привёл его к ребятам, без Тэхёна бы не было ничего, но именно Чимин стал его первым другом и товарищем в новом коллективе, который относился к нему тепло с самого начала. Протянутая рука помощи и вечная готовность сопровождать отделила Чимина от других сразу. У Тэхёна были «свои», у Чонгука был Чимин. (И Джин, но это другое). Чимин вошёл в число его приоритетов, находясь где-то между целью освободить отца и желанием разрушить существующий режим. Он обещал его познакомить со своей семьёй, со своими братьями, чёрт возьми. Вот, что роляет. Роляло. Теперь всё в прошедшем времени и только в качестве воспоминаний, которые навевают боль. Но у Чонгука нет ничего, кроме них. Даже телефон с несколькими совместными фото остался в больнице, которая неизвестно во что превратилась. Вот так вот. Было и не стало. А после он стал каким-то жалким страдальцем. Пустоте внутри хотелось размножаться. Чонгук чувствовал, как она брала над ним верх, казалось, что вот-вот она одержит победу, а от него, как от человека, больше ничего не останется. Только тело, которое он и вовсе забросил, которое даже не кормил. Экзистенциальный кризис. Изнурение. Апатичность. Какой-нибудь психиатр, которому подавай «тяжёлые случаи», с радостью бы за него взялся. Проблема в том, что у Чонгука нет ни возможности попасть к доктору, ни средств для оплаты лечения, ни желания обнажать исколотую душу и позволять другим в ней ковыряться. Но это неважно тоже. В очередной пустой такой день Юнги пытался вывести его на разговор. Спросил: — Что с тобой, Чонгук? Жить не хочешь? Чонгук ответил невнятно. Скорее всего, «да». — А надо хотеть. В этой жизни же столько всякого… Всякого дерьма. Да. — Люди всегда будут уходить, — продолжал Юнги, параллельно занимаясь своими делами. Он не нависал над пялящимся в одну точку Чонгуком, не использовал нотационный тон. Уже за это ему можно было быть благодарным. — А мы, если не откинемся раньше них, то по-любому уйдём за ними следом. Но не нужно быть покойниками при жизни. Это мы ещё успеем, но потом. Я знаю, что ты сейчас вряд ли вдумываешься в мои слова… Так что давай я просто скажу, что тебе будет легче? Ни сегодня, ни завтра, но, может, уже послезавтра? Бесконечных чёрных полос не бывает, а перед рассветом всегда идёт тьма. Она рассеется, будь уверен. Нельзя сказать, что Чонгука как током ударило. Не было такого, что он взял и подорвался, готовый сворачивать горы. Юнги ему очень помог своими словами, в действительности заставил задуматься, но перемкнуло его из-за другого. Он понимает, что всё это не было правдой, а всего лишь игрой его сознания. Нейрохимические импульсы решили поиздеваться. Чимин куда-то звал его, и Чонгук просто шёл следом. Примерно так шли за Иисусом толпы людей и плакали, ударяя себя в грудь. Чонгук далек от всей этой веры, религии и священных книг, но одно он знает точно. Чимина в том лесу тогда не было, как не было (скорей всего) Иисуса Христа в какие-то там годы до нашей эры. Единственное, на чьём поводу Чонгук шёл — так это на поводу своих собственных бредней. И это, стоит признать, самая страшная ловушка в мире. Быть загнанным в неё и осознавать это отнюдь не радужно. Чонгук протягивал руки в надежде дотронуться до…галлюцинации. А потом понял. Понял, что Чимина не потрогать. Его нет. Он трогал воздух. Пустоту. Его нет. Нет, и всё тут. Никаких обрывов в той местности и в помине не было, но Чонгука не покидало такое чувство, будто он остановился на самом краю куска земли над несуществующей, но глубокой пропастью. Ещё один шаг вперёд, и он полетел бы вниз. Это его отрезвило похлеще энергетиков и кофе. Тогда-то дошло окончательно. Те, кто в лагере — вот они были живыми. Его друзьями. Чонгук решил, что нужно бежать к ним, а не шляться по лесу с галлюцинациями. Бежать к Джину, расспросить старого друга, как он. Бежать к Хосоку и Юнги. К Тэхёну. Со всей дури. Но Чонгук не побежал, а медленно поплёлся обратно и в ближайшие дни въёбывал как конь. Деятельность отвлекала его, возвращение к общению с людьми подлечивало, а полноценные приёмы пищи (да, украденные батончики и фрукты могли считаться полноценным обедом и ужином, пусть и довольно углеводным) заставили его голову работать. Погрязший в болоте, он вытащил руку и ухватился за тонкий стебелёк. Полностью не выбрался, но кислороду вдохнул и разлепил глаза. Барахтается в толще до сих пор, с каждым днём отрываясь на сантиметр ото дна. Половины каши расхлёбано, напротив обдуманного можно поставить галочки. Но это не всё. Следующее, что требует размышлений — Тэхён. Нет, это даже тяжелее, чем думать о покойных. Живые всегда вызывают куда более острые эмоции. Настолько острые, что режешься только так, снова и снова. Каждая мысль как иголка. Непонятно. У Чонгука не мозги, у него фаршированная отбивная, которая не соображает и терпит эти иголки. И сердце, что беспорядочно бьётся. Тук, тук, тук. Такой ебанутый, вы только гляньте. Всё это нужно притуплять таблетками, которых нет в наличии. В наличии только безумие и тяготы жизни. Ах да, Тэхён. Пришло время подумать о нём. В голове Чонгука вырисовывается его улыбка, его смех, его образ. Его вечный чёрный капюшон, накинутый на голову, забота об остальных, почти исчезнувшая никотиновая ломка, его цитаты из шекспировских творений, иногда сказанные не совсем к месту, но при этом красивые и звучные. Ассоциации только тёплые, воспоминания в большинстве своём хорошие. Тэхён — это друг, дружба. Тэхён — это протянутая рука помощи. Тэхён — это солнечный луч, вторгнувшийся в тёмную комнату, не видавшую света извне около века. Тэхён — это пинок под зад, так порой необходимый. И всё это, конечно, здорово, замечательно и незаменимо. Но. Чонгук не может избавиться от ощущения, что он делает что-то неправильное, граничащее с грехом, хоть для него это понятие в обычном для всех понимании не существует вовсе. Взять хотя бы ту ночь на кухне. Мытьё посуды, о котором они думать забыли, решив повздыхать в жалких сантиметрах от лиц друг друга. Даже неважно, кто потянулся навстречу первым. Важно то, что поцелуй практически случился. Им не хватило буквально секунды. А что, если бы хватило?.. Конечно, планеты не образовали бы парад, а снег не пошёл бы комьями, опустившись на их плечи и затуманенные головы. Но между ними определённо бы что-то изменилось. Лукавить Чонгуку ни к чему — на данный момент он с Тэхёном ближе, чем с Джином, а Тэхён предпочитает его вместо своей привычной компании. Нет, дело не в том, что они позабыли о друзьях, они не какие-нибудь конченые сволочи, просто пока… пока немножечко, чуточку, самую малость не до них. Или, может, они всё-таки сволочи. На процентов так 30. Сближение чревато своими последствиями. И вот это одинокое блуждание по лесу — одно из них. Напоминает побег, но что поделать. Между ними витает эта чёртова недосказанность и боязнь поговорить по-человечески. Нерешительность и в то же время упорные попытки делать вид, что ничего не происходит. Тук. Тук. Тук. Сердце всегда бьётся сильней, когда мы думаем о тех, кто на нас влияет. Или радует. Или восхищает. Или возбуждает. Или всё вместе. Оглядываясь в недалёкое прошлое, Чонгук признаёт, что его пролёживание боков и спины на земле в лесах принесло мало хорошего как ему самому, так и остальным. Но именно это помогло ему вспомнить веху своей недолгой жизни. Ему было четырнадцать или вроде того; он был юным, активным и уже тогда не питавшим любви к зарубежке. Жил в центре города, но по стечению обстоятельств учился в школе, находившейся в другом районе. Вставал Чонгук рано и отбывал на занятия тоже рано. Всё это было типично-подростковым, ничем не выдающимся, как у всех ребят его возраста и чуть старше. Но все ли ребята его возраста и старше дрались? А какая часть из них забивала других чуть ли не насмерть в проулке между домами? Скольким из них пришлось оказаться теми самыми избитыми до потери сознания? Бесспорно, всё это имело место быть, но Чонгук о таких случаях даже не слышал. Ни он сам, ни его ближайшее окружение, ни его одношкольники подобным не занимались. Драки ему казались чем-то низменным, диким. Личности, которые, брызжа слюной, пускали в ход кулаки и ноги, априори внушали Чонгуку только страх. Личности, которым же не повезло получить удары в лицо или тело, вызывали сострадание. Ещё зелёный Чонгук надеялся, что столкнуться с этим ему попросту не придётся ни в качестве бьющего, ни в ипостаси избиваемого. Но это же Тэхён, блять. Он словно рождён ломать систему. И система Чонгука рухнула ровно в тот момент, когда он увидел его, лежащим на асфальте, на который падали утренние солнечные лучи. Увидел его раскрытый школьный рюкзак в стороне от него самого, увидел заплывшее лицо и кровь, струящуюся аж из обеих ноздрей. В самые первые секунды колебался, не рисковал подходить. Потом послал всё к чёрту (автобус, школу, всё) и донёс вырубившееся тело до ближайшей больницы. Не без труда, но с реальным волнением за жизнь тогда ещё незнакомого парня. Не ушёл, как только доставил его до нужной точки, а какое-то время ждал. Впервые в жизни сгрыз ногти до мяса и, наверное, километр намотал, блуждая от стены до стены. Потом понял, что ожидание заставит его поседеть и решил, что пора уйти. Но уходить просто так было нельзя. Решение закралось в голову сразу — нужно было оставить записку. Чонгук по-быстрому начеркал несусветный бред (идущий, в общем-то, от всей души, искренность буквально сочилась из него) и хотел было отдать медсёстрам, чтобы те передали пострадавшему записку как только тот очнётся. Но случилось даже лучше. Чонгуку выпала честь увидеть маму Тэхёна — очаровательную женщину, хоть и перепуганную и усталую, сказывалась явно бессонная ночь — и клочок бумаги оказался именно у неё. Он уверен, что Тэхён прочёл эту записку, но потом забыл. Что уж тут говорить — из головы Чонгука это также улетучилось, и только посредством непрестанных размышлений он воскресил это в своей памяти спустя несколько лет. И напомнил Тэхёну. Об этом важно помнить хотя бы потому, что это начало их истории. Конечно, был затянувшийся период сроком в пять лет, когда они даже не подозревали о существовании друг друга, накапливая мрачные дни и дни с проблеском света, пытаясь придать своему существованию сносный вид. Или, может, у них два начала? Первое — утром того дня, когда Чонгук спас Тэхёна. Второе — ночью того дня, когда Тэхён спас Чонгука. Два начала. Так даже круче. И символично. В духе Шекспира. (Наверное). Годы пролетели как птицы. Половина человечества умерла. Мама Тэхёна канула в неизвестность. Тэхён стал крепче физически, но куда слабее морально. Чонгук просто сошёл с ума. Общество всё ещё живёт в зависимости. Во главе стоят диктаторы. Леса всё такие же зелёные. Сколько прошло времени с момента этих его перемещений по чаще? Жить без личных часов и смартфона больше, чем просто хуёво. Это один из существенных минусов. Невозможность следить за временем немного убивает. Скорее всего, пара часов на это точно убита. Значит, в домах большинство людей точно