прежде чем мы станем пылью

I. Траву худую вырывают с корнем.

II. Да, он был человек, во всем значенье слова. Мне не найти подобного ему.

Покуда у тебя есть мозги, ты должен их применять. Ты один из преобразователей. Мир можно изменить, нарисовав Мону Лизу, открыв пенициллин или свергнув тоталитаризм. Внести свои корректировки, приложить руку к совершенствованию, стать частью прогресса. Увековечиться. Стать легендой. Наебать систему, прекратив позволять ей наёбывать себя. Достаточно, ты уже сполна нахлебался. Сопротивление не бесполезно. Есть один китайский афоризм, который гласит: «Познай самого себя и своего противника, и ты сможешь провести сто битв без единого поражения». Чонгуку с недавних пор кажется, что противника он знает от и до, а вот о себе он не очень-то и в курсе. Сегодня всё прекрасно-распрекрасно, завтра хочется залезть в петлю, послезавтра и то, и другое одновременно. Настроение калейдоскопическое, но помимо радужных цветов мелькает и чёрный. В черепной коробке творится беспредел, несмотря на то, что с возвращением Тэхёна дышать стало проще. Думается, что порядок наступит тогда, когда они увидят первые плоды своей деятельности. Если это выйдет за рамки их государства, это будет фурором. Если это подхватят информационные агентства других стран, это будет победой высшей степени. Как бы то ни было, они надеются стать примером. Поэтому вовсю ведётся подготовка к Великой миссии. Прямо как Великая пандемия, только Миссия. Они словно тот вирус, но их заражение будет выборочным. К ним возвращается в руки оружие. Поначалу довольно примитивный огнестрел, впоследствии кое-что получше. Все дни чему-то уделены, и нет никого, кто сидел бы без дела. Бывшие работники Контроля используют свои связи для привлечения людей на сторону борьбы и им это удаётся — людей становится всё больше и больше. Кажется, что ещё немного и ожившая деревня станет маленьким городком. Собрания, собрания, собрания. Разговоры, обещания (хочется верить, что не пустые), раскладывание информации по полкам, поиск больных, тренировки, стратегии, разветвлённая деятельность в городе. И нескончаемая вера. Всего этого так много, и оно словно говорит: «Ещё рано для умиральной ямы, Чонгук. Ещё рано». И он верит. Спорить не берётся, поэтому, например, занимается с Тэхёном почти ежедневно. Чаще всего боксом, но бывает что-то из хапкидо и карате. Без небольшой щепотки агрессии и пота, сходящего под конец уже ручьём, не обходится ни один урок. Проходящие мимо парни и девушки (в основном, новенькие) зачастую не скрывают своих восторгов и потому просятся к Тэхёну, но он им вежливо отказывает, говоря, что у него уже есть «особенный ученик». — То есть я особенный? — спрашивает Чонгук, вытирая блестящий лоб после очередного урока. — Особенный ученик, да, — кивает Тэхён. — Требующий много внимания. Каково твоё общее впечатление? — Я изматываюсь каждый раз, но свято верю, что это должно помочь. — А оно поможет. Должно помочь. Есть ещё одна вещь, которая не может не радовать. Контроль не трогал их семьи. Только долгие допросы с капаньем на мозги, ничего больше. Об этом им рассказала сестра Хосока, которую он только недавно увидел впервые за несколько месяцев. Вообще, ввиду их частых появлений в столице все они наконец раскрепостились и перестали лежать на дне. Стали звонить своим родным и близким, оповещая о том, что живы, многие даже уезжали их проведать. Какой-никакой риск засветиться был, но это не останавливало. Чонгук не стал исключением и потому поехал в свою квартиру, но дверь ему никто не открыл. Печально вздохнув, юноша оставил записку отцу, сунул её в дверь и отчалил с ноющим внутри себя сплином. Эта часть его жизни даже не нуждается в каком-либо комментировании. Зато другая нуждается. В начале недели он пересекается с тем самым безымянным мужчиной с горой мышц, возвращаясь от очередного занятия с Тэхёном. Бывший сотрудник Контроля сидит на крыльце дома в лучах заходящего солнца и что-то пишет в потрёпанном чёрном блокноте. Заметки, мемуары или может, стихотворения, прозу? Неважно. Чонгуку интересно то, что он может ему поведать на словах. По этому человеку видно, что прошёл он через нечто более ужасное, чем огонь, вода и медные трубы. Его лоб украшает огромный выцветший шрам. Не в виде молнии, отнюдь. Большая вертикальная полоса. — Могу я присесть? — осторожно спрашивает Чонгук, готовя себя к отказу. Он вполне может отвлекать мужчину от его писательской деятельности. Вместо ответа короткий кивок головой. Дано добро. — Я слышал, что твой отец в плохом положении, а скоро вы отправитесь его спасать, — блокнот с шумом приземляется на ступеньку. — Чонгук, верно? — Он самый, — кивает юноша, присаживаясь. — Сколько тебе лет? — Двадцать. — Такой юный, а уже ратуешь за справедливость. Не перестаю вам поражаться. В хорошем смысле, конечно. В ваши годы я был тем ещё идиотом. Точнее, я вообще никем не был. Собственно, и сам Чон плевал в потолок ещё года полтора назад. — Видел ваши карикатуры на Контроль. Думал, что дальше этого вы зайти не сможете, что рано или поздно наиграетесь и отбросите эту затею. Но теперь я здесь, среди вас, и вижу, что игра только начинается. Ставки слишком высоки, потому что наступает большая игра. Это, блять, не какие-нибудь там детские игры в песочнице, совсем не лепка куличиков и не тупое ковыряние совочком. Это леденящий душу кошмар, в то же время окрыляющий и расширяющий сознание. Приближение этого заставляет работать на износ серое вещество и тело. — У меня были жена и сын, — вдруг говорит мужчина. — Вдаваться в подробности не буду, поэтому просто скажу тебе, что они были убиты. Славный пацан и умница-жена подохли в тёмной подворотне. Жутко, согласен? Чонгуку становится дурно от одного только осознания. Ещё один человек, которому пришлось лишиться дорогого. — Видишь этот шрам? — мужчина подносит указательный палец к своему лбу. — Я бил себя дверью до потери сознания. Удивительно, как ведут себя люди после смерти их близких. Кто-то прибегает к самоповреждению, кто-то не может подняться с земли неделями. — Это было в самом начале пандемии. Я остался совершенно один, в то время как остальные пытались держаться вместе. Одиночество — это отличная почва для схождения с ума, идеальная, я бы сказал. В Чонгуке вновь начинает просыпаться эмпатия. Эта история чем-то похожа на историю Тэхёна. — Психологи твердят, что существуют некие стадии принятия неизбежного со строгим порядком: отрицание, гнев, депрессия, сделка и само принятие. Я прошёл через все, но вот гнев поджидал меня в самом конце. Эта стадия растянулась на целых два года, и вот что я скажу: люди, заставшие меня в тот момент моей жизни, определённо хотели сдать меня в дурку. А в одно время Чонгук хотел сдать себя сам. — После я решил не копить злость в себе, а выплёскивать её. Очень хотел, чтобы она не съедала меня, а доставалась людям, которые заслуживают наказания. Вроде тех, кто отнял у меня родных. Преступники, воры, мошенники, насильники, убийцы… Эдакая градация. А вот анархисты казались мне чем-то из разряда выдумки. Я считал, что поступаю правильно, расставляя всё по своим местам. Контроль стал моим пристанищем и только после — тюрьмой. Люди оттуда понимали меня. Учили меня тому, чему я действительно хотел научиться — они учили меня убивать. Ловить, расправляться, вершить так называемое правосудие. Чтобы ты знал, юный Чонгук: полиция не занимается защитой, она занимается местью. Они потакали мне, а я потакал