проснулось и теперь занимается своими делами. Его отсутствие может даже не обнаружиться. Ускользать незамеченным тоже нужно уметь, а Чонгук в этом неплохо преуспевает. А что же делает Тэхён? Не то чтобы Чонгук изучил его режим вдоль и поперёк, но, вероятно, парень уже выпил заваренный кофе и с кем-нибудь оттачивает свои удары. Он делает это, потому что думает, что этот навык ему непременно пригодится. Потому что помимо дождей грядёт кое-что ещё. Но Чонгук об этом думать не берётся. Не в одиночку. Одно он знает точно: это что-то будет куда более кровопролитным и серьёзным, чем было до этого. Перед ними стоит важнейшая задача и разворачиваться на полпути нельзя. Привал, перерыв, отдых — пожалуйста. Начатое бросают только неуверенные, испугавшиеся. Они — ни те, ни другие. Не сейчас. Не теперь. Где-то вдалеке гремит гром. Спустя минуту на одежде образуются первые мокрые пятна. Чонгук не думает, что дождь это плохо, он находит этот тёмно-серый шатёр над головой красивым, но мокнуть ему тоже не хочется. Поэтому он бежит. Бежит до ближайшего дома, в котором они ещё почему-то не были. Дорога занимает чуть меньше получаса. Как следствие — мокрая обувь, готовая развалиться, мокрая одежда, которую можно снять и повесить сушиться прямо где-нибудь здесь, влажное лицо, струи воды, стекающие с волос. По ощущениям тяжеловато, но Чонгук чувствует себя очищенным. Дожди, ливни — одни из самых прекрасных стихий, он готов посвятить им оды. Правда, без мата, наверное, не обойдётся. Парадная дверь не поддаётся, а вот с чёрного входа он входит без проблем, выломав хлипкое дерево ногой. Как и ожидалось, здесь никого. Желательно найти какие-нибудь полезные штуковины и не наткнуться на чьё-нибудь иссохшее тело (дело в том, что мёртвые люди — это то, с чем у Чонгука большие проблемы). Как мало нужно для счастья, правда? Дом двухэтажный, а его внутреннее убранство довольно симпатичное, несмотря на приличные слои пыли и затхлый воздух. Здесь и застывшие настенные часы, и начавшая гнить обивка мебели, и ковры, с которыми справится только химчистка. Чонгук открывает окна, впуская свежий запах, распахивает шкафчики на кухне и в гостиной, ящики комодов, залезает в шкафы, внимательно рассматривает все имеющиеся столики и полки, пытается отыскать кладовую. При других обстоятельствах и в другое время он бы ни за что не стал рыться в чужих вещах. Но правда такова, что теперь эти вещи ничьи. В итоге выдаётся неплохой улов для домика, стоявшего почти в самой чаще: специи, пищевая соль, какие-то лекарства, срок годности которых ещё не вышел, пара ароматизированных свечей, салфетки, письменные принадлежности вроде ручек и карандашей, ножницы и (блять, Чонгук реально заржал в голос, когда увидел это) книга — сборник произведений Шекспира. «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Отелло» и остальное. Сам Бог велел, не иначе. Он решает взять её с собой тоже, забрасывая в также найденный мешок. (Боже. Зарубежная литература — это же дерьмо? Или уже нет?). Ушёл с пустыми руками, даже без рюкзака, и с загруженной головой. Вернётся с приличным багажом и ясным сознанием. Вылазка выдалась довольно продуктивной, без появления глюков. Его мысли вновь возвращаются к Тэхёну. Прошла ещё пара часов, а это значит, что теперь он наверняка обсуждает с остальными стратегию. Возможно, он уже хватился Чонгука и успел расспросить каждого, не видел ли тот Чона. Возможно, абсолютное большинство ответов были отрицательными, и поэтому Тэхён был обескуражен. Возможно, даже при бурном обсуждении все его думы касались не дела, а исчезнувшего. А возможно, Чонгук слишком много о себе мнит. Но если это не так, то это определённо ему льстит. Греет душу и льстит. И в то же время пугает. Тэхён не должен думать о нём много, а он, в свою очередь, не должен много думать о Тэхёне. Чонгук знает, что они стремительно движутся навстречу друг к другу как высокоскоростные гоночные автомобили, но не знает, чем это всё кончится. Резкое столкновение может привести к тому, что они разобьются. Либо, опять же, друг о друга, либо в процессе — проебут шины, проебут колёса, проебут бензин, проебут всё остальное, взорвутся на ходу, врежутся в какое-нибудь дерево, в другие тачки, вылетят с трассы, перевернутся. Или всё будет как в той самой финальной сцене из седьмого «Форсажа». Чонгук улыбнётся Тэхёну как Доминик улыбался Брайану. Но, в отличие от героев фильма, они не будут ехать порознь. Вдруг параллельно? До самого конца?.. Нет, хватит об этом. Серьёзно, нужно знать меру.

***

Чонгук действительно приступает к прочтению «Гамлета». Ему приходится перестать обращать внимание на не самый приятный запах книги, которая простояла в шкафу неизвестно сколько. Какое-то время он даже чихал как проклятый аллергик. Но теперь это всё позади, а впереди несколько сотен страниц с интересной, вроде как, историей. Отбивной в его голове немного тяжело читать про прошлое совершенно другой страны, эпоху Возрождения, философские раздумья героев, однако тема военно-дипломатических интриг ему близка. Он справится. Это всего лишь книга. Но это имеет свою подоплёку. Чонгук хочет удивить Тэхёна своими знаниями и сделанными выводами. Впечатлить его. Понять его. Цитировать на пару с ним понравившиеся строки, обсуждать все эти концепции. Это отвлекло бы их от проблем, что упали на них как кирпичи на человека без каски, и от планирования, которое успело поднадоесть. Людям нужно отвлекаться, а особенно им. В голове всё смешалось: карты, все предложенные варианты, расчёты, подсчёты, вероятности… Предвкушение есть, но есть и заёбанность. Ещё немного, и можно будет лезть на стенку. Так что, да. Шекспир нашёлся очень кстати, и вечера юноши будут скрашены. Не то чтобы в их домах царит тоска зелёная, но они словно ходят по кругу, обсуждая одни и те же темы. Иногда Чонгук даже знает наперёд, кто что скажет и радуется как придурок, когда угадывает. Развлечения передовых людей. Ещё вечера может скрасить сам Тэхён, конечно. Чонгук позволяет этому случаться. Вернувшись после странствий в одиночку, он решил, что больше так делать не нужно. Во-первых, совсем скоро ему придётся отдавать всего себя операциям. Во-вторых, даже при том, что между ним и Тэ творится какая-то херня, находиться с ним лучше, чем не с ним. Спокойствие и веселье обеспечены. В какой-то из дней (кажется, это был четверг) Чонгука начинает мучить одна навязчивая мысль. Мучить на протяжении нескольких часов подряд, никуда не исчезая и не давая покоя, путешествуя из одной части мозга в другую. Он знает, что это один из симптомов болезни Джина — обсессивно-компульсивного расстройства. Знает и надеется на то, что в его случае это всего лишь праздное любопытство. Но эта мысль не отпускает его до вечера субботы, сводя с ума. Тогда-то и он решает её озвучить. Даже не саму мысль. Это скорее вопрос, являющийся запретным и уже давно не актуальным. Потому что он касается Чимина и Тэхёна. И пусть первого вспоминать равносильно тому, что напиться растворителя, — тут тебе и головная боль, и какое-то подобие судорог — но Чонгуку жизненно необходимо узнать кое-что. Возможно, после этого он будет спокойно спать, а не как в прошлые ночи ворочаться и созерцать потолок из гипсокартона. Это вопрос, ответ на который долгое время хранили в секрете. Но ведь между близкими людьми (а они с Тэхёном вполне попадают под эту категорию) секретов быть не должно, так ведь? Чонгуку хочется идти напролом — прямо как тогда, когда он спрашивал у покойного, что можно подарить Тэхёну в день его рождения. Слабоумие и отвага? Пусть будет так. — Я, кстати, давно хотел тебя спросить, — вкрадчиво говорит он, поймав нужный момент — Тэхён зашивает футболку. Рукодельник. — Что послужило поводом для вашего расставания с Чимином? Естественно, это вызывает реакцию. Иголка с ниткой замирает в воздухе. — Или это до сих пор строжайшая тайна? Дождётся ли он ответа? Правильно ли вообще поступает, пытаясь выяснить такие вещи? Это как ходить по острию ножа. — Роза любви обросла шипами, — задумчиво отвечает Тэхён спустя какое-то время, опуская глаза и возвращаясь к процессу. Это ответ. Не посыл куда подальше, а ответ. Хоть и непонятный. Чонгук пытается снова: — Что это значит? — Всё пошло по пизде, Чонгук. Даже не пошло, а покатилось. — Случилось что-то плохое? — О, — брови Тэхёна вздымаются вверх. — Это было обычным солнечным днём. Мы должны были прочесать территорию вокруг больницы, в которую только-только заселились. Я, Богом и Чимин. Но обстоятельства сложились так, что Чимин спал. Причём спал как младенец, и это единственная причина, по которой я не хотел его будить. Мне казалось, что я поступаю правильно. — Продолжай, — кивает Чонгук, чувствуя тяжесть где-то внутри. И что-то похожее на тошноту. Он как-то видел Чимина спящим, и его это умилило. Видел. Эй, нужно владеть собой. Пытаться хотя бы. — Мы двое, я и Богом, решили не медлить и отправились исследовать местность. Вернувшись в лагерь, мы наткнулись на разъярённого Чимина, которому только молнии оставалось метать. Тэхён делает маленькую паузу. — Клянусь, в него словно вселился кто-то. Никогда не видел его таким злым. Я сказал как есть, что, мол, будить не хотел, но всё закончилось скандалом. Потом это повторялось ещё тысячи, тысячи раз. Чонгук чувствует себя так странно. Он впервые узнаёт такие подробности, причём от самого Тэхёна. — Прошло полгода, я привёл тебя к нам, и Чимин мгновенно положил на тебя глаз. Честно говоря, до сих пор не могу понять, что это было. Действительно ли ты ему нравился или… Стоп. Стоп. Стоп. Стоп. Тэхён заканчивает фразу, но Чонгука словно оглушает. Он его не слышит. Блять. В голове всеобъемлющий хаос. — Хочешь сказать, что… — медленно произносит он. Такое чувство, будто ему засадили пилу в грудину. — Что то, что было между мной и Чимином — неправда? По Тэхёну видно, что внутри него нарастает революция. Теперь он не зашивает футболку спокойно, выполняя стежок за стежком, как швея-любительница. Парень не знает, куда себя деть. Его руки трясутся. — Хочу сказать, что это не самая лучшая тема для обсуждения. Зря я рассказал всё это. И он собирается уйти. — Нет, погоди! — Чонгук хватает Тэхёна за руку и разворачивает на себя. Он думал, что просто возьмёт и сбежит? — Не лучшая тема? Ты её неплохо так поддерживал полминуты назад! Тэхён резко отбрасывает его руку: — Почему ты вообще решил это узнать? Насколько мне помнится, ты сам днями ранее сказал, что не нужно воротить прошлое… Этого человека в живых больше нет, Чонгук! Да. Спасибо за напоминание. — Я просто хотел узнать, — дёргает плечами Чонгук. — А в ответ получил твои нелепые предположения… Ощущения смешанные. Немного злости, щепотка раздражения и возмущения, закрадывающееся сомнение. И ещё хочется Тэхёну зарядить чем-нибудь. Для начала стоит, наверное, начать моргать, а не смотреть в эти глаза напротив. Эти глаза — могила. Глубокая, чёрная и манящая. Не рухнуть в неё, не свалиться ненароком. — Пусть они будут нелепыми, я не против. Поперёк груди всё ещё торчит пила. То есть вот оно как? Тэхёна не устраивали их какие бы то ни было отношения? И почему же? Что вообще происходит? — Почему тогда ты не держался за шипы до конца в своё время? — восклицает Чонгук, чувствуя, что переходит все границы. — Больно и ни к чему. Легче было выкинуть розу. А ты, что ли, из тех, кто будет держаться за них до последнего? Пафоса во всём этом хоть отбавляй. Шекспир бы остался доволен. — Как-то не выпало возможности узнать, — цедит Чонгук. — Чимин был созависим, — вдруг говорит Тэхён. Говорит тихо. — Вот, что я хотел сказать. — Соза…что?! Роза любви, созависимость. Когда они уже начнут разговаривать как обычные люди без высокопарностей и неизвестных слов? — Именно поэтому я настороженно относился к вашему общению. Когда мы ещё были вместе, он начал сходить с ума, был буквально одержим мной, контролировал любой мой шаг. Какое-то время Чимин старался контролировать меня даже после нашего расставания. Блять… Я не хочу вдаваться в подробности, потому что, повторюсь, это не те вещи, которые я люблю обсуждать. — Что это вообще, блять, такое? — не понимает Чонгук, кажется, в миллионный раз в своей жизни сходя с ума. — Это нечто хуёвое, Чонгук. Зашкаливающая таинственность. — Ладно, пусть так. Но ты не думал о том, что со мной он был другим? Не было никакой созависимости! — Совсем-совсем не было? Никаких собственнических замашек? Никакой ревности, никаких запретов? Он, может, тебе и мозги не выносил? Ты вообще видел его лицо в тот день, когда мы поехали за Джином, а я решил сесть с тобой сзади? Я, мать твою, успел пожалеть, что вообще на свет появился. Или Чонгук всё-таки понимает. Начинает понимать. Кое-что из этого действительно бывало. Вспоминать он не хочет. Сравнение с выпитым растворителем здесь уже не подойдёт. Это хуже, гораздо хуже. Наверное, это как отпивать карборановую кислоту мелкими глотками. Сжигать нахер глотку, пищевод, внутренности все до одной, вены, артерии, капилляры, клетки, атомы, всю свою составляющую. Мысли действительно могут убить. — Я боялся, что ты его новый объект, понимаешь?! — продолжает распыляться Тэхён. — Объект? Ты назвал меня объектом? — нападает Чонгук. Нужно выбежать на улицу, добраться прямиком до указателя, стоящего у въезда в эту деревню, и убедиться, что там не написано слово «Дурдом». — В его понимании да, ты вполне мог быть объектом, который он хотел присвоить себе. Таким людям нужен кто-то, кем можно помыкать. Они забывают о себе и фиксируются только на своей второй половине, порой переходя все границы. И я без понятия, что им двигало. Может, у вас правда была неземная любовь, а я ошибался? Как жаль, что сейчас мне похуй. Между ними виснет молчание, в момент которого Чонгук решает присесть на диван. Тэхён пока остаётся на своём месте. Так и норовит сбежать. — Вопрос в другом, Чонгук, — вдруг говорит он. — Если ты его и любил, то почему хотел меня поцеловать? В Чонгука как будто кидают грязью. — Это ты хотел, ясно? В тебя кинули грязью? Зачерпни в свою руку побольше и кинь в ответ. Переложи ответственность. Или не делай этого. Ты же взрослый. Забудь о подобном ребячестве. — Или мы этого хотели, — выдыхает Чонгук, решивший сгладить ситуацию. — В любом случае… — В любом случае, для нас же лучше, если мы впредь такого не допустим, — обрывает его на полуслове Тэхён. — Тема Чимина отныне табу. Могу подогнать тебе его фотографию для портмоне. Ну, чтобы он всегда был с тобой. Каждое предложение ужасно. Ладно первое — с этим можно разобраться позже. Но остальные… Теперь Чонгук чувствует что-то близкое к отвращению. — Тэхён! — он почти кричит. Проходящий мимо парень смотрит на них как на умалишённых. — Ты говоришь о мёртвом человеке, что с тобой не так?! — ВСЁ НЕ ТАК! Это из него тоже выходит в виде крика. — Как ты вообще можешь так говорить? Он был нашим другом, нашим… Кем? Кем, Чонгук? Плохо с подбором слов? Спустя пару секунд после этого Тэхён уже стихшим голосом продолжает: — Не выводи меня на эмоции, Чонгук. Не спрашивай меня об этом человеке, не говори о нём с другими в моём присутствии. И определись, чего ты всё-таки хочешь. Не разговор, а ересь какая-то. Чонгук успел пожалеть об этом где-то триста тысяч раз. — Я, кажется, ничего уже не хочу, — бормочет он. — В этом мы с тобой похожи. А теперь, с твоего позволения, я всё-таки пойду. Чонгук ничего не отвечает. Смотрит ему вслед и думает о том, почему и как его угораздило проникнуться симпатией к этому ходячему противоречию. Про лекарства говорят, что одно они лечат, а другое калечат. С людьми то же самое. Тэхён — его жизненно необходимый лекарственный препарат, успокаивающее, нейролептик, антидепрессант и нормотимик, выписанные без рецепта и порой хорошо справляющиеся со своим делом. Нет, это не плацебо, потому что это реально работает. И вместе с тем он его разрушитель, заставляющий Чонгука переживать, чувствовать слишком много, метаться туда-сюда как животное перед ураганом. Он злится, вонзая пальцы в диван. Злится, чувствуя щемящую тоску по Чимину. Злится на Тэхёна, который повёл себя ужаснее некуда. Но теперь Чонгук хотя бы знает, что между парнями произошло. Изначальная цель достигнута.

***

Юнги сказал правду — Чонгуку действительно стало чуть легче. Теперь у него чёрная полоса, которая медленно, но верно начинает осветляться. Белоснежной ей не стать, так пусть будет хотя бы серой. Пятьдесят оттенков жизни Чонгука. Если верить подсчётам некоторых людей, на дворе уже первые деньки июля. Пришла вполне терпимая жара после безостановочных дождей длиной в целых девять суток, свинцовое небо превратилось в голубое, а настроение из упадочного стало предвкушающим. Они посадили какие-то семена (не без помощи девушек, конечно), научились заводить найденные машины без ключа и расселились по всей деревне. Теперь это не было выживанием, это было жизнью. Да, не идеальной, но уже не мерзкой. Людей в жизни Чонгука было слишком много. То, что они бесили, могло считаться за норму. Главное — видеть границы и не срываться попусту. Здесь чуть ли не на каждый квадратный метр приходится по человеку, у которого не всё в порядке с головой. Кроме некоторых пуленепробиваемых крепких орешков, разумеется. В их число входил Намджун, которого всегда можно было застать за какими-то ремонтными работами, чтением или отжиманиями. Он не тратил время на лишнее, а чётко следовал поставленным задачам. Время изменило его, сделав ещё более строгим и требовательным, но уже не по отношению к другим, а к самому себе. Чонгук даже не скрывал своей зависти его устойчивой психике и самоотверженности и благодаря другу вспоминал об их общем долге. Людей в жизни Чонгука слишком много, вот только один резко из неё выпал. Растворился, как брошенная в воду таблетка, по факту вечно маяча где-то рядом. Радуясь жизни с остальными, но теперь не с ним. Беседуя, работая, смеясь, споря и прогуливаясь с кем угодно, но не с ним. Сначала Чонгук думал: «Что на него нашло? Только этого не хватало». Потом: «Ну и долго это будет продолжаться?». И теперь он смирён. Конечно, была попытка подступиться, но она обернулась крахом. Тэхён не ответил на простой человеческий вопрос («как дела?») и ретировался к своим друзьям. Чонгук воспринял это с долей разочарования, спустя немного времени на него напал гнев, чуть после постигла обида, и уже затем наступило принятие. (Скорее всего, временное). Теперь он живёт, думая так: не хочет — не надо. Сужать свой мир до одного только человека не есть умно. Нужно замечать окружающие себя вещи и концентрироваться на них. Спустя время они выходят на Контроль. Не без помощи Джина, который только вернулся из города, пробыв там несколько часов. Он волновался за бар и нисколько не удивился, когда увидел его опечатанным. Проникнув с другими парнями внутрь, друг стал запредельно счастливым от того, что помещение было целым, несмотря на изъятые запасы пойла. Единственное, что его заставило вздрогнуть — это пыль и грязь, застилавшие абсолютно каждый предмет. А сам город, по которому тот успел дико истосковаться, заставил его глаза блестеть и говорить больше обычного. («— Есть какие-нибудь изменения в столице? — Нулевые. Всё серое, даже серее обычного. Но я так по этому скучал… Это всё-таки куда роднее.»). — Я сказал своим парням, — делится Джин информацией за общей трапезой — ужином, на котором сегодня какая-то мутная каша. — Чтобы они передали Контролю, что я вернулся после своего таинственного длительного исчезновения и будто бы жду их для важного разговора у себя в баре. Те явятся, а там их будем ждать мы. Отдохнувшие и готовые творить историю. — Хорошо ты это придумал, — хвалят его. — У Джина котелок варит, — Чонгук чувствует, что в такой момент пройти мимо нельзя. В его друге всегда была удивительная находчивость. Как известно, однажды она сыграла ему на руку и позволила выиграть немного времени. — А когда они об этом скажут? — спрашивает Намджун. — В ближайшие дни. Сейчас всё напрямую зависит от нас. Чем быстрее мы окажемся в городе, тем лучше. — Все?! — раздаётся шум со всех сторон. — Машины всего три! — Все мы не поедем. Некоторым придётся остаться здесь, а мы на следующий день вернёмся обратно. — И кто поедет? — Я могу поехать? — А я? — Парни, ну я в деле по-любому! — А вы не боитесь, что вас там грохнут? Чонгук переводит взгляд на какого-то подростка, подавшего голос. Что-то в его выражении лица смущает. Какая-то неприкрытая наглость или, может, самоуверенность? Он даже не помнит, общались ли они. Скорее всего, нет. Но тем не менее это вопрос, заданный по существу. — Каковы риски, Джин? — Насколько я понял, патрульщики в том районе не изменились. Они не самые худшие люди и на многое закрывают глаза. Долгое время я держался на плаву благодаря им. Конечно, были и дерьмовые моменты, но они всегда разрешались. Чонгук никогда не был в курсе абсолютно всех мелочей этой ситуации, но он помнит и нервного Джина, с которого требовали определённую долю, и те недели, когда бар попросту пустовал по причине ужесточения режима. Однако эта эра их жизни давно позади, а впереди поджидает новая. — Поэтому попробовать в любом случае стоит, — Джин закидывает руки за голову. Он не выглядит сомневающимся. Чонгук, в отличие от него, всё-таки пока колеблется. — Слушки сейчас всякие-разные ходят. В структуре Контроля не всё так гладко, как может казаться. Многих сейчас увольняют. — За что это? — хмурит брови Хосок. — Кто-то уходит по собственному желанию, но нередки случаи, когда людей буквально вышвыривают за невыполнение должностных обязанностей. Это мутная тема, а я не так уж и много выяснил за один вечер. Весьма любопытно. — Нам на руку это, — произносит Чонгук. — Контроль ослабевает. — Ослабевает, но пока ещё является нашим врагом, — напоминает Намджун резким тоном. — Не позволяйте себе расслабляться. Спокойно выдохнуть нам удастся ещё нескоро. — А тебе бы отдых как раз не помешал, брат. Ты вообще спишь? — Не беспокойся так, малой. У меня всё схвачено. Хотелось бы верить. А ещё больше хотелось бы не быть схваченными самим.