им. Взаимное потворство. И жил я так ровно до тех пор, пока в один из участков не был доставлен парень, один из вас. Пак Богом. Знакомое имя парализует Чонгука от головы до пят. Богом??? Тот самый Богом? Друг Тэхёна, которого задержали? В самом деле? — Ваше внезапное появление на улицах перевернуло абсолютно всё на голову. Ещё бы — процент преступности достигал на тот момент около пяти процентов, а комендантский час, согласно статистике, реально соблюдался. Так о чём это я… Остальные сбежали, а Богома поймали. Парня пытали так и сяк. Опускали голову в ведро с водой, избивали, подвешивали, морили голодом. Но он не сказал ничего, абсолютно. Ни одного чёртового слова за всё время. Я называю это преданностью высшей степени. В голове рисуется целый ряд картин, на которых изображено каждое из упомянутых действий. Близится рвота. — Мне хватило одного только взгляда, чтобы понять, кто он такой. Я не видел в нём преступника или хулигана, хотя должен был. Я видел в нём того маленького мальчика, который ужинал у нас дома и помогал моему сыну с домашним заданием, который был его лучшим другом. Он напомнил мне о том времени, когда я ещё был счастлив, когда мой разум и тело не были подвержены прессингу. Звучит абсурдно, но он был тем самым мостиком, соединяющим меня с прошлым. Мы общались лично всего пару раз, но этого хватило для того, чтобы сделать вывод о его незаурядности. Хороший парень, да упокой Господь его душу. С моей душой там даже разбираться не будут… Я пытался образумить своих коллег, прося их остановиться. Сечёшь? Я убил несколько десятков людей и резко заступился за какого-то сопляка — естественно, никто и не думал меня слушать. Сыграло свою роль и то, что я никак не мог быть допущен к его делу. Тогда-то всё и изменилось. Вернее, стало изменяться. Но задумался я обо всём слишком поздно. — Лучше поздно, чем никогда, — задумчиво произносит Чонгук. — Сейчас вы там, где должны быть, и можете многое изменить. — Знаешь, что я скажу тебе, сынок? Я так долго плавал в ведре с дерьмом, что никогда не прощу себе собственной глупости. И Контроль — это ведь тоже дерьмо, которому плевать на все существующие нормы и ценности. Всю эту дурь, что так долго жила в моей голове, нужно было вытаскивать, выбивать, а она лишь с каждым днём разрасталась, и с каждым днём умирали люди — и виновные, и нет. Меня зомбировали каждый день. Ты думаешь, я смог покинуть пост вот так сразу? Ничего подобного, потому что уйти я боялся. Страх покинуть Контроль сковывал меня по рукам и ногам, но в один момент я понял, что его надо превратить из своего врага в стимулятор. — Страх — это враг? — Самый худший, и потому нельзя позволять ему разрушать свою жизнь. Мир несправедлив и всегда таким будет, но мы можем меняться, мы должны меняться. Месть затягивает, она сладка, но в один момент начинает горчить. — Ваша стала горькой? Тогда почему вы присоединились к нам? — Я отомщу людям, которые отняли у невиновного жизнь и после уйду на покой. А ты будь умным мальчиком, понял? Никогда не уподобляйся ни мне, ни им. После этого разговора внутри что-то щёлкает. Бывший сотрудник Контроля a.k.a убийца, выплёскивающий свою ненависть на всех пойманных людях и ловко прикрывающий это профессией, в один прекрасный день одумался из-за пацана, который вышел в ночной город с протестом. По сути, Чонгук должен бежать от этого психически нездорового человека сломя голову и испытывать холод в коленях, но… Нет. Просто нет. Ничего не случается. Почему? Да потому что он сам психически нездоров. Потому что он сам совершил убийство в порыве. Потому что вся эта тема с местью, убийствами, моралью ему осточертела из-за своей противоречивости и сложности. Легче не думать о ней, не поднимать в своих чертогах. Но некоторые выводы Чонгук всё-таки делает, а после уходит восвояси.

***

Они отказывались верить тому, что творилось в их стране. Нереально огромный налог на бездетность, полное игнорирование болеющей части населения, завышенные цены на лекарства, провокации, устраиваемые в соседних странах непонятно зачем, халтура в сфере образования и на десертик — сомнительные инвестиции в ебучих роботов, способных когда-нибудь (какое милое слово) заменить человеческий труд. В последнем можно выделить плюсы, безусловно, но как можно с таким гнилым настоящим задумываться о цветущем будущем? Это что-то дикое. Нечего бежать вперёд паровоза — он всегда может увеличить скорость и сравнять тебя с рельсами и шпалами. Говоря простым языком, деньги вкладывались вообще не туда, куда нужно. Люди обречены на страдания как минимум и на смерть как максимум. Об убыли населения говорить пока рано, ведь верхи следят за балансом, но… Смерть витала почти всюду, особенно плотно засев в низших стратах. Их и надо было выручать. В преддверии Миссии применяется самый широкий спектр методов. Созидательные и разрушительные, мирные и боевые. Ущерб должен быть нанесён структурам власти и эксплуатации. Как следствие, СМИ отзываются о них весьма нелестно, сначала и вовсе не веря в их возврат. Всё как всегда, старая заевшая пластинка снова в ходу. Чонгуку хочется её сломать и выкинуть на помойку. Она должна лежать рядом с мусором вроде порванных носков или бич-пакетов. Заголовки газет вопят об их возвращении. Телеведущие предупреждают население. Политические деятели, то бишь Большие Игроки, наверняка стоят на ушах, но по факту от них поступает только тишина. Как и много месяцев тому назад, только масштаб куда больше. Пока что ни один из них не попался. Но война, которая вот-вот должна настать во внешнем мире, зарождалась ещё и у Чонгука внутри. Всё было как подобает: с копьями, пушечными выстрелами и бомбами. Правда, невидимыми, но сильно ощущаемыми. Незавершённый гештальт с Чимином давал о себе знать постоянно. Никакого тебе логического конца, никаких слов прощания. Простреленная грудная клетка как-то лишает дара речи, ещё она может лишить жизни. А Чонгуком властвовал шок слишком долго. Эти оборванные отношения теперь вряд ли забудутся, а ещё одни словно бьют по хребту. Боль смешивается со своей противоположностью — наслаждением. — Мне так плохо, Намджун, — жалуется он другу. Или ноет. На нытьё похоже больше. — Я не знаю, что творится в моей ебанутой башке, всё кажется неправильным. Потому что каждый день на него кричит громоподобный внутренний голос. Потому что нет сил это уже терпеть. — Ты знал о нас… с Чимином? — Ну, я догадывался. Многие догадывались. Мы же не слепые, в конце-то концов. — А теперь я влюблён, снова, — ему даже не особо нравится произносить такие вещи вслух. Есть определённого рода опасение на грани с помешательством. — Когда прошло всего несколько месяцев, когда я вообще не должен думать о таких вещах, но они случаются со мной ежедневно, как только я вижу его, и… Он корит себя за это, презирает, ненавидит, не принимает. Конфликтует сам с собой на ринге. И там нет никаких болельщиков. Опасение связано с Чимином. Опять же, Чонгук не может назвать себя глубоко верующим или верующим вообще, есть лишь единственная идея, которая его привлекает — это концепция судьбы, ассоциирующаяся с некой линией долга, предназначения, и к этому скорее причастна Вселенная, а не какое-то существо. Он не уверен в существовании каких-то бы то ни было божеств и сверхъестественного, и именно эта неуверенность перед неизвестным и лично им неопознанным пугает. Вдруг Чимин… видит его? Наблюдает за Чонгуком из какой-нибудь точки, как в фильме «Привидение»? Сопровождает его всюду, смотрит на него днём и ночью?.. Ждёт там? Такое же возможно? Или это паранойя? Тихая, мысленная, сводящая с ума. Чонгук в западне собственного разума. А его разум сейчас — это пустой запертый чердак, без окон и даже маленьких щёлок. Ключа, естественно, нет. Из таких мест не выбираются. — В Тэхёна, — говорит Намджун скорее утвердительно, чем вопросительно. Конечно, он и об этом знает. Как иначе? — Да. — Дерьмово. — Д-да, — кивает Чонгук. Потом до него доходит. — Нет, стой, что? — Тэхён сложный человек, — пожимает плечами друг. — И я сложный. Из-за этого мы часто ссорились, не сразу находя точки соприкосновения. Но тебе, так или иначе, повезло. Дерьмово, но при этом повезло. Вся суть его существования. — Что мне делать? Просто… что мне делать? — Чонгук готов рухнуть на колени, прижаться своей головой к коленям опытного Намджуна и ждать от него совета столько, сколько понадобится. Укажите ему направление, пожалуйста. Это жизненно необходимо. — Вспомни всё, Чонгук. Всё то хорошее и светлое, что тебя с ним связывает. Где-то внутри себя мы точно знаем, чего хотим, и ты это знаешь тоже. А потом Намджун уходит, больше не говоря ничего. Мир застывает на месте, а вместе с ним Чонгук, погружённый внутрь себя, как подводная лодка в недры океана. Тогда, в лесу, было то же самое. Итак... Итак, Тэхёну и его завидной выдержке хотелось рукоплескать. Потерял он немерено: родителей, друзей, в какой-то момент самого себя, веру и надежду. Этот парень пережил просто всё, начиная физическим насилием и заканчивая серьёзными нервными срывами. Смотришь на него и поражаешься. Типа как ему это удалось? Сколько ушло морального труда на то, чтобы он смог иметь всё это, что имеет сейчас? Хочется повесить ему на грудь медаль и похлопать по плечу, крепко обняв после. Это всё, что Чонгук может сделать. Это всё, что ему дозволено. Наверное. На самом деле, он не знает, что ему дозволено. В самом начале их отношения были прохладными, затем стали потихоньку теплеть. После происшествия с Джином дистанция заметно сократилась, а после нападения на них… чиркни спичкой, и загорится. Люди называют это по-разному: притяжением, химией, симпатией, ещё чёрт-те чем. Чонгук же испытывает трудности с наименованием. Он может сказать ему: «Ты выглядишь дерьмово, чувак», в ответ получить то же самое. Это не будет оскорблением, это будет констатацией. У Чонгука вполне может идти кровь из носа, кстати, а у Тэхёна может твориться пиздец на голове. Сообщать о таком — значит, заботиться. Запускать собственную пятерню в его волосы, а из его рук хватать клочок ваты и сувать в кровоточащую ноздрю. Чтобы из дерьма стать приемлемо выглядящими людьми. Жаль, что такой порядок не навести внутри. Он может приносить ему чай из пакетиков, которые они нашли в этом доме и которые заварили уже чуть ли не миллион раз. Они будут пить его на пару и упорно делать вид, что их не тошнит. Главное, что чай горячий и согреет глотку. Вкус вторичен, а ночи с каждым днём всё холодней. Он может чувствовать себя в безопасности и дело даже не в доме, не в крыше над головой и удобствах. Он может всё это, но не может без него. Тэхён его каменная стена. Вместе они могут противостоять любой осаде. Тэхён периодически говорит ему: — Не найдётся ничего, что могло бы перекрыть мой долг тебе. А Чонгук цокает, потому что эта тема успела порядком надоесть. — Если на то пошло, то и я твой должник. Хватит думать об этом. У нас не рыночные отношения, никто ничего не должен возмещать и возвращать. Я сделал то, что хотел, когда нашёл тебя избитым. Ты сделал то, что хотел, когда позволил мне стать одним из вас. Это бесценно, понимаешь, Тэ? Да, иногда Чонгук сокращает его имя. А Тэхён вроде бы и не против. Тэ. Это звучит мягче, когда произносится вслух. Тэ Тэ Тэ Тэхён Тэ Тэ Тэ Ким Тэхён Тэ Голосу в голове следовало бы заткнуться. Хоть разок. — Достаточно просто быть единым целым и помогать друг другу. Это всё, что можем сделать. Это всё, чего они хотят. У Чонгука сердце бьётся с перебоями, но когда он с Тэхёном, кажется, что оно не бьётся вообще. Клиническая смерть. Как только Тэхён куда-нибудь отойдёт, то Чонгук вернётся к жизни. Это обратимо. Вылезти из этого коматоза можно. Смерть, жизнь, смерть, жизнь. Без него жизнь — скука, а смерть делает из Чонгука кретина. Хочется вспороть живот и выпустить оттуда всех бабочек, пускай опыляют цветы, а не теснятся среди его кишков. Овердрама, как и всегда. Но так и есть, на самом-то деле. Жизнь прожить — не поле перейти. Но совместными усилиями можно преодолеть многие невзгоды, которые явно не в малом количестве поджидают их впереди. Есть люди, которые бьют себя в грудь, говоря, что они сильные сами по себе и никто им сроду не нужен. Чонгук не в их числе, но это не делает его хуже. Когда твоё ментальное состояние подорвано, не нужно отворачиваться от людей, которые могут тебе помочь. Не нужно отворачиваться от людей, которым нужна помощь. Нужно быть друг для друга опорой. Отдавать последнюю корку хлеба. Петь грёбаные колыбельные, чтобы один из них заснул. Присматривать. Разруливать возникшие недоразумения. Пускать в адрес друг друга колкости, а в следующую минуту душить в объятиях. Стать семьёй и влюблёнными одновременно. Вот, что даже топором не обрубишь. Чонгук в душе не ебёт, что с ними творится такое. Одно ясно, как божий день. Вместе им хорошо, не вместе — ужасно. Долгое отсутствие Тэхёна в его жизни чревато беспокойством. Он привязан. Дороги назад нет, она лежит только вперёд, и по ней не хочется идти в одиночку. А Чонгук больше не хочет одиноким. Одиночество — каторга. Получается, Чимин чувствовал то же самое, а потом это обернулось для него созависимостью? Или у него всё было в разы… сильным, гиперболизированным? Вероятно, он любил и страдал. Их история закончилась не на самой хорошей ноте, и Чонгук боится того же. Тэхён, бесспорно, привязывает к себе. Среди них нет людей, которые воротили от него нос. Или, может, есть парочка, но в таком случае, Чонгук отказывается их понимать. Тэхён собирает вокруг себя не абы кого. Хосок от него без ума, Юнги готов перегрызть глотку за него, а Намджун явно уважает, несмотря на то, что между ними было много неурядиц в своё время. Даже Джин, который присоединился к ним позже всех остальных, как-то сказал Чонгуку, что Тэхён — это жемчужина. Жемчужина, да. Затаившаяся на самом дне какого-нибудь Бермудского треугольника. Пока найдешь её — пропадёшь с концами. Вот и Чонгук, взял и потерялся. Но, вроде бы, нашёл. Подобрался вплотную. Осталось лишь раскрыть створки раковины. Нет, это уже какая-то пошлятина. Его мозг всё ещё отбивная. Никаких изменений. Стыд вкупе с желанием. Что перевесит? На Чонгуке нет рабских колодок, ни даже поводка. Он не под гипнозом и вполне соображает. Может, это какие-нибудь крепкие невидимые нити? Ментальная связь, родство душ? Должно же быть какое-то объяснение. «Вспомни всё». Это советовал Намджун? Чонгук вспоминает. И их разговоры в прачечной и лифте, и приглашение Тэхёна на крышу, и те моменты, когда он открывался ему, рассказывая о себе, и его мотивирующие речи, способные оживить что-то в дремлющих мозгах. Но самое главное, основополагающее событие произошло в ночь, когда Тэхён освободил Чонгука от наручников. Освободил не только тело, но и его начавшую плесневеть от скуки душу, дал надежду. Вернулся за ним спустя время, поначалу этого даже не хотя. Продолжает быть рядом по сей день, даёт так много… Да, где-то внутри Чонгук знает всё.