***

Наступает день их встречи с Контролем, что влечёт за собой нечто похожее на бурю. Во всех домах начинает твориться какой-то дурдом. Некоторые буквально борются за возможность поехать, доходя вплоть до ссор и выяснений отношений, другие же предостерегают их, говоря о плохом исходе, который может как случиться, так и нет. Атмосфера напитывается нервозностью и диаметрально противоположными мнениями. Дело в том, что не всем идея Тэхёна пришлась по душе. Кто-то считал это откровенной глупостью, способной уничтожить их всех. Кто-то действовал по принципу «кто не рискует, тот не пьёт шампанское», будучи уставшим от жизни в таких условиях и готовым на всё, что подвернётся. Чонгук не умел предсказывать будущее, а способность мыслить рационально в нём несколько притупилась, поэтому он не думал об этом вообще. Был только небольшой интерес. Возможный контакт с сотрудниками Контроля раззадоривал, вызывая желание стать адреналиновым наркоманом снова и вспомнить, что такое активизированные надпочечники, вспрыскивающие в кровь гормон страха. Или загвоздка крылась в том, что ему попросту надоело одно и то же. Город, который являлся скопищем зажравшихся воров и их ослабевших слуг, манил. Сидеть сложа руки без каких-то конкретных действий — это тривиальщина. Именно по этой причине Чонгук оказался на потрескавшемся заднем сидении одной из машин. Именно поэтому он здесь — в баре, навевающем ностальгию, тёплую, сладко-горькую. На этот раз он не блистает, но этого и не нужно. Само нахождение здесь хорошо само по себе. — Давно не видел вас с Тэхёном, — говорит Хосок, присаживаясь рядом. Его волосы успели достаточно отрасти, что смотрится очень даже очаровательно. — Даже сегодня в разных тачках ехали. Что-то случилось? Но от смятения Чонгук раскрывает рот. Вот зачем он напомнил? Может, таким людям платят за то, чтобы они поднимали нежелательные темы? Что нужно ответить? Меньше стресса. — Мы вроде как немного повздорили, — отмахивается он. — Кое-кто видел вас на кухне в ту ночь, когда вы всех перебудили со своей раковиной. Хочешь процитирую, как мне это описали? — Не думаю, что хочу, Хосок. — Точно? Юноша кивает. Ему правда неинтересно. — Надеюсь, у вас всё будет в порядке, — говорит друг с какой-то печалью в голосе. — Когда мы вместе, мы сила, ты разве забыл? От недоверчиво брошенного в ночь их первой встречи «А ты кто?» до таких слов. Чонгуку лень считать, сколько времени прошло, но что-то говорит ему, что ещё меньше года. Это заставляет его если не расплыться в глупой улыбке, то хотя бы возликовать внутри. Не время лыбиться как идиот. То, о чём они говорили изначально, не кажется чем-то приятным. Поджав губы, он говорит: — Спасибо за добрые пожелания. Всё непременно образуется. Чонгук обнадёживает сам себя, где-то внутри не веря уже ни во что. Связь нарушена, и он не знает, вернётся ли всё на круги своя. Тэхён ведёт себя ригидно и, совершенно ничего не делая и не говоря (вообще-вообще ничего), даёт понять, что не заинтересован в возрождении былых взаимоотношений. Хуй тогда с этим всем. — Они не придут, — говорит кто-то. — Мы условились на половину одиннадцатого, а уже десять минут двенадцатого. — Придут со своими и перехватят нас прямо здесь, — тараторит Минсок, ходя из стороны в сторону. — А завтра нас уже никто не найдёт. Это последние наши минуты. Ну да. Куда без нагнетателей? Правильно, без них, как и без угнетателей — никуда. — Может, ты хоть немного помолчишь? — предлагают другие парни. — Если это наши последние минуты, то могу ли я выпить? — восклицает Хосок. — Ты говорил, что у тебя тут неплохой ассортимент, Джин. Изъяли всё до единого? — Благодарю, дружище, — как-то искусственно улыбается тот. Уж Чонгук-то может отличать реальную улыбку от подделки. — Забрали всё да не всё. Кое-что у меня припрятано. Вот же хитрый лис, а. — Так вперёд! — Потом только не забудь заплатить. Ну да. Чонгук угадал. — Ты серьёзно?! — Мне же нужно на что-то жить. Минсок продолжает распространять своё волнение: — Я не знаю, зачем я поехал с вами! Наверное, это моё любопытство меня сгубило. Нужно подумать над тем, какие слова я буду говорить в камере пыток, когда меня будут избивать и мучить… — ЗАМОЛЧИ ТЫ УЖЕ! ЗАТКНИСЬ НАХЕР! После такого замолкает не только Минсок. Рты закрывают вообще все — даже те, кто еле слышно шептался в сторонке. И каждый прекрасно знает, кому принадлежит этот голос. Кому, если не ему? На тяжёлый взгляд Тэхёна, который сидит как отшельник у стены, с закинутыми на столик ногами, Чонгук натыкается очень некстати. Скоро это будет сниться ему во снах. Всплывать в памяти и грузить, грузить, грузить. Не давать покоя, о котором он так мечтает. Быть в ссоре с Тэхёном нежелательно. Вообще ни для кого. Нельзя сказать, что он источает опасность и готов убить любого неугодного, но иногда у него бывают такие взрывы, что вариант «run!» кажется самым оптимальным. Первое своё утро в больнице Чонгук помнит отнюдь не клочками. Перед глазами до сих пор стоит сердитый Тэхён, которому пришлось аж со стула вскочить. За другим примером тоже далеко ходить не надо — взять хотя бы их последнюю ссору (или ссора слишком громкое слово?), во время которой Тэхён закричал и на мгновение напомнил Чонгуку дикого аборигена. Большую часть времени он выглядит абсолютно спокойным человеком. А меньшую — как сорвавшийся с цепи зверь, после укусов которого никакие швы не помогут. Это тёмная его сторона, но сейчас Чонгуку недоступна даже она. Они не разговаривают около недели и это своего рода сенсация. Да, у них не было толкового общения и во время операции под названием «ВЫЖИТЬ», но то, что происходит сейчас… в корне другое. Воздух пропитан безнадёжностью, всё кажется тяжёлым. Чонгук чувствует себя Атлантом, держащим небо из последних сил. Нужно постоянно смотреть в другие стороны, а не в его. Делать вид, что потолок, угол стола, свои ногти и пуговицы на рубашке Намджуна гиперинтересные. Игнорировать куда проще, когда объект игнорирования не находится в поле твоего зрения и не живёт с тобой под одной крышей. Запомните это и изображайте из себя господина (или госпожу) Равнодушие изо всех сил. Должно получиться. — Тэхён, а ведь это была твоя идея! Так что крайним в случае чего будешь именно ты, — к Минсоку возвращается дар речи, а волнение не убавляется ни на грамм. — Никто и не спорит, — строго говорит тот. — Но если начистоту, то ты меня поражаешь. Что за трусость? — Это не трусость! — А что тогда? Ответа, конечно, не поступает. Чонгук исподтишка наблюдает за их перепалкой, ожидая продолжения. — Все мы, кажется, стали забывать, на что были способны ещё каких-то несколько месяцев назад. Контроль падал рядами, а мы вторгались туда, где нас не ждали. Если бы не захват больницы, то всё было бы иначе. Но реальность сурова, не так ли? И поэтому мы здесь. Тэхён встаёт и подходит к мишени для игры в дартс — чёрт, возможно, Чонгук даже слишком сильно скучает по этому месту — и вынимает из её центра запылившиеся дротики, на которых успели образоваться мелкие паутинки. Спустя секунд двадцать один из них оказывается там, откуда его достали. — Хочешь победить врага — сделай его своим другом. И второй, и третий дротики оказываются там же, где и первый. Даже зависть берёт. — Тэхён прав, — подаёт голос Джин. — Будьте уверены в успехе, парни. Не переживайте раньше врем… После этого слышится открывание первой двери. Затем — второй. Чонгук в самом деле задерживает дыхание и закрывает глаза, жмурясь, наверное, до появления вен. Жизнь периодически проверяет его на прочность. И не за горами новая проверка. Точнее, она уже началась. Живот начинает сводить. На кого ни посмотри, все как застывшие восковые фигуры. У парочки людей припасено оружие вроде пистолетов и ножей, так что в случае чего… В случае чего можно будет противостоять. Сражаться. Защищать свою шкуру. Судя по звукам, они уже вошли. Блять. Ну точно, вся жизнь Чонгука — это турбулентность, вечная болтанка. Волнение пронизывает его с головы до пят, остаётся только блевать и молиться. Он открывает глаза и видит их. Трое людей в серо-чёрной форме. На головах — кепки, в карманах — рации. Во взглядах чистой воды изумление. По инерции их руки тянутся к этим передатчикам. Медленно, по сантиметру в каждые секунд пять. Какое-то время никто ничего не говорит. Каждая сторона изучает друг друга. Три человека против пятнадцати. Если что-то убийственное и начнётся, то очевидно, что победят последние. Или убегут. Можно расслабиться. — ДЖИН! — внезапно кричит один из них, подходя ближе к парню посреди всего их сборища. Следуют хлопки рукопожатий, оживлённый диалог и восторженность. Чонгуку, видевшему такую картину впервые, трудно унять буйствующее негодование. А потом они просто берут и… обнимаются? Шок. Полнейший. Настораживающий. Джин, конечно, душка, который может сговориться с кем-то угодно, но это же… Контроль. Контроль. Тот самый, заинтересованный в поимке и уничтожении по большей части невиновных людей. А эти парни — ячейки этого смертоносного государственного органа. Служители закона, верные пёсики. Пояснения ради: дальше начинается самый настоящий разговор, серьёзный, лишённый каких-то ненужных слов и напротив, полный объяснений. Ребята говорят о том, кто они такие, что делают здесь и зачем, но всё это без подробностей, касаемых только их, они знают меру; патрульные, кажется, внимательно слушают, всё ещё не скрывая ошарашенности, и даже отвечают. Чонгук же временно воздерживается. Все, кто сидел и стоял по углам уже давно образовали круг, а он так и остался за одним из столиков, отгородившийся, но изучающий. И не знающий, как к происходящему относиться. Впоследствии этой необычной процессии выясняется, что один из патрульщиков, тот, кто кинулся обнимать Джина, — единственный, кому удалось избежать увольнения. Остальным пришлось покинуть свои трудовые посты. Всё объяснялось очень просто — их промахами. Один из многочисленных сотрудников Контроля, который следил за Джином в тот самый беспокойный день (по всей видимости, занимавший ранг повыше, чем простой патрульный) доложил обо всём остальным, в том числе и о баре, и о районе, и его патрульщиках, которые «плохо выполняют возложенные на них должностные обязанности», допустив такое. Теперь вся улица пустует, и практически ни одно заведение не работает — прикрыли и их. А другие два сотрудника, явившиеся судя в ночи — новенькие. С виду выглядят весьма добродушно, хоть и устало. Одному из них не дашь и двадцати. — Вы наш шанс изменить сложившуюся ситуацию, — говорит Юнги. — Как воюющая сторона мы пока ещё слабы, но решительны. И, конечно, эти ребята представляются, но Чонгук плохо запоминает. Он облегчает себе задачу, мысленно называя их Первым, Вторым и Третьим. — У нас были агенты, — с укором говорит Намджун. — Но случилось так, что они погибли во время захвата вами нашего штаба. Больше мы никого не внедряли. Можно сказать, что сейчас мы действуем вслепую. — Не все из нас даже были осведомлены об этом, — отвечает Первый. — По всей видимости, это задание было сверхсекретным и допущены к нему были только самые лучшие из нас. — Что означает критерий «самый лучший»? Это те, на чьём счету больше десяти задержанных или убитых? — с какой-то слабо видимой, но всё-таки агрессией интересуется Хосок. — Высокие профессионалы? — Примерно. Проносится тихий гул голосов. — А вы, стало быть, не самые лучшие? — Мы даже просто не лучшие, — машет головой Второй. — Мелкие пешки, которым поручено патрулировать улицы. Не больше. Работнички, которых даже домой не отпускают. То, что они называют себя пешками, похвально. Похвально в том смысле, что эти парни осознают тот факт, что ими управляют и не допускают до большего. Они знают своё место и не пытаются подняться выше. Те, кто выше — уже убийцы, чьи руки по локоть в крови. — Хотите верьте, хотите нет, но сейчас ситуация внутри Контроля довольно противоречива, — произносит Третий. — Многие из нас втайне восхищаются вашей деятельностью. — Восхищаются? — должно быть, округлённые глаза Чонгука говорят всё и так. На него, одиноко сидящего в стороне, все оборачиваются. Даже Тэхён. Посмотрите-ка, кто снизошёл до простого взгляда. Удивительно. — Именно. Вы смельчаки. — Как в эту чушь можно верить?! За нами уже едут, а, ребята? — продолжает капать на мозги Минсок. — Через сколько минут в нас плеснут кислотой и заберут? — Завали, брат, — просит его Юнги. — Вообще не в тему твоя истерия сейчас. Чонгук хмыкает. — Думаете, у нас райская жизнь? — вопрошает Второй. — Нам нельзя общаться с сотрудниками других отделов. Изнурительные тренировки, вечное давление со стороны старших, никаких выходных. Условия жизни больше напоминают спартанские. — Что уж говорить о жёстких кроватях и наказаниях, — подхватывает Первый. — Каждый из нас должен быть чем-то занят. Не занят, значит, прохлаждаешься без дела. Не делаешь дело, значит, не сосредоточен и ничего не отдаёшь. Мы живём согласно идеологии, основной принцип которой «будь сильным и истребляй слабых». Истреблять. Чонгуку не нравится это слово. Оно больше применимо по отношению к животным, в частности, к насекомым-вредителям вроде саранчи, но никак не к людям. Это ужасно и бесчеловечно. Люди, превосходя над другими людьми, теряют всю гуманность и здравый смысл. Невидимые короны на головах давят на их мозги. Далее они узнают о вражеской структуре: — Контроль делится на категории. У нас есть сотрудники, занимающие самые ниши. Это как раз мы — патрульщики. Ездим и следим за состоянием улиц и целых районов в вечернее и ночное время, некоторые из нас могут опросить случайных прохожих и днём, но это только в случае приказа свыше. Задерживаем редко, за что часто получаем нагоняи, ведь начальство считает, что нарушений не может не быть. Отдельная часть стоит на границах, ещё одна сидит в архивах, некоторые прослушивают телефоны и занимаются сканированием соцсетей. Другие — это так называемые «чистильщики». В их обязанности входит слежка, наблюдение за подозрительными лицами, доставка их в спецместа и дальнейшее уничтожение. В обязанности остальных входит либо контроль за рабочими предприятиями и хозяйствами, либо охрана вышепоставленных лиц. Это если вкратце. Как только Чонгук слышит о чистильщиках, его кожа покрывается миллионами мурашек. Похоже, Тэхён стал свидетелем именно их работы вечером того самого дня, когда досталось вообще всем. И каково им, интересно, убивать ни в чём неповинных людей и с довольным видом сообщать о своих подвигах начальству? В них есть хоть намёки на что-то святое? — На самом деле, эта информация строго конфиденциальна и мы не имеем права её оглашать. Мы надеемся, что всё это не будет использовано против вас… Ну да, блять. Они же тут шутки шутят. Не просят у них помощи, а так и норовят сдать боссам. Или Чонгук слишком придирчив. Его оставшиеся нервы вновь натягиваются до предела. — Мы тоже надеемся, что этот разговор не выйдет за пределы этого места, — Намджун скрещивает руки на груди. Чонгук пытается понять, что этот парень чувствует. Вероятность возникновения риска довольно высока. Внутри каждого из них цунами. Работать с Контролем почти то же самое, что заключать сделку со Смертью. Хотя именно эти ребята страха не внушают. — Так что, — громко спрашивает Эрни. — Вы готовы сотрудничать с нами? — Просто знайте, что мы не всемогущие волшебники, — говорит Хосок. — И не можем обещать вам кисельных берегов, но, блять, лично я умру, но уничтожу всю эту систему. Адекватная ваша часть будет свободна, это я вам гарантирую. — И я, — присоединяется Санхён, а за ним и все остальные. Сотрудники Контроля мешкаются, молча смотря друг на друга. Чонгук не знает их историй, но одно ему доподлинно известно — то, что они имеют сейчас, их не устраивает. Мотивы, которые ими двигали во время их устройства на такую работу, не имеют значения. Возможно, у них не было выбора, как и у самого Чонгука когда-то. Возможно, их привлекали заработная плата, некая престижность профессии, шанс стать авторитетными, внушающими страх вместе с уважением, а также служение стране, которая едва оправилась после Великой пандемии. Но, как выяснилось, им приходится нелегко, потому что все их представления о идеальности Контроля разбились, как стекло. Они и сами разбиты. — Несмотря на то, что это государственная измена, — не торопясь, произносит Второй. — Мы готовы на неё пойти и помогать вам по мере всех наших возможностей. Кроме того, мы можем поработать над включением в процесс других людей, способных внести свой вклад. На примете таких есть уже десять. Ещё люди? В самом деле? — Кто, например? — спрашивает Хосок. — Поверьте, у уволенных по собственному желанию свои счёты со всей этой госструктурой. В них не придётся сомневаться. После разговор уходит в другое русло. В русло выдвигаемых условий. — Нам нужна полная свобода действий на территории данного района, — чеканит Тэхён. — Или хотя бы в пределах ближайших двух-трёх кварталов. Мы будем назначать здесь встречи и собрания. — Как долго? — спрашивает Третий. — Неделя-полторы максимум. Дальше мы пойдём в другие районы. Вы общаетесь с патрульными остальных локаций? — Лишь с некоторыми. — Каково их отношение… к нам? — Неоднозначное, — хмыкает Первый. — Кто-то о вас уже давно забыл, кто-то нейтрален. — Но есть и те, кто ждёт вашего возвращения, — добавляет Второй. — Как и мы. Чонгуку нужно попросить кого-нибудь, чтобы его ущипнули. Потому что явью это быть не может. — Насколько я понял, сюда может сунуться кто угодно из вас, верно? В смысле, не только патруль, но и те, у кого особые задания вроде слежки. Чистильщики? — Именно так, — подтверждает Первый. — Вас оповещают об этом? — Мы почти всегда знаем, кто и где работает на определённый момент времени благодаря датчикам. А потом Чонгук видит их — эти небольшие чёрные квадратики с экраном посередине и парой кнопок с неизвестно какими функциями. Техника у них, конечно, что надо. — Всё даже лучше, чем я мог предположить! — Тэхён потирает ладони в предвкушении. Буквально, блять, светится. — Сможете ли вы предупреждать нас об этом, в случае чего? — Вполне, — пожимает плечами Третий сотрудник. — Но, вероятно, в этом даже не будет нужды. В этот район не отправляют никого, кроме нас, уже около месяца. Джин числится в розыске, но дело, насколько мне известно, временно убрано из разряда активных. Зацепиться им не за что, а искать иголку в стоге сена не хочется никому. Все имеющиеся заведения сейчас не работают. — Совсем не работают? — интересуется Джин. — Ну, — еле заметно ухмыляется Третий. — Один ночной клуб через квартал отсюда пытается восстановиться… — Так я и знал! «Time Out»? — Он самый. Весело, ничего не скажешь. Каждый борется c системой как может. — Нагрянем туда в первую же очередь, — решают парни. — Потому что наш тайм-аут кончился.

***

Чонгук посылает смирение нахуй и пробует подобраться к Тэхёну снова. Делает это спустя пару дней, по возвращению из города, после очередных бессонных ночей, с такой гигантской тяжестью на душе, что терпеть становится невозможным. Он устал давиться от боли, которая живёт в нём, окружает его, охватывает снова и снова, как щупальца, удушая. Без этого человека ему не по себе. Да, он признаёт это, и поэтому решается: — Тэхён, я… Чонгук звучит робко, но лучше так, чем никак. — Поговорим потом, — обрывает его на полуслове тот, даже не смотря. — Сейчас я мечтаю только об одном. Ну, знаешь… Поспать? Слипшийся ком встаёт поперёк горла. Чонгук — одна сплошная рана. — Да, потом, хорошо, — выдавливает он из себя два слова, оставаясь недовольным. И долго будет продолжаться эта затянувшаяся игра? Тэхён действительно устал или попросту не хочет с ним выходить на контакт? Если второе, то… Пусть будет так. Потраченная дружба, что уж говорить о большем. Незачем ему было вспоминать о Чимине и расспрашивать Тэхёна о нём. Пустоголовый идиот, решивший знать то, что не следует. Любопытство никогда не доводит до добра, и думать, что тебя это обойдёт стороной — та ещё глупость. Он убедился во всём окончательно и теперь, подобно Тэхёну, тоже мечтает об одном конкретном действии. Забыться.

***

Всё, что происходит в последующие дни и недели пугает, заставляет переживать, но вместе с тем завораживает и восхищает. И отвлекает от ненужных мыслей. Особенно отвлекает. Чонгуку не нравится видеть свою личную деградацию, но нравится отмечать, что вместе с группой он двигается вперёд. Разговоры, переговоры, неформальные соглашения, всё это длиной не в одну неделю — и вот, в этой деревне они уже не одни. К ним приехали тридцать человек (поражающее количество, если честно). В основном, это бывшие работники Контроля, уволенные по каким-то причинам. Некоторые из них даже взяли своих друзей и родственников. Женщин среди них нет. Кто бы мог подумать. После суматошного разделения и распределения приезжих по домам, все собираются в саду одного участка, огромного и зелёного, но отлично подходящего для всякого рода активности. — Нас многому учили на высших курсах подготовки, — рассказывают прибывшие без какого-либо тщеславия. В глаза мгновенно бросается их хорошая физическая форма. Чонгук, потерявший свои задатки пресса из-за недоедания, старается не пялиться с открытым ртом. — Мы можем показать кое-что, если хотите. — Мы заинтересованы не сколько в физической подготовке, сколько в психологии, — уточняет Намджун. — Нам важно знать ваши слабые и сильные стороны. Какой-то мужчина лет сорока пяти чуть выбивается вперёд. Одет он по-простому, и Чонгук бы даже прошёл мимо него в толпе, посчитав обычным представителем мужского пола зрелого возраста, если бы не его выдающаяся мышечная масса, отличающаяся рельефом. И взгляд. Пронизывающий и прожигающий, но вместе с тем не злой, просто заставляющий замереть на месте и внимать. Такие люди могут быть боссами. Хм, кем именно он работал? По каким причинам лишился должности? Что его заставило оказаться здесь? — Они лепили из нас то, что им было нужно, обращаясь как с пластилином, — говорит он хриплым голосом. — Пытались внушить, что прежние мы ненастоящие, а настоящими станем ровно в тот момент, когда будем всему обучены. Нас превращали в безжалостных натасканных убийц и бойцов. Нашпиговывали всей этой своей философией. Такое психологическое давление, которое мы терпели изо дня в день, выдерживал не каждый новобранец. Сосредоточение, Отдача… Не видите в этом смысл? Зато они видят. И всё это будет работать до тех пор, пока кто-то не найдёт в себе смелость вмешаться. Тебе нужна психология, сынок? — подходит он к Намджуну, сокращая расстояние между ним и собой до метра. — Думаешь, мне известна ахиллесова пята каждого? У кого-то её может не быть вовсе. А достоинства у всех разные. Кто-то просто ловкий и ускользающий, а кто-то отменно стреляет из дальнобойного оружия. При слове «стреляет» что-то начинает стрелять у Чонгука внутри. — Знаете, что здорово бьёт по нервной системе? — продолжает мужчина, обращаясь уже ко всем. — Предательство в самый неожиданный момент. Представьте себе на минуту такую картину: у вас идёт бой, и в момент кульминационной точки ваш напарник, тот самый, с которыми вы вместе обучались, выполняли указания или даже жили в одной комнате, стреляет не в вашего врага, а…в вас. В вас самих. Намеренно, не жалея и отдавая себе отчёт. — Что вы хотите этим сказать? — робко спрашивает Санхён. — Чисто гипотетически такая ситуация почти невозможна. Если ты, конечно, не агент вражеской разведки, решивший пробить дыры в противнике. Но мы можем сделать её реальной. Важно привлечь как можно больше ныне действующих работников Контроля, сделать так, чтобы они перешли на нашу сторону. Но в день Х, назовём это так, они не пойдут в бой вместе с нами рука об руку. Они будут стоять там, вместе с ними, с нашими реальными врагами, преграждающими путь. И потом, когда будет дана команда открыть огонь… Эти парни будут стрелять по своим. Бывшим своим. В сознании Чонгука происходит взрыв, потому что он представляет. В его голове рождаются впечатляющие картины, хоть и далеко не радужные. Это не боевик. Нет, нет и нет. Это ни разу не кинофильм, где вместо крови используется краска, а люди умирают не по-настоящему. Это, сука, жизнь. Сука-жизнь. Ничего не попишешь. Но этот мужик, чёрт его дери. До Шварценеггера ему далеко, но выглядит он реально круто. И говорит чётко, исключительно по делу, разрезая воздух единицами речи. Чонгуку было бы интересно с ним познакомиться поближе чуть позже. Неужели фортуна наконец-то им улыбнулась? После этого собрания деревня окончательно оживает. Разговоров между людьми становится в разы больше, все начинают спать куда меньше, чем привыкли, происходит обмен имеющейся информацией и полученным опытом. «Однажды, кстати, я стал свидетелем суицида. Совсем молодой парень, может, даже ровесник ваш, повесился на связанном постельном белье, переброшенном через перегородку! Просто не выдержал режима, облегчил свои страдания. Прямо посреди дня, перед обедом». Или: «У меня было нечто похуже. Я сидел в карцере целый день за то, что плохо выполнил задание. Кажется, тогда я не потребовал ни одного штрафа за определённый отрезок времени. А что я мог сделать, если никто ничего не нарушил? Мне эти мрази даже свет не включали, так и сидел в кромешной темноте…». И таких леденящих душу рассказов просто грёбаное множество. Вывод напрашивается один: все стены зданий, где заседают сотрудники Контроля, пропитаны высочайшей требовательностью и жестокостью. Они не терпят своеволия и свысока смотрят на непослушных. Уничтожают, не давая никакого шанса. Объясняют всё любовью к родине и каким-то там долгом перед ней. Они — воплощение всего самого худшего. — До вступления в Контроль я знал только один способ убийства ножом, — как-то раз говорит один из мужчин Чонгуку. Вот этот выглядит потрёпанно: у него землистое лицо, тёмные круги под глазами, поношенная одежда и вселенская усталость в маленьких глазах. — Теперь я знаю десять. Показать тебе, парень? — Нет, спасибо, как-нибудь потом, — отмахивается Чонгук, ускоряя шаг и идя дальше. Пусть кто-нибудь другой этому обучается, а он пока таким желанием не горит. Эти люди такие разные. Кто-то внушает животный страх, а кто-то располагает к себе, притягивая, заинтересовывая. Старше пятидесяти лет в их числе нет, а самому младшему, приехавшему сюда для того, чтобы, как он выразился, «учить убивать», всего двадцать семь. Несмотря на такое различие в возрастах, общий язык найден, проблем почти не возникает, но… Были те, кто не доверял им. Они держались в стороне, всё ещё опасаясь за свою жизнь. Смотрели исподлобья, избегали тренировок и разговоров. Их можно было понять — не так уж и просто забыть о своих твёрдых принципах. Контроль — это враг номер один. У кого-то до самой смерти. Чонгук же занимал промежуточное положение. Он не остерегался их, не смотрел волком. Слушал вполуха и изредка наблюдал за происходящим. Медленно-медленно привыкал, не открываясь полностью. Но были и люди, которые видели в этом объединении смысл. Даже Тэхён, который готов был проклясть Контроль ещё месяцами ранее, производил впечатление человека расслабленного. Словно всё шло согласно плану, известному только ему. Кстати, о нём. Об этом бесславном ублюдке, полагающем, что Чонгук позволит этой неурядице, случившейся между ними, длиться вечно. У Чонгука своё отношение к этому, выработанное не за один день. Он считает, что за людей надо бороться. За живых людей, состоящих из плоти и крови, а иногда ещё из ебанутости и заносчивости (ну и пусть, это не беда). Особенно за тех, которые спасают тебя из лап полицаев. Третья попытка должна стать решающей. Если же такого не произойдёт, то Чонгук, вероятно, даст пучине отчаяния себя поглотить. Снова. Тэхён, разговаривающий с Эрни на опушке леса, рождает идею в голове Чонгука сразу же. Он прячется за толстым стволом дерева, находящимся в метрах пятнадцати от этих двух. Изредка выглядывает, думая, что лучше ему сказать. Проходит пара минут, и Чонгуку хочется выпить воды. Проходит пять минут, и Чонгуку хочется умереть от жары. Похороните его под этим дубом, пожалуйста. О чём можно разговаривать в лесу столько времени? Почему не где-то в самой деревне? Или Эрни повествует о пике активности клещей, а Тэхён упорно делает вид, что ему интересно? Вроде бы Тэхён не настолько вежливый. А, плевать. Пускай говорят о чём угодно, лишь бы закончили побыстрей. Спустя, может, минут десять (чувство, будто прошёл час), когда Чонгук почти уходит, посчитав затею напрасной, эти двое прекращают свой разговор, расходясь в разные стороны. Эрни в одну, ведущую к дороге, а Тэхён… Блять, в сторону тихо психующего Чонгука. Видимо, он решил срезать через лес и зайти в дом с заднего двора. Как всё иногда удачно складывается. Грех не воспользоваться такой возможностью. Ну да. И поэтому Чонгук избирает лучший способ — застичь Тэхёна врасплох, выпрыгнув на дорогу аки лесной разбойник. Не используя никаких приветствий, приступая сразу к делу: — Как скоро мы продолжим общаться так, как раньше? Или будем избегать друг друга до конца дней? Тэхён изгибает бровь: — Что это ты тут делал? Следишь за мной, сталкер? Спокойно, Чонгук. Спокойствие — самое главное. (Вау, он сказал ему целых девять слов). — Просто шёл мимо, — рассеяно отвечает он. — И отвечать вопросом на вопрос не есть вежливо. — Мы тут все, знаешь ли, далеки от такого понятия, как этикет. Я видел тебя боковым зрением, и мимо ты точно не шёл. Тэхён его видел?! Всё это время? Здорово как. Чонгук подставил сам себя. Мастер. Неудачник века. — Хорошо, — сдаётся юноша. — Ждал тебя, чтобы выяснить. — Чтобы выяснить что? О, это наверняка такая игра с его терпением. И кто кого? Чонгук не собирается в этом участвовать. — Самый первый вопрос ты слышал, Тэхён. Или дальше будешь делать вид, что это пиздец как забавно — изображать из себя придурка? Прежде, чем ты опять начнёшь демонстрировать свой сарказм, я скажу, что мне это порядком надоело. Я не хочу видеть, как ты шарахаешься от меня. Не хочу шарахаться сам. Я устал и даже готов первым пойти навстречу, но неужели даже это ничего не значит? Вообще ничего, настолько похуй? Тебе на меня похуй? Всё на одном дыхании. И если Тэхён и в этот раз намеренно пропустит сказанное мимо ушей, Чонгук проткнёт себе голову колом. Но тот ничего не говорит. Не выкидывает очередные остроумные фразочки, не делает полоумное лицо, чтобы позлить. Не уходит восвояси, оставляя Чонгука здесь одного. Ничего вообще. И происходящее мгновенно сбивает с толку, выбивает из-под ног почву, отбирает воздух, усугубляет жажду, заставляет плавиться начавшее потеть тело. Потому что что-то в человеке напротив меняется. А Чонгук замечает это. Видит его колебания, которые происходят не только внутри, но и снаружи, в его мимике, в выражении лица, которое из дерзкого становится мягким, его глаза, которые уже не смотрят с лёгким презрением. Его руки, сжатые в кулаки. Это важное уточнение, потому что Тэхён сжимает их по какой-то причине, так ведь? Ему страшно? Он злится? Внутри него плещется боль? Таким образом он сдерживает себя? Тотальный пиздец. Чонгук сейчас сознание потеряет. И дело не в жаре. В чём-то другом. В Тэхёне. Что, если он пустит кулаки в ход? Нет, что за глупости. Чонгук ничего такого не сделал и не сказал. Ничего. — Мне не похуй, — наконец произносит Тэхён. Еле слышно, куда-то в сторону. — Всё слишком сложно. — Так давай забудем об этом сложном? — предлагает Чонгук, всплёскивая руками. Что за проснувшаяся эмоциональность? — Я не знаю, начнём всё с чистого листа или как там говорят? Чонгук готов признать все свои косяки, попросить прощения за то, что поднял нежелательную тему. Это не стоит ему никакого труда. Конечно, Тэхён тоже вёл себя не идеально, говоря откровенную хуйню, например, про портмоне (как он вообще мог? Это слишком жёстко). В таком случае, самое оптимальное, что они могут сделать — это взаимно извиниться и жить дальше. Ему важно вернуть и сохранить их дружбу, наполненную чем только угодно — и подколами, и совместным решением проблем, и обсуждением всего того, что только есть в этом мире. Жизнь никогда не была особо щедрой по отношению к Чонгуку, но ведь такие люди… это же благой дар или как это ещё можно назвать? Да как угодно, неважно, потому что он не хочет этого лишаться, без этого всё станет пустым. Оно уже почти таким стало. Ничем не значащим. Скудным и блеклым. Пустым. Конечно, в связи с приездом в эти края бывших работников Контроля и начавшейся подготовкой, стало веселее, но… Это не то. Не то, когда ты один. Когда человек, с которым ты бежал от верной гибели, вися на волоске, не обращает на тебя никакого внимания. — Мы не можем терять время на такие обиды, — наседает Чонгук. — Не можем, потому что это неправильно. Или потому, что люди, тонко чувствующие друг друга и лишившиеся слишком многого, должны объединяться, потому что так легче. И все те сложности, о которых говорит Тэхён со скорбным видом, можно разделить вдвоём. Разве Чонгук не прав? Ну так точно всадите ему кол в голову, если нет. — Ты говорил, что нужно жить со смыслом, — напоминает он, теряя самоконтроль. — И я больше не буду тебе докучать, если ты скажешь, что в том, что между нами происходит, а точнее, в том, что не происходит, есть смысл. Что так и надо. Обещаю, нет, клянусь, что не буду. Даже если это и будет мучительным. Между ними пролетает коричневый мотылёк, бьют солнечные лучи и время тянется как нуга. Тэхён борется с тем, что засело у него внутри, борется молча, лишь иногда тяжело дыша. Чонгук не вмешивается в это, давая ему возможность всё решить, осмыслить, обмозговать. И он будет ждать столько, сколько понадобится. Хоть до вечера. До вечера следующего дня. Он будет ждать. Любой ответ. Какой угодно. — Я скучал по тебе, — вдруг признаётся Тэхён, то смотря ему в глаза, то опуская свои собственные. — Да, знаю, всё это время ты был рядом. Либо в соседней комнате, либо в другом доме, до тебя было рукой подать. Но я не мог, я… Если бы только Чонгук мог прочесть его мысли… Потому что в них есть ответы. Продолжения недоговорённых фраз. То, что никак не сойдёт с языка. В мыслях — вся честность. Чонгук хочет, чтобы Тэхён был с ним таковым. Предельно откровенным. Готовым положиться. Не боящимся трудностей. — И знаешь, что? — Ч-что? — Чонгук замирает. — Если бы ты не подошёл ко мне сегодня, я бы подошёл к тебе завтра. Я думал об этом. Я говорил об этом с Эрни, блять. Говорил с Хосоком, Юнги… Все в один голос твердят, что я идиот, который вспылил на пустом месте. Я бы подошёл, Чонгук. Эти слова убивают. Режут на части. Заключают в тиски. Сжигают и воскрешают вновь. Запихивают его в большой стиральный барабан и начинают крутить, периодически выжимая. И возвращая в первозданную форму. В них сначала не веришь. А потом — наоборот. Чёрт. Чонгук чувствует так много. Человеку не положено столько чувствовать. Должен же быть лимит? Какая-то граница? Птицы над их головами начинают красиво заливаться в хоре, а солнце продолжает неустанно палить. Как ни странно, ничего из этого Чонгуку не мешает. Всё теперь кажется прекрасным, живописнейшим, потрясающим. Обновлённым. — Я действительно рад это слышать, — блеет он, понимая, что хотел сказать отнюдь не это. Но при таком состоянии вообще говорить уже успех. — Мы должны его отпустить, — внутреннее «я» Тэхёна сокрушается, это видно; что касается наружности, то его глаза кажутся влажными. Возможно, Чонгуку мерещится. — Мы оба. Пусть это и нелегко, особенно тебе. Я давно себя от него отлучил, поэтому моя боль не такая сильная. Имя не звучит, потому что и так понятно, о ком ведётся речь. Нервная система Чонгука — это воздушный шарик, который вот-вот проткнут колючкой. — Я не предлагаю его забыть, поскольку это невозможно. Но если… Блять, я чувствую себя виноватым, вмешивающимся туда, куда не следует. — Тэхён, — подаёт голос Чонгук, не знающий, что делать и как себя вообще вести. — Куда бы ты ни вмешался, я не буду против. Я никогда не буду против. Он сокрушается тоже. И прежде чем Тэхён собирается ему ответить, он подходит к нему ближе. — Мир? Секунда. Вторая. Четвёртая. Седьмая. И наконец: — Мир. Этот дуб слышал много ужасного дерьма, поэтому хватит с него. Чонгук не хочет идти обратно в дом. Он хочет провести с Тэхёном время, вернув себе упущенное, поэтому спрашивает его насчёт занятости. Успокоившийся (кажется) парень на этот раз отвечает быстро: — Абсолютно свободен. Прогуляемся? Вот так вот просто. Чонгук поступил правильно, решив вытащить язык из одного места и напрямую спросив ещё один раз. Это поступок, которым можно гордиться. Он тает, как оставленное на сковороде масло, потому как следующий отрезок времени в мгновение ока наполняется волшебством. Они бегут друг за другом, топча летнюю траву под своими ногами, сливаясь с яркими мелкими цветами, вдыхая и выдыхая свежий воздух, падая и скользя, поднимаясь и несясь с той скоростью, которая только возможна. Они разговаривают обо всём, как и раньше. Обсуждают и Контроль, и погоду, и одного парня, у которого в последнее время проблемы с мочеиспусканием, и свои возможности. Они спокойно идут, наслаждаясь красотами природы. Наслаждаясь благоприятным исходом затянувшегося дерьма. И в конечном итоге усаживаются на мягкий травяной покров в пустынном лесу, чтобы не трепаться в бешеном движении, а сидя рядом. В непринуждённой и спокойной обстановке, в атмосфере нетронутости, в окружении бесконечного хлорофилла. — Что ты будешь делать, когда всё кончится? — спрашивает Чонгук. — Кончится? — удивляется Тэхён. — Ты же понимаешь, что на это могут уйти годы? Прогнивший режим не так уж и просто убрать, нам придётся многое объяснять обескураженным людям, вырабатывать компромиссы… Да, да. Конечно. — И всё-таки, Тэхён? Его будущее Чонгуку действительно интересно. Куда больше, чем раньше. — Без дела я сидеть не буду. — А я боюсь, — произносит Чонгук, срывая травинку. — Боюсь, что после достигнутой цели меня постигнет опустошение. Да и вдруг мы все разбежимся? Обзаведёмся семьями… Будем жить обычными жизнями. Это довольно личное, но Чонгук не чувствует смущения или волнения, обнажая такие вещи. Нечего копить всё в себе — разорвёшься. Лопнешь как чёртов мыльный пузырь. Жизнь научила его не откладывать на потом, а действовать здесь и сейчас. — Мы уже семья, разве нет? — Тэхён то ли притворяется глупым, то ли взаправду не улавливает сути. Чонгук спокойно произносит: — Ты ведь понимаешь, что я не об этом. — Ставишь под сомнение наше единство? Чонгук рвёт ещё одну травинку. Она царапает ладонь. — Здравый смысл говорит мне, что у всего есть конец. Как ни печально, но и это так. — Знаю, — выдыхает Тэхён. — Знаю и не хочу об этом думать. На руке проступает линия, из которой выбивается пара крапинок крови. Чонгук чувствует жжение, но дело даже не в этом. Не в ёбаной руке. Жжение везде. Он не хочет жить по стандарту. Не хочет этих пресловутых работа — дом — время, уделённое какой-то херне — работа — дом. Чонгуку нравится то, что он имеет сейчас. Лишись он этого, то придётся непременно распрощаться и с немалой частью самого себя. — Хочу научить тебя кое-чему, — внезапно произносит Тэхён. Секунда, и его уже нет на месте. Он куда-то идёт, а Чонгук следует за ним, потому что ничего другого ему не остаётся. Поговорили, ага. У него там что, шило в заднице? — Ребята из Контроля, конечно, знают своё дело, но у меня практика больше. Бокс — самое недооценённое боевое искусство. Тэхён, конечно, знает в этом толк. Он делал боксёрскую грушу из подручных средств, когда ещё жил дома, и продолжал совершенствоваться до тех пор, пока больницу не снесли. Пример человека, которому плевать на окружающее его пространство. Здесь он мутузит самодельный мешок из найденного дерматина, поролона, холщёвой ткани и песка и не жалуется. Чонгук же всегда держался от этого в стороне, питая слабый интерес. — Меня нельзя назвать профи, — скромно заявляет Тэхён, становясь напротив Чонгука. — Но одно я для себя вынес. В ударе главное — точность, и это… — Ты мой сэнсэй, я твой ученик, я понял, — перебивает его Чонгук, чувствуя какое-то веселье. Подумать только — он снова может смеяться с Тэхёном. — До сэнсэя мне далеко. — Прямо без перчаток будем? — Прямо без перчаток. — Вау, — присвистывает Чонгук. — Чувствую себя как Ума Турман в «Убить Билла». Помнишь, как её учитель ей чуть руку не свернул? Последнее, что Чонгук видит, прежде чем он оказывается на земле — это загадочную улыбку Тэхёна. Ну, блять. Земля рыхлая, что несомненно смягчает падение, но Чонгуку всё равно неприятно. Он испачкался, и у него болит где-то в районе плеча и спины. Почему Тэхён не предупредил? Что он за человек-внезапность? И что он вообще сделал?! И самое главное: как он так успел перевоплотиться из переживающего внутри себя шквал человека в спокойного и уверенного в себе…воина? — Будь серьёзнее, ладно? — произносит тот откуда-то сверху, даже не думая о том, чтобы помочь. — Иначе Билл убьёт тебя. От сказанного Чонгуку перестаёт быть весело. Последующее обучение проходит в накалённой обстановке — Тэхён как никогда серьёзен и требует, чтобы Чонгук давал ему отпор по-настоящему. («— Люди говорили о тебе кое-что. Говорили, что ты слабак. — Возможно. — Никаких „возможно“. Я хочу, чтобы ты показал мне не слабость, а силу, чувак. Я знаю, что она у тебя есть»). — В этот раз твоё оружие кулаки, навыки борьбы и ты сам, — говорит Тэхён, постоянно меняя своё местоположение. — Мы пойдём на них не только с пушками. Придётся действовать и в рукопашную. — Драки не совсем по моей части, — признаётся Чонгук, пытаясь включить и применить «атакующий рефлекс» (вроде бы Тэхён выразился именно так). — Улови разницу между дракой и боем. Философия даже здесь. И, в общем-то, Тэхён имеет на неё право, потому что знает отличие. Он рассказывает о какой-то способности чувствовать позицию и своё тело, о дистанции, которую нужно соблюдать, факторе страха. Не профи? Правда? Правда, Тэхён? Есть вообще что-то, что этот парень не умеет? Он отменный стрелок и боец как минимум. И один из самых храбрых людей, которому Чонгуку выдалось встретить на своём бренном пути. Тот факт, что Тэхён взялся его учить (даже если этот раз первый и последний), поистине весомый. — Ради будущего, ради семьи, ради себя, Чонгук! Чонгук восхищается Тэхёном по той простой причине, что он бьёт. Звучит абсурдно, но… Чёрт, не его бьют, а он бьёт! И пусть Чонгук не его реальный противник, а всего лишь ученик, которому нужно понять основы, но каждое движение Тэхёна и его сосредоточенный взгляд завораживают. Завораживают и отвлекают, и именно поэтому Чонгуку часто достаётся. Последний удар Тэхёна приходится на скулу. Он не очень сильный, однако после этого следует недолгое онемение. Но именно это заставляет гневу внутри Чонгука родиться и выйти наружу за считанные секунды. Получается так, что Тэхёну, который до этого блокировал его никчёмные удары, достаётся тоже прямо по лицу. Вау. То есть… Чёрт. И вау. Чонгук умеет давать отпор. Чонгук умеет! — Сука, — шипит Тэхён куда-то в сторону. Чонгук его физиономии не видит, лишь молча смотрит в затылок и бледные руки, одна из которых потирает место удара. — Больно. Чонгука нельзя назвать спокойным. Поэтому он говорит: — В последнее время ты был говнюком, так что, думаю, это нелишнее. Тем более, ты сам вызвался меня учить и без предупреждения уронил на землю. Извиняться я не буду. Тэхён оборачивается. Его губа кровоточит. Неприятно, но не так уж и ужасно. Пройдёт быстрее, чем он моргнёт. Заживёт как на хре́новой собаке. — Мне твои извинения… — Мои извинения что? — Нахуй не нужны, — самостоятельно поднимаясь, говорит Тэхён. — И боксёры не извиняются. Никогда. Он сплёвывает. Его слюна алая. — Рокки недоделанный. — В последнее время ты какой-то грубый, — усмехается Чонгук. — Нервы шалят, Майк Тайсон? — А у тебя нет? Да что там. У них у обоих нервы не то что шалят, они забавляются по-крупному, живя сами по себе. Чонгук — отражение Тэхёна, а Тэхён — отражение Чонгука. Очевидная истина. Плохо одному? Значит, погано и другому. Некое созвучие израненных душ. Они как две капли…не воды, нет. Учитывая всё происходящее, они как две капли заражённой крови из одной исколотой вены. Можно не разговаривать днями, неделями, месяцами. Всё это не имеет значения, потому что где-то внутри теплится уверенность, что даже спустя кучу времени они не отвернутся друг от друга, как чужаки. Слишком многое связывает, чтобы это просто так взять и перечеркнуть. Это «многое» въелось в их память как татуировка в кожу. — Пойдём, приложим к твоей губе лёд, так уж и быть, — смиловавшись, произносит Чонгук. — Ухаживаешь за мной? Чонгук с трудом сдерживает улыбку. В Тэхёне всегда было что-то нахальное. Порой он просто напрашивается на все эти пощёчины и удары. Это то, что его тормозит. — Исправляю свои косяки, но ты можешь думать как хочешь. По возвращении в дом Чонгук цепляет из ящичков всё необходимое, а Тэхён усаживается на тумбу, готовый к оказанию помощи. Интересный поворот. Потому что всё то же самое. Они двое на той же самой кухне, возле той же самой раковины, будь она неладна. Разница только во времени суток. Солнце припекает всё сильнее, а ртутная шкала термометра показывает 25 градусов. И вокруг никого. Вроде бы. — Что ж, — Чонгук смачивает вату перекисью. — Сейчас будет немного жечь. — Давай уже, — велит Тэхён, которому, конечно, не страшны все эти мелочные неприятные ощущения. Потому что есть вещи куда больнее трёхпроцентного пероксидного раствора. Например, сломанные рёбра, которые могут давить на лёгкие. Или тяжёлые душевные раны. Чонгук действует осторожно, словно перед ним замок из песка. Нельзя вести себя как морская волна или неспокойный ребёнок. Ещё он чувствует себя медработником военного госпиталя, миссия которого — подлатать раненого солдата. А вокруг жестокая, уносящая жизни война… Чего, блять? Он достиг дна. Днища, с которым может соревноваться сама Марианская впадина. Ему нужно сделать перерыв в чтении Шекспира, потому что на пользу это точно не идёт. Он думает какими-то напыщенными сравнениями и метафорами, и теперь ему осталось только нацепить на себя штаны-чулки и рукава-буфы. Но, как выясняется секундой позже, это не самое худшее. Потому что магическим образом его свободная рука оказалась на бедре Тэхёна, а он сам между его раздвинутых ног. История повторяется. Даже дыхание останавливается. Из горла исчезает вся влага, всё вокруг расплывается. Взгляд фокусируется только на Тэхёне, а мысли орут, каждая из них словно ударяет по барабану. Силы небесные, силы земные, силы хоть какие-нибудь, да что тут творится? Когда он успел оказаться вплотную к Тэхёну? Соображай, Чонгук. Это же ни в какие ворота. Соображай, мать твою. Убери руку. Отпрянь назад. Отбрось в сторону перекись. Сделай вид, что не знаешь этого человека. Собери небольшое количество своих пожитков и уёбывай из страны. Несись куда глаза глядят с точно такой же скоростью, с коей распространялся вирус годы назад. Или не делай ничего из этого. Оставь всё так, как есть. Изображай из себя ёбаного застывшего манекена и дальше. Вдыхай пары раствора до тех пор, пока тебе не станет плохо. Или дыши Тэхёном. Пусть это и тяжело. Ну, стоять к нему так близко, замерев. С каждым разом открывая для себя новое в нём. Упустим комментарии про седину — это уже давно замечено. Теперь можно любоваться ресницами, родинками, спадающими на лицо тёмными волосами и глазами, в которых прямо сейчас стоят вопросительные знаки. Тэхён не понимает, Чонгук тоже. Но молчание, возникшее между ними в этот момент, не грузное. Оно их словно к чему-то готовит, медленно подводит. Они на пороге неизвестного, нового, ранее с ними не случавшегося, волшебного и восхитительного. Дыхание к Чонгуку возвращается, а вместе с ним и способность мыслить и принимать решения. Его решение на данный момент, может, и очень глупое, но кажущееся правильным. Как никогда. Потому что он оставляет всё так, как есть. Не делает ни шага назад. Не убирает руку. Не переводит всё в шутку. Это ненужное. Вместо этого он подходит ближе (казалось бы, куда ещё?) и целует Тэхёна. Быстро, скоро и яро, сталкиваясь с его губами, прижимая к себе, трогая рукой его шею, а другой вообще неизвестно что творя, не отрываясь ни на миг, делая это со всей отдачей, теряя голову, приобретая наслаждение. А Тэхёну, наверное, не так уж и приятно. Всё дело в его губе, которую по-любому щиплет. Но это отправляется на второй план, потому что он не отталкивает Чонгука от себя, а принимает, отвечает ему, забывая о своей ноющей боли, он игнорирует её, превращая во что-то не приоритетное на данный момент, который он предпочитает делить с не чужим для себя человеком. Чонгук решает, что это отличается от поцелуя с Чимином. Но не сравнивает. Здесь, помимо запаха и привкуса перекиси и крови, как будто бы есть что-то ещё. Словно этот поцелуй — это то, к чему они так долго шли. Та неудачная единичная попытка теперь обернулась успехом. На том же месте, при дневном свете и без свидетелей. Без раковины, из краёв которой вот-вот потечёт вода. Зато через край льются остатки адекватности. Внутри Чонгука как будто что-то вопит о здравом смысле, о том, что так нельзя делать, о Чимине, о бессовестности и многом другом. Это что-то зовёт его ужасным человеком, затем животным, а потом — беспросветно тупым существом. И юноша ловит себя на том, что всё это правда. Он поступает неправильно, отвратительно, непростительно. Может, эти слова громкие, но… Нет, он не знает! Очухаться от прошлых чувств Чонгук успел, в вечной вере только Чимину не клялся, обет безбрачия не давал. С одной стороны, он имеет право делать всё, что хочет. С другой — блять, это же Тэхён. Тэхён. А Чимин — это Чимин. (И Чонгук — это Чонгук. Человек с редкостной дрянью в голове). От его бывшего к нему самому. От его мёртвого бывшего. Чонгук мечется как курица, которой отрубили голову. Это жалко. Но почему тогда так хорошо? Что-то внутри и не думает о том, чтобы замолчать. Теперь оно кричит о том, что Тэхён — это друг, брат и идейный соратник, ни больше, ни меньше. С такими попросту не нужна какая-либо интимность, потому что её наличие может всё испортить. Или нет? Как узнать?! Почему он такой неопытный запутавшийся дурак? Почему всё так сложно? Хотя с Чимином было проще, стоит признать. А вот Тэхён и слово «легко» — антонимы. Это и манит. Жизнь без препятствий и головоломок — лютая скукота. Они оба внутри трансформаторной будки. Вокруг движется и преобразуется электроэнергия, готовая нанести им внутренние увечья, наградить ударами тока, довести до электрического шока. Пульс уже давно участился. Пара секунд, чтобы восстановить дыхание. Никакого говна в духе «ты хорошо целуешься». К чему эти оценки? Руки Чонгука не слушаются и действуют сами по себе. То гладят бёдра парня, то переходят к его футболке, пытаясь зацепиться за неё, чтобы в дальнейшем снять. А сам он таким образом снимает накопившийся стресс. — Эй, — просит его Тэхён. — Попридержи коней. — Своих попридержи. Стёрлись невидимым ластиком привычные рамки, рухнули наземь окончательно поехавшие крыши. Тэхён смотрит куда-то позади Чонгука, говоря: — Любой может нас увидеть. Да, любой, безусловно. Но разве осталось хоть что-то, что эти ребята не видели? Что-то, что могло бы их удивить или смутить? Они видели в своей жизни всё, что только можно. Максимум, кто может увидеть Чонгука и Тэхёна — это какой-нибудь голодный парень со скучающим видом, пришедший на кухню, чтобы посмотреть что-нибудь в холодильнике. Его не будут интересовать они, его будет интересовать еда, которую можно в себя запихнуть. Такое сумасшествие. Он катится по наклонной. Ничего не отвечая, возвращается обратно. «Обратно» — это губы Тэхёна. Чонгук действительно считает себя поехавшим. Тот неудавшийся поцелуй его только раздразнил, и теперь он ощущает какую-то жажду, на восполнение которой должно уйти немало времени. Нарвался. Это необъяснимо, но это есть и оно происходит. Чонгук понятия не имеет, каким словом можно назвать то, что между ними творится. На него давит действительность. Вынужденность, скорбь, тоска, опасения, неуверенность, внутренние колебания, вопросы без ответов, несправедливость, мглистость сознания, какое-то непонятное тупое влечение, потребность в человеческом тепле и боль. Проще ничего не чувствовать. Лишить себя эмоциональности. Порубить её на кусочки как-нибудь, изъять, уничтожить. Чонгук не знает, чего хочет. Но его тело хочет какое-нибудь другое тело. Да. Или не «какое-нибудь». Он разборчив, всё вполне конкретно. Ему двадцать лет, он довольно юн, и все эти штуки — норма. Было бы не нормой этого не хотеть. Стыдиться нечего, этого желают все в расцвете лет. Чёрт возьми, его пубертат завершился каких-то пару лет назад. Просто так получилось, что человек, с которым у него могло всё получиться, теперь мёртв. С кем не бывает, да? Есть люди, у которых подходящий партнёр вообще не успел родиться. Этот безумный мир. Тем временем Тэхён берёт над ситуацией верх: — Слушай, давай успокоимся, ладно? Я не хочу, чтобы это выглядело так, словно я тебя обламываю. Я, возможно, хотел бы этого. Очень бы хотел. Просто… Не сегодня, да? Чонгуком начинает овладевать что-то похожее на разочарование, но он быстро в себе его притупляет. Спешить действительно некуда. От Тэхёна тяжело оторваться, практически невозможно, но Чонгук, как ни странно, видит в этом смысл. Ему вроде как дали добро на продолжение. Пора отсчитывать время. Молчание, обдумывание, а потом: — Без проблем, — говорит Чонгук, отходя на шаг назад. — Это всё инстинкты. Оправдания, оправдания, оправдания. Хорошо, когда есть на что свалить. — То есть вот как? Всего лишь инстинкты? — Всего лишь ты. От улыбки у Тэхёна начинает идти кровь. Со вздохом Чонгуку приходится начать заново. На деле он обрабатывает рану, а мыслями пребывает в Счастливом Королевстве. Там любой кирпичик, листочек и камень пропитаны счастьем, а он заражается им. Это заставляет чувствовать себя живым. Ну и что, что на время?