***

— Побудем налётчиками и поставим скотин на место. Настало время собрать все сопли в кулак и примерить на себя амплуа налётчика. Ворваться в государственное предприятие, причём строго охраняемое, и отыскать там своего отца. Сделать благое дело. Затолкать натуру неуверенного гунявого подростка куда подальше или лучше уничтожить её в себе окончательно, и вырасти в родительских глазах, показав себя с новой стороны, более смелой, решительной и нещадной. Это его главная мотивация. — Значит, так, — Намджун звучит серьёзнее некуда. Наверняка под его чёрной плотной маской скрывается каменное лицо. — Юнги вместе с этими десятью парнями будет атаковать охрану. Я, Санхён и Эрни идём к сторожевой башне, она внутри главного цеха. Хосок и Минсок берут на себя складские помещения, Роберта и остальные девушки — бухгалтерию. Делаем всё быстро, не тупим, видим своего в беде — помогаем. Камеры должны быть вырублены в первую очередь. — Я, Джин и Чонгук точно идём к рабочим, — говорит уже Тэхён. — Попробуем найти его отца, а затем начнём говорить с остальными. Он сдерживает своё обещание — помогает Чонгуку увидеть папу. Человек слова. Это радует и позволяет сделать ещё один важный вывод: они действительно готовы стоять друг за друга горой. Что дано? Металлургический завод со всеми его трубами и многосложными конструкциями, расположенный в двадцати километрах от столицы. Повсеместная охрана и, вероятно, система видеонаблюдения. Что нужно сделать? Проникнуть внутрь и найти того, кого нужно. В идеале? Вернуться в деревню живыми и с определённым количеством людей, с которыми предстоит работать в будущем. Задача не из лёгких, но в теории вполне себе выполнимая. За такие и нужно браться. Начинают они хорошо. Без каких-либо проблем доезжают до нужной локации, оставляя транспорт с наблюдателями подальше от дороги, в лесу. С собой у них обычные винтовки, патроны, технологическая схема завода и жгучее желание восстановить справедливость. С последним хоть куда. Продолжают тоже неплохо. Разделившись на части, быстрыми перебежками оказываются вплотную к мощному зданию, а точнее, к его заднему входу. В последний раз обсуждают свой стратегический план и приступают к непосредственному исполнению операции. Чонгук остаётся снаружи — его время пока не пришло. Тик-так, тик-так. Спустя двадцать с лишним минут ему сообщают, что пора подключаться. Вместе с Тэхёном, Джином и другими он проникает внутрь громадного завода, сначала блуждая по каким-то проходам, минуя отдел кадров и обращая своё внимание на разнообразные металлические штуки, а затем оказываясь ещё в одном огромном туннеле, ведущем незнамо куда. Они бегут по нему, постоянно оглядываясь назад и приглядывая друг за другом. Адреналин, по которому Чонгук так скучал, возвращается. Организм его заведён. Он машина, которая в данный момент готова на любые средства ради конкретной цели. Их не остановить. Пусть даже не пытаются. Бесконтрольное состояние Чонгука приводит к тому, что он резко сворачивает в какой-то заинтересовавший его коридор в стене туннеля. Коридор чист, но в конце его виднеется какой-то свет. И, если юношу не дурачит собственный слух, то ещё слышится слабый гул голосов. Вдруг там рабочие?.. Скорее всего, так и есть. Он ступает дальше, совершенно забывая позвать парней. Просто, блять, забывая. Адреналиновый всплеск, чтоб его. И когда юноша собирается их окликнуть, то замечает идущий к нему навстречу тёмный силуэт. Способность говорить словно улетучивается. Он так и замирает с полураскрытым ртом. западня западня западня Чонгук, честно говоря, думал, что Юнги и остальные парни справятся с поставленной задачей, вырубят всех охранников, прочистив путь. Но ни в чём нельзя быть уверенным на все сто. Именно поэтому прямо сейчас Чонгуку придётся сразиться один на один с каким-то крупным громилой. Его боевые товарищи идут не в том направлении, и до них пока не добраться. На его пути ужасающее, неприятное препятствие в виде разозлённого человека, у которого наверняка есть оружие. О, в таком состоянии мы, люди, готовы и способны на всё. В данный момент им обоим помощи ждать неоткуда. Их люди борются друг с другом где-то там, но не здесь. Если говорить о преимуществах, то… чёрт, у Чонгука их нет вовсе. Им движет огромная внутренняя сила, но около его физической подготовленности стоит отметка «плохо». И убегать не вариант. Потому что эта псина, служащая другим псинам, ринется за ним не раздумывая. Но, судя по его эндоморфному телосложению, пухлым рукам, мясистой шее и успевшему вспотеть лбу, может, и не догонит так сразу. Но зачем гонять его-туда сюда, играя в кошки-мышки, когда можно устроить мышеловку (котоловку? кто из них кто?) прямо здесь? Действительно. Осталось всего лишь придумать это всё. Заставить шестерёнки и механизмы в своей голове крутиться на полную. Чёрт. Как стать боевой машиной, когда даже не знаешь, с чего толком начать? Лучшая защита — это нападение? Или нужно давать отпор? Должен быть какой-то особый психонастрой? Или должна быть ненависть. Но не всеобъемлющая и лютая, потому что уничтожить врага помогает холодность и спокойствие. Это не абсурд — всё дело во внутренней установке. Жёсткость и тихое бешенство — вот, что является ключом к победе. У Чонгука этот ключ есть. В руках охранника что-то виднеется. Электрошокер. То есть считается нормальным использовать эти шутки на предприятиях, где в поте трудятся обычные мирные люди? И как часто бедолагам достаётся от этих мразей разрядом тока? Вот. Вот, что напоминает Чонгуку о том, зачем они здесь. Зачем он здесь. Это обрушивается на него, как градины, размер которых с яйцо какого-нибудь динозавра. Обрушивается стремительно и возвращает к жизни. Не надо ничего продумывать наперёд. Нужно действовать прямо сейчас, без планирования. Решительно и точно. Да, он один и без каких-либо подручных средств, потому что винтовку он почему-то брать отказался. Его противник тоже один, но с этой убийственной штукой, сжатой в жирных руках. Он думает, что это его спасёт. Его уверенность зашкаливает, а скудный мозг думает, что одного удара электрическим током хватит для молодого парня. Но ведь нельзя быть уверенным в чём-то на сто процентов, так ведь? Лучше бы охраннику быть уверенным в себе на 99 процентов. Потому 1% забирает себе Чон Чонгук. Он и есть этот 1%, потому что разрушает эту стопроцентную вероятность. Его кулаки, его навыки борьбы и он сам. Он учился у лучших, пусть и мало, недолго. Поэтому Чонгук подходит ближе, позволяя бою начаться. У него есть чёткая задача: парализовать противника во всех смыслах. Обезвредить, обездвижить, не дать его умыслам реализоваться. Уворачиваться от электрошокера достаточно просто. Наверное, это и есть самое простое — ускользать. У Чонгука оно всегда получалось. Ногой он выбивает прибор из рук охранника. Шокер отлетает в сторону. Ох, отлично. Теперь должно быть легче. Или как? Удар следует за ударом, мешаясь с их тяжёлыми выдохами. Не всё так удачно, но на сплошное везение юноша и не надеялся — в его голове отложилась только база, и рассчитывать приходится только на то, что запомнилось. Чонгук двигается вперёд, назад, в сторону, по кругу. Комбинирует удары, используя уходы в сторону и приседания. Кулаки мужчины изредка попадают и по нему, вызывая острую, но быстро проходящую боль. Боль уходит, но злость-то остаётся. Её не прогнать вот так сразу. Поймав момент, Чонгук наносит апперкот в челюсть. Не разрушительный, но довольно неплохой для такого неумехи, как он. Ликует, думая, что не всё потеряно. Смотрит на пятившегося назад охранника, который вот-вот упадёт. Где там этот шокер? Пора применить его. И забрать с собой. Как только он нагибается за этой штуковиной и привстаёт обратно, происходит то, что он не ожидал. Или ожидал, но не так быстро. Захват сзади. Живучая сука снова в игре. И теперь безымянный охранник хочет его задушить. Лишить доступа к кислороду, сдавить шею, подвести к смерти, победить. Почему так? Почему так, жизнь, судьба, Всевышний, Вселенная или что там ещё? Разве это правильно, что Чонгук, у которого есть что предложить миру, должен задыхаться и мучиться от подступающей утраты сознания, а чьи-то услужливые сучки жить, как ни в чём не бывало? Бить работяг током, обращаться с ними, как с рабами? Немыслимое, несправедливое. Отвратительное. Чонгук ударяет ему по ноге, пытаясь дать локтем под дых, но это не срабатывает. Ничего вообще не срабатывает. Электрошокером бьёт по воздуху, а не по телу. А тело самого Чонгука словно перестаёт ему принадлежать. Он задыхается, смерть его медленно поглощает. Свет в конце туннеля всё ярче и ярче, а реальный мир всё тускней. Умирать в коридоре металлургического завода не совсем то, что он хотел. От руки какой-то жирной свиньи, которая думает, что ей позволено всё. Кажется, что шансов ноль. И как только до него доходит, что можно ударить врага затылком, тиски, сжимающие его, вдруг пропадают. Чонгук падает на колени, начиная безостановочно кашлять и потирая освободившееся горло. Что тут… Юноша оборачивается на шум позади себя и видит пятерых подоспевших парней, включая Джина и Тэхёна, которые в мгновение счёта расправляются с охранником. Чонгук видит кровь. Снова. Снова кровь. Цвет его жизни — чёрный и красный, как флаг анархии. Тэхён добивает его ногой. Хрясь! Хрясь! И образуется тишина. — Я мог сделать это и сам! — хрипло кричит Чонгук, обращаясь к Тэхёну, хотя из подоспевших каждый приложил к этому руку. Звучит как обвинение. Несколько пар глаз удивлённо смотрят на него, словно он выдавил из себя какую-то бредятину. Джин бежит дальше по коридору, чтобы узнать, что их поджидает в его конце. — Может, и мог, — отвечает Тэхён, вытирая подошву. На полу остаётся еле видимая красная полоса. — Но это не значит, что мы должны стоять в стороне с попкорном и ничего не делать. Как ты здесь оказался? Почему нас не позвал? Мы еле тебя нашли! — Он мёртв? Как будто это невесть как важно. — Сам как думаешь? — спрашивает один из парней. — Там цеха, — сообщает возвратившийся Джин. — Туда и нужно идти. — Не стоило делать этого, — не обращая никакого внимания на сказанное, как заведённый произносит Чонгук. — Можно было просто ударить его током… Да что у него на уме? Ссанина какая-то. — Это была крайняя необходимость, Чонгук. У нас нет времени на его связывание и наблюдение за ним. Нет причины сюсюкаться с ним, потому что там, — рукой Тэхён указывает на конец коридора. — Он не сюсюкался ни с кем. Я свечу не держал, может, он никого и не трогал. Но он хотел вырубить шокером тебя, он хотел задушить тебя, а этого мы точно допустить не могли, уж прости. Чонгук понимает, что размышлять об этом смысла нет. И времени тоже. Он благодарен. Благодарен, да. Мог и сам, но это не имеет значения, потому что главное сейчас — бежать. И они бегут до самого конца этого коридора, буквально влетая в огромное по масштабам помещение с высочайшим потолком и зашкаливающим количеством металла. Чонгук видит сторожевую башню, стоящую где-то ближе к центру, в ней никто не сидит и не наблюдает за трудящимися, жадно поедая бутерброд и корча из себя властелина мира. Зато в ней орудуют три чёрных силуэта — Намджун, Эрни и Санхён. Чонгук смотрит на Тэхёна, словно спрашивая разрешения на то, чтобы наконец начать искать. Тот смотрит тепло и с какой-то полуулыбкой, это выражение лица человека уставшего, но знающего, что всё идёт как по маслу. Хоть и с кровью. Не теряя больше ни секунды, Чонгук ступает вперёд, на шаг ближе к отцу. — Папа? — кричит он, озираясь по сторонам. Лица, лица, куча лиц. Светло-серые потрёпанные рабочие формы. Каски. Перчатки. Станки. Найти родную кровь в этой толпе неимоверно сложно. Всех этих людей словно штамповали одного за другим. Они даже смотрят одинаково — удивлённо, почти не моргая. А как тут не удивляться? В их надоедавшую до блевоты рутину ворвалась группа людей в чёрных капюшонах и масках, оторвавшая их от машин на какое-то время и вырубившая охрану. Чонгук продолжает звать. Наверное, он больше напоминает Симбу, потерявшего Муфасу. — Папа?! Но никто не отзывается. Ни один не двигается с места, никто не выбегает из всего этого скопища. Чонгук идёт вперёд, минуя цехи один за другим. От отчаяния он готов выдернуть собственные волосы. Закрадывается ощущение дереализации. Всё кажется застывшим и безжизненным. Люди напоминают картоновые постеры. Где же он? Почему его тут нет? Может, он всё-таки дома? Не уволился же… Пора опустить руки? Развернуться и уйти? Рухнуть на бетонный пол? Он, кажется, успел обойти весь завод. Вторая круговая. И когда Чонгука только начинает засасывать пучина безнадёжности, спустя не одну минуту его блужданий раздаётся знакомый голос. Заставляя его остановиться как вкопанному. — Чонгук? Заставляя его ощутить жар и озноб одновременно. — Папа?.. Папа! Как только он видит его…исхудавшего, заспанного, потерянного, то понимает, что времени утекло с их последней встречи немало. Он чувствует удивление. Облегчение. И счастье. Бежит навстречу быстрее ветра. Врезаясь в него, чуть с ног не сшибая. Труд сделал из обезьяны человека, а этого человека труд сделал чуть ли не трупом. Одна половина Чонгука ликует, другая хочет убивать. Всё как всегда. Руки, заключающие отца в объятиях, чешутся. Они хотят кого-нибудь придушить. Если Контроль и держит путь сюда, то его ждёт небольшой ряд сюрпризов в виде засад на дорогах. Парочка установленных мин, несколько умных и сноровистых людей, тщательное наблюдение из вырытых траншей и мгновенная реакция должны сделать своё дело. Время пока есть. Потратить его стоит на разговор с потенциальными единомышленниками. Которые прямо сейчас напоминают пчелиный рой. — Это вас по телевизору крутили полгода назад? — Как вам это удалось? — Вы убили всю нашу охрану? Действительно всю?! — Чего вы хотите? А после чьего-то безобидного вопроса «Есть что-то, что вас беспокоит?», рой становится ещё громче. — Подсобные помещения и кухни грязные и не освещаются! — Качество еды отвратительное! — Но у охранников и начальников еда всегда самая свежая! — На положенный больничный нам попросту не дают уйти! — Нам не предоставляются отгулы, хотя мы пашем без выходных! И ещё много-много вещей, после которых волосы на затылке готовы встать дыбом. Отцу Чонгука и его коллегам замуровали все выходы к свету, к нормальной жизни, в которой нет места такому насилию над личностью. Посягнули на их естественные неотъемлемые права, закидали грязью. Это непростительно и аморально. Чонгуку нисколько не совестно. Лежачие тут и там груды людей вызывают лишь отвращение. За плохую плату должна быть плохая работа. Из-за скотского отношения к личности работать не стоит вообще. Разговоры, призывы и грамотное и ёмкое изложение всего того, что они из себя представляют и чего хотят очень важны. Народ — это движущая сила истории. Его только нужно расшевелить, подтолкнуть, а потом ты его не остановишь. Он снесёт всё на своём пути и выстроит заново. Им всем нужно разлепить глаза этим людям. Они не безнадёжны. — Пока сюда не подоспел Контроль, советуем вам бежать, — громко говорит Тэхён. — Но если вдруг у кого-то появилось желание помочь нам в нашем нелёгком деле, то милости просим пройти за нами. В километре от завода ждут несколько машин и автобус, которые доставят вас в наш лагерь. — Можем ли мы доверять вам? — раздаётся голос откуда-то слева. — Что нам нужно сделать ещё, чтобы завоевать ваше доверие? Истребить Контроль? Свергнуть президента и остальных? Не так быстро, — рассудительным тоном произносит Намджун. — Мы работаем над этим каждый день, тратя всё своё время на подготовку. Перемены уже на подходе. — Разве мы можем так просто уйти?! Они найдут нас и вернут обратно! — Так постарайтесь сделать так, чтобы вас не нашли. Люди начинают спрашивать о чём-то ещё, но Чонгук не слушает их. Вместо этого он расспрашивает отца просто обо всём, что приходит в его кружащуюся голову. О самочувствии, о ближайших планах, об отношениях с напарниками и напарницами. О себе вопросы мастерски игнорирует, временно откладывая эту тему в ящик. Не такой уж, правда, и дальний. Это момент абсолютной эйфории. Которая, правда, нарушается после крика о том, что Контроль приближается и нужно как можно быстрее уносить ноги. Давка, паника, страх, адреналин, спешка и путаница сводят Чонгука с ума, он матерится как чёртов сапожник, спотыкается, падает, помогает по возможности рабочим. В этой мешанине есть два человека, которых ну никак нельзя потерять. Это его отец. И Тэхён.

***

Убедившись, что Чон-старший в порядке и готов ко сну, Чонгук обещает ему поговорить обо всём позже и выходит из комнаты, сталкиваясь с Тэхёном, который прибирался в гостиной. — Я так устал, — говорит тот. — Аналогично, — кивает Чонгук, ощущая тяжесть в глазах. — Так вымотан, что не хочу возвращаться в дом, там сейчас по-любому никто не спит. — Аналогично. — Как насчёт каких-то других слов? — Не дерзи, — просит его юноша. — На самом деле, и я не хочу. Они ведь до утра трепаться обо всём будут. — Что делать будем? Хороший вопрос. — Есть у меня один вариант. Не знаю, согласишься ли ты. Тэхён ожидает ответа. — В лесу есть один дом, мы там ещё не были, а я был. Не спрашивай, когда и как. Он в минутах двадцати от опушки, грязноватый, конечно, но зато в полной изоляции. Кровати есть, диван есть. Так что… мы можем там переночевать? Ровно в этот момент Чонгук хвалит свою память, надеясь, что Тэхён одобрит это предложение. Он должен, потому что ситуация обязывает. В их домах (да и ближайших к ним тоже) сейчас действительно шумно, все остальные забиты битком, а в этом больше негде спать, разве что на давно немытом полу. Не соваться в пустующие ветхие жилища себе же дороже, так что… — Веди меня, я за. (Аллилуйя). — Давай только захватим что-нибудь из еды, иначе помрём с голоду. …И после около двух километров пути, отбивания от комаров и мошкары, короткой передышки, уделённой на любование ночным небом, непосредственной демонстрации жилища Тэхёну, четырёх кружек чая на двоих и съеденного невкусного печенья, они почему-то спать не идут. Хотят, но не идут. Пока не время. Оно для того, чтобы кое-что обсудить. — Когда мама умерла, — сдавленно произносит Чонгук, совершенно не замечая того, что в его руке оказывается рука Тэхёна. — Всё, что я чувствовал — это холод. Словно с её смертью исчезло всё тепло в мире. Потом они забрали у меня отца, и я почувствовал похожее. Конечно, он возвращался изредка домой, мы болтали, но этого было мало, понимаешь? Я был в том возрасте, когда большинству людей становится плевать на родителей, они молятся на независимость, готовы ради неё на всё, строят свою жизнь, избегают семью, проводят чёткую грань, — ему выдержки не хватает, боже. — А мне нужен был мой папа. Моя мама. Хоть кто-нибудь… Хоть какая-нибудь доля поддержки. Потом, чуть позже, в моей жизни появился Джин, а затем и все вы. Я стал чувствовать, что тепло возвращается. Теперь внутри меня нет никакого холода. Глаза Чонгука постепенно становятся влажными. Боль — это его агрегатное состояние, привычное до банальности. — Когда я читал оставленную тобой записку, — говорит Тэхён. Их руки всё ещё вместе. — Ну, в больнице. Я чувствовал то же самое. Словно в моей груди вспыхнул огонь. Нет, плакать нельзя. Это уже медленное, но верное превращение в плаксу какую-то. — Я не помню оттуда ни единого слова, но это не важно, потому что важен сам факт. Всё тобою написанное там было…таким, я не знаю, оно меня потрясло, я это точно помню. Чонгук очень смутно помнит то, что написал сам, будто бы та бумажка с почеркушками не его рук дело. Там было что-то про бумеранг судьбы и, что очевидно, пожелания здоровья. Чистосердечно. И чёртов бумеранг ведь сработал, а Чонгук приложил к нему руку, убив Юнхёна, который мог убить Тэхёна. Осознание этого ошарашивает. — Что я бы делал без тебя? — спрашивает Тэ. Чонгук переживает внутреннюю катастрофу. Ломаным голосом вопрошает: — А я? Что ему за жизнь без Тэхёна? Без ребят? Без их совместных приёмов пищи, подколов, переживаний, великих планов, полуночных разговоров, взаимопомощи? Его дни были типичными, напичканными типичной типичностью. Чон Чонгук. Безработный, наёбывающий Контроль, считающий, что вот-вот что-то да изменится, что перемены на пороге и через секунду-другую постучатся в дверь. Он метал дротики и редко когда попадал в «яблочко». Думал, что максимум, где ему придётся стрелять из реального оружия — это в своих мутных снах. Ждал отца и мысленно проклинал власть, жестоких бригадиров и всех остальных. Много о чём думал, но ничего не предпринимал. Но теперь… Всё стало лучше. Не идеально, но лучше, легче. Юнги был прав. Он мог умереть сегодня, но вместо этого Чонгук здесь. Со своим другом, со своим человеком. Эмоций слишком много. Слова отказываются складываться даже в подобие предложений, а тело дрожит. То ли от низкой температуры воздуха (в доме прохладно), то ли от этого чувственного излишка. Нужно выплеснуть всё из себя срочно. Велик риск разорваться и стать кровавой лужей. Или пылью. Пылью — страшней. Срочно! Невидимые нити, связывающие их, превращаются в стальные канаты. И сталь эта нагревается, несмотря на мурашки, покрывающие тело. Тэхён резко отправляется проверять что-то на кухне, а Чонгук встаёт со стула так, что тот чуть ли не падает, и идёт следом, не мешкая ни секунды. Останавливается и смотрит в спину. Ждёт, когда человек, без которого он абсолютно-блять-никуда-отныне-не-денется, повернётся. И он, конечно, поворачивается. Тела оказываются друг к другу ещё ближе. Поцелуй не один, их много, и между ними паузы настолько коротки, что не хватает времени вдохнуть О2. Голова Тэхёна упирается в кухонный шкафчик, иногда бьётся о него же. Волосы на затылке Чонгука превращаются в хаос, вместе с ними и душа. Он пропускает ту часть, когда оказывается в лежачем положении на кровати ближайшей комнаты и оказывается вовлечённым в ту, в которой его футболка улетает куда-то в сторону. Вот это поворот. Вот это да. «Не сегодня, да?». Сегодня. И потребность в сне, о котором так мечталось, куда-то девается. Ну её. Ну её нахер. Хочется сетовать на кровать, которая оказалась довольно пыльной, на выцветшее постельное бельё и тот важный факт, что они одни посреди леса. Какое-то детское опасение, неизвестно откуда взявшееся. С другой стороны, обрывать всё это на данном этапе кажется глупой затеей. Ладно, пусть так. Возможность, за которую нужно хвататься всеми руками и ногами. Но в данный момент Тэхён хватает Чонгука. Где только можно и нельзя. Волнительно до кома, вставшего поперёк горла. Предвкушающе до безумия. Экстаз от движения прохладных рук, легонько проводящих по животу, например. Или горячее дыхание около уха. Не обжигающее, терпимое, вынуждающее таять или замертво лежать. Божественные ощущения, а вместе с ними подоспевшая боль. Моментами неприятно, непривычно и раздражающе, на то это и новое, ранее Чонгуку неведомое. Хочется отпрянуть, оттолкнуть Тэхёна, но делать подобное нельзя, потому что такие вещи нормальны. Терпи, кайфуй, терпи, стони, проклинай и благодари. Такова жизнь. Иногда она ебёт тебя совсем не в фигуральном смысле. Тэхён входит в него осторожно, явно боясь навредить. Всё происходящее наполняется хрупкостью и вместе с тем какой-то животной страстью, жадностью, которая копилась долго, явно не один день и не неделю; наполняется хриплыми вздохами, попытками вдохнуть воздуха, нелепыми движениями, осторожными и не очень, пальцами, изучающими горячее тело, получившими доступ к новым местам. Осторожность вкупе с рваностью, спешкой, порывистостью, познанием, естественностью. Тишина, сменяемая громкостью. Безмолвие между ними редко когда длится долго. Слова, словно сошедшие со страниц Шекспира, и зашкварный мат, за которым они никогда не лезли в карман. Обещания, которые, возможно, уже завтра будут забыты, но сейчас имеющие особую ценность. Нужно жить моментом, не так ли? Тэхён всегда был притягательным до дури, и Чонгук наконец угодил в его сети. Попался. Вылезать и выпутываться не хочется. За пределами сетей нет никакой свободы. Тэхён — это и есть свобода, самое яркое и явное её воплощение. Он дарует Чонгуку всего себя, Чонгук старается наслаждаться полученным и делает то же самое в ответ. Они оба не подарки, а, скорее, потрёпанные мешки, наполненные страданиями. А всё это — обмен. Обмен накопившимися чувствами, эмоциями и ощущениями. Они пытаются подлатать раны друг друга, оказать максимальную помощь, отдаться без остатка, сделать этот момент приятным, чарующим, счастливым. Чонгук хочет помнить его вечно. Он не знает, что творит, позволяя течению себя унести. И вместе с тем благодарит жизнь за этот предоставленный шанс, за все случившиеся обстоятельства. Немного предыстории, которая должна кое-что прояснить. На самом деле, то, что происходит, имеет практически колоссальное значение, потому что… Ох. Чонгук не так воспитан, чтобы приставать к девушкам и парням с этим вопросом. Ни один человек не симпатизировал ему ни в романтическом, ни в сексуальном плане, все их отношения строились исключительно на тёплой дружбе. У него тупо не было желания залезть к ним в трусы и даже просто поцеловать в щёку. Просто какие-то вещи априори идут мимо людей. Никакой заинтересованности, даже намёка на неё. Конечно, в их группе были те, кто руководствовался установкой «секс дружбе не помеха» и пытался это скрыть, но Чонгук точно не был тем, кто разделял эти взгляды. Он мальчик, которому подавай чувства. Секс с чувствами. Эмоциональная составляющая — это важно, это костяк. Мало одних механических засовываний одной части тела в другую без романтического влечения. Должно быть что-то, что может взбудораживать сознание до такой степени, что ты забудешь собственное имя. Затрахать до звёзд в глазах можно любого, даже незнакомца, парня-на-одну-ночь, он не спорит. Но достичь рождения собственной необъятной Вселенной в голове можно только при наличии чего-то большего, нежели простой сексуальной жажды. И Тэхён — это то, что нужно. Тот, кто нужен. Чонгук бы не хотел видеть кого-то другого на его месте. Раньше, может быть, и хотел. Но не теперь. Его лоб елозит по подушке, по лицу и шее струится пот, — он чувствует это — пальцы немеют, член ноет, голова взрывается, отбивная в голове танцует одновременно сальсу и канкан, взорвавшееся внутри сердце почти пробило грудину и вот-вот забрызгает всё вокруг. Нависший над ним Тэхён старается, порой теряя голову напрочь. Всё слишком быстро, стремительно, Чонгук чувствует воскрешение и смерть, всё происходящее сказка, а он по определению не может быть её героем, это сон, а может, всё-таки реальность, оглушающая, ослепляющая, разрывающая и заставляющая его плакать. Он не понимает, плачет ли он на самом деле, но даже если и так, то ему всё равно и уж точно не стыдно. Слёзы — это нормальная реакция на прекрасное. Тэхён прекрасен, безобразно прекрасен, а любое его движение, будь то мокрый поцелуй или касание лопаток, заставляет Чонгука трепетать. Он как порхающая бабочка, ага. Хочется надеяться, что хотя бы не однодневка. Что это не уйдёт из его памяти. Или, возможно, повторится вновь?.. (Боже, он такой дурак. Как же хорошо, что Тэхён не слышит все эти его кучные ебанутые мысли). С другой стороны, из Чонгука вырываются только сладкие стоны и ничего членораздельного, а в этих мыслях заключается всё то, что он действительно чувствует. В них вся правда, вся полнота. Он обещает, что часть этого сойдёт с его языка. Ему так много нужно сказать… Завалить Тэхёна признаниями. Но не сахарными, состоящими из всякой романтичной херни. Он хочет ему открыться вообще во всём, вспомнив все капканы, из которых Тэхён его вытащил. Чередовать обычные комплименты с чем-то действительно значащим. Рассказывать ему то, о чём никто не знает. Вынимать на поверхность все свои страшные тайны и волнующие вещи и показывать их ему. На самом деле, никаких слов не хватит. Их никогда не хватает. Волосы липнут ко лбу, изо рта вырывается сплошное хныканье, руки комкают серую простынь. Толчок, второй, ещё несколько… Неподдельное обожание. Сумасшествие, не иначе. Доходит до того, что Чонгук чуть не падает с кровати. Нравится. Чонгуку это нравится. Романтики ровно ноль: ни горящих свечей на фоне, ни уютной чистой постели, ни даже подручных средств. Ему хватает храбрости смотреть в глаза Тэхёну, окончательно себя добивая. Он такой невообразимый. А Чонгук такой… не верящий, что имеет со всем этим дело. Чувство вины, что преследовало его до этого приличное количество времени, оказывается перевешанным. Побеждает не оно, а что-то иное, в основе которого лежит лёгкая истома и глубочайшее упоение. В процессе Чонгук случайно задевает затылком его плечо. Перевернувшись на спину, цепляется за него рукой, большим пальцем касаясь ключицы. Хочется провести по ней языком, может, даже слегка надавить, но в данный момент это не самое удобное и необходимое. Не приоритет, так сказать. Иногда он не знает, куда смотреть. То ли на оконное стекло, грязное донельзя (Мистер-Пропер Джин здесь бы оторвался по полной), но зато пропускающее бледный лунный свет в комнату, который даже делает её симпатичной. То ли на Тэхёна, который словно усеян звёздами, которые они разглядывали минут сорок назад. Захлебнуться можно. Похоже на трип, словленный от галлюциногенных грибов, один из которых Чонгук попробовал лет в четырнадцать. Это была ошибка, потому что ему скорее не понравилось, чем понравилось. Мир тогда стал чуть ярче и веселей, а некоторые предметы вроде пенала стали плыть, но спустя час всё вернулось на круги своя. Но то, что происходит сейчас, никакая не ошибка. Тэхён — его личное ЛСД. Изнеможение. Бёдра, которые дёргаются. Помутнённый рассудок. Раскрепощение. Слияние. Горло сухое, тело — наоборот. Чонгук не соображает, изнывает от жажды, просит большего, хотя давно получил уже всё, что можно, из-за чёртового постельного белья борется с желанием расчесать собственную спину и ноги до крови, кашляет, почти кричит что-то об обожании, рассыпается, помогая себе рукой. Так к нему приходит оргазм. Не первый в жизни, но первый с другим человеком. С таким особенным человеком. — Ты и я, — на выдохе произносит Тэхён после того, как кончает. Он откидывается на ту же жёлтого цвета подушку, что и Чонгук. Треплет его по щеке. — Мы такое нечто. Нечто. Вместе они нечто. Да, это слово кажется точным. Нечто необъяснимое, несущееся куда-то стремительно быстро, безбашенное. Антиобразцы и дураки. Парень с глюками нашёл парня, у которого тоже не лады с головой. Может, так оно и надо. Дефекты психики сближают. Но самое главное, что Чонгуку до ужаса нравится простое местоимение. «Мы».

***

Чонгук думал, что стал смелым, когда впервые взял в свои руки баллончик с краской или пистолет. На самом деле смелость появилась в нём тогда, когда он переступил порог больницы. Понятия не имевший, что его ждёт, с кучей вопросов в голове, стеснительный, но храбрый. Будь Фениксом, восставшим из пепла. Будь драконом, способным превратить всё вокруг в пепел. Будь молнией, готовой бить в одно и то же место дважды, трижды, да хоть сотни раз, оставляя после себя пожары. Будь. Они действуют согласно общепринятым правилам, Контроль действует согласно приказам. В этом, вероятно, и состоит главное различие. В их случае каждый имел право голоса, а среднестатистический сотрудник Контроля не мог даже разинуть рта. Свобода начинается с малого. Это массовая ловля. Охота. Расправа. Гонка. Бойня. Война?.. Их силы грамотно разделены. Работа довольно оперативна: одна группа орудует в городе, грабя аптеки и раздавая лекарства за бесплатно, другая занимается организацией саботажа, третья — разведкой, остальные пропагандой. В случае чего один человек всегда может заменить другого. Есть возможности для совершенствования своей физической формы. Теперь деревня не единственное место их пребывания. Они везде. Противник должен быть атакован лишь тогда, когда успех боя обеспечен. Нет смысла хвататься за оружие и выходить в город будучи неуверенным в себе. Взрасти в себе отвагу и твёрдость. С такими качествами ты точно не пропадёшь. Не нужно изображать из себя опасность. Нужно быть опасностью. Старик Хайзенберг из популярного раньше сериала был чертовски прав. В глазах Контроля они, возможно, сопляки, которые далеко зашли. Ну так и нужно рушить этот стереотип, верно? Разрывать их ёбаные шаблоны. Запугивать. Стучаться в их двери и разбираться. Стучаться в двери простых людей и предлагать свою помощь. Быть угрозой для одних и спасением для других. Герой не равно хороший. Герой равно рискующий и борющийся до конца. Геройство — это девиантность. Девиантность — это уклонение от общепринятого, а общепринятое не всегда правильно. Устрой подрыв устоев. Seek and Destroy и всё такое. За три дня до Миссии юноша натыкается на шумную перепалку Юнги и Минсока в гостиной. Хватает пары фраз, чтобы понять, в чём кроется причина спора. Второй обвиняет первого в воровстве (даже не заимствовании!) своей футболки. — …Мне что, делать нечего, как твои шмотки таскать? Совсем ёбу дал? — Ты был в ней позавчера! — Так она не твоя, а моя. Или ты запатентовал все чёрные футболки? — Просто верни её. — Ты глухой, что ли? Слышишь, о чём я тебе тут говорю? Я не брал твою сраную футболку! — ВЕРНИ. МНЕ. МОЮ. ВЕЩЬ! — Я в последний раз повторяю… — Наебать меня решил, а, Юнги? Думал, я не замечу всего этого? Начал с футболки, а закончишь чем? Чем? У тебя же на лице написано, что ты способен на всякое такое… Руки-тело-стена. Долей секундой позже — руки-шея. Прижатый Минсок не выдерживает такого внезапного напора, а Юнги готов сделать его ещё сильнее. Прежде, чем Чонгук бросается к ним обоим, он замечает её. Чистую, ничем не разбавленную ярость. Его друг состоит из неё и сияет ей же. — Остановись! — кричит Чонгук, оказываясь рядом с ним. — Остановись, ну! Не срабатывает. Молочная кожа Минсока начинает багроветь, а на бледных руках Юнги вздуваются синеватые вены. Одна его ладонь перевязана. — Отпусти его! Это кончилось бы чем-нибудь плохим, не окажись в гостиной так кстати и почти одновременно Намджун, Хосок, Джин и Тэхён. Они бросаются к Юнги и также пытаются его оттащить. В конце концов, им это удаётся. Минсок скрывается из зоны видимости, а Юнги злобно смотрит ему вслед. Чистейшая ярость. Такая являет себя миру редко. — Ты как? — тихо спрашивает его Джин, тряся за плечо. — В порядке. — Что за импульсивные поступки, Юнги? — и это, конечно, произносит Намджун. — Чем ты только думал? Поддаёшься на его провокации, словно вчера родился… — Я в порядке! — огрызается Юнги, усаживаясь на диван. — Это ведь ты разбил вчера зеркало в ванной, бро? — спрашивает Хосок. — Ты ведь? Ты. Ты не в порядке. Никто из нас не в порядке. Так вот оно что. Глаза Чонгука быстро опускаются на руки парня и вновь отмечают раненую ладонь. Собственная кожа покрывается мелкими мурашками. Ему тревожно за этих парней. Бесспорно, Намджун здесь отличается самой сильной выдержкой, но если бы Чонгук составлял рейтинг самых стрессоустойчивых, Юнги был бы наравне с Хосоком, на втором месте. Но жизни поебать на эти рейтинги. Мы думаем, что знаем своих близких, но на самом деле обладаем лишь половиной знаний о них, если не меньше. Разбитое зеркало — вершина айсберга, а в душе у Юнги может твориться неописуемый ужас, и трещины там куда крупнее. Человек говорит тебе, мол, крепись, не грусти и пытайся жить. А потом случается так, что ему нужно сказать то же самое, и не один раз. Никто не застрахован от боли. Никто. — Не терплю клевету и вам не советую, — уже более спокойно отвечает Юнги. — Но не таким же путём, — продолжает причитать Намджун. — Я после потолкую с этим придурком. Его поведение уже ни в какие ворота. — О да, будь добр, потому что я уже не справляюсь. После этого инцидента ни один из них не расходится по своим делам. Напротив, они устраиваются поудобнее в мебели, заваривают чай и говорят, говорят, говорят. Тема их обсуждения — то, что беспокоит. — …Когда я говорю кому-то о своей болезни, люди не воспринимают это всерьёз, — рассказывает Джин. — Они считают забавным, что ты трясёшься над каждой пылинкой. Но ОКР — это не только пыль! Это беспричинная тревога, истерики, это таблетки, горы таблеток, на которые я не мог смотреть очень и очень долго, но к которым вынужден был вернуться… — Джин, всё в порядке, — утешает его Намджун. — Всё хорошо. — Мы достанем тебе ещё лекарств, как только у нас появится такая возможность, — добавляет Чонгук. — И глазом моргнуть не успеешь, как тебе станет лучше. Всё это больше смахивает на групповую психотерапию. И прелесть её в том, что они в кои-то веки делятся чем-то, что засело глубоко под кожей, буквально распахивая себя наизнанку. — Как вы знаете… Моя мама, да. Моя мама ушла в самый неподходящий момент моей жизни, оставив меня одного в четырёх стенах, несовершеннолетнего, напуганного и раздавленного смертью отца. Возможно, в своём уходе она видела спасение или выход, возможно, ей действительно стало легче от этого поступка, но… просто… как же я? Чёрт, как же я? Я люблю её и очень хочу, чтобы она была жива, однако есть вещи, которые не прощают, и эта одна из них. Тэхён не простил намеренного молчаливого ухода человека из своей жизни. Чонгук не знает, каково это, потому что он имел дело только со смертями. Что из этого страшнее? — Во время захвата больницы у меня была мысль сдаться, — качает головой Хосок. — Бросить пистолеты, бросить всех вас и… сдаться. Расколоться, выложить Контролю всё, дабы спастись. Я не сделал этого, хотя хотел. Ставил под сомнение каждое своё действие, взвешивал плюсы и минусы, полагая, что пора завязывать. Внутри я понимал, что боремся мы только за лучшее, но цена у всего этого слишком огромная. Под угрозой не только я, мне плевать на себя. Под угрозой люди, которых мы любим. Я не мог связаться с сестрой несколько месяцев. Клянусь, это было для меня настоящим испытанием. Помните, как мы шли через какой-то мост, ещё до прихода сюда? Я шёл самым последним и пытался прикинуть, какая у него высота. Это было минутное помешательство. Ни до, ни после я больше не думал о самоубийстве, но в тот момент, только в тот момент это казалось самым разумным и правильным. Ну и дела. Какой-либо мат здесь бессилен. Оптимистичный настрой Хосока — это его данность, которая тоже может порой исчезнуть. — То, что произошло за весь этот год, изменило меня кардинально, — произносит сам Чонгук. — Перед вами сидит человек, который не знал, что ему вообще нужно делать. Я шлялся без дела и думал, что нихуя в этой жизни не стою. Проёбывался как не знаю кто. И моё полное безучастие в жизни лагеря тогда, после нападения на больницу… Простите. Простите меня. — Ты не должен просить прощения за такие вещи. Этот период был ужасным для всех. Что правда, то правда. И если рассматривать жизнь как дорогу, то эти ребята его попутчики. Самые лучшие. Чонгук доверяет им и готов биться с ними бок о бок с общим ненавистным. Боль этих людей как пять спиц, вонзённых в сердце, во все эти предсердия и желудочки. И только одна из спиц проходит орган насквозь. Она навсегда в нём и останется. Сложно, но Чонгук справится. — Всё у нас будет хорошо, — подытоживает Намджун. — Но придётся как следует постараться. С этим соглашаются все до единого.

***

А у них с Тэхёном всё в порядке. И под «порядком» понимается спокойствие, которое только может быть возможно у людей вроде них. В том доме, расположившемся в лесу, они проводят немалое количество времени. Дело не в стремлении уединиться в том самом смысле (ладно, это уже лукавство), а именно в возможности расслабиться. Ещё ни с кем Чонгук не был настолько близок. Доверие к Тэхёну было больше, чем к самому себе. И нет, это не значило, что он слепо делал всё, что тот попросит. Не значило, что его собственная личность стиралась под гнетом Тэхёна. Никакого гнета не было и в помине. Его личность восстанавливалась, а психическая анестезия медленно отступала. Если по-простому: они начали встречаться, наплевав на все эти конфетно-букетные периоды, свидания, смущения. Все в их лагере ведут себя понимающе, нейтрально, словно это что-то обычное, а не из ряда вон. Поражает своим заявлением лишь один-единственный человек. Его имя — Эрни. Эрни, который подходит к Чонгуку во время чтения. (« — Вы встречаетесь. — Правда, что ли? — Ага. — И как ты это понял? — Ты похож на верблюда во время брачного периода, Чонгук. Выделяешь слишком много слюны, держи вот, вытрись. — Так, иди-ка нахуй»). Конечно, юноша послал его в шутку, а после получил уже более адекватные слова в свой адрес. Эрни сказал, что Чонгук стал выглядеть заметно лучше и здоровее, и упомянул Тэхёна, назвав его «воскресителем душ». Воскреситель душ, окей. Бывший зоолог тоже увлекается Шекспиром? Похоже на то. Как бы оно ни было, именно с этим воскресителем душ Чонгук решает отправиться домой за пару дней до Миссии. Не в городскую квартиру (там делать теперь точно нечего, разве что отцовские вещи забрать), а в больницу. Помучить себя, но хотя бы посмотреть на то, что от неё осталось. Пройтись по останкам, слушая тишину. Много-много километров позади, и вот они на месте, где кругом сгоревшая мебель, выжженные полы и прочие поверхности и сплошная, распластавшаяся пустота. Атмосфера оставленности. Не то чтобы жутко — скорее, грустно. Склад с оружием пуст, вся документация, фотографии, карты, какие-либо данные, зафиксированные в письменном виде, подчистую изъяты. Металлический столик в медпункте, в который они заглянули всего на секунду и тут же вышли, покрыт бурыми пятнами крови. На полу коридора лежат едва заметные глазу осколки от М-67. Тэхён идёт куда-то в своём направлении, а подавленный Чонгук на пятый этаж. Останавливается возле двадцать четвёртой палаты. Здесь он впервые встретил Чимина. Здесь зависал время от времени, сидя на подоконнике, играя в йо-йо или сближаясь с упомянутым. Но теперь нет ни подоконника (ну, нормального), ни йо-йо, ни хозяина комнаты. Большая тёрка проходится по сердцу. Брызгает так, что пиздец, больно. Воспоминания окутывают, набрасываются, и нет никаких сил сопротивляться. Первое, что приходит на ум: «Как насчёт игры „Женись, Поцелуй, Убей“?». «Что это такое вообще?». «Три человека и три действия. Что бы из этого ты сделал с Хосоком, например?». «Муть какая-то». «И всё же, Чонгук-и?». «Точно бы не убил». «То есть что-то из двух других вариантов? Я расстроен, я чертовски расстроен». «Это какая-то проверка или что?». «И ты её не прошёл». А следом ещё одно: «Ради своей семьи я готов на всё, что угодно. И ты тоже, Чонгук, ты тоже. Нас объединяет то самое чувство, которое срывает абсолютно все тормоза, когда дело касается тех, кого мы любим. Я был лишним голодным ртом в худшие времена и потому не ел, дабы мои братья могли сделать это. Отдавал им всё, что только мог раздобыть. Физически я страдал, но страдал я во благо. Если счастлива моя семья, счастлив и я. Если счастлив ты, то тогда и я буду. И мы можем быть счастливы вместе, да. Можем же?». Общая глобальная цель связывала их с самого начала, делая чуть ли не родственными душами. Но иногда твои соулмейты умирают. И Тэхён… он не замена. Он что-то такое, что в тысячу раз больше самого понятия родственной души. А Чимина из могилы его не вытащишь. Всё. Это окончательное прощание. Последняя точка над последней i. Прощай. Он всегда будет примером неравнодушного (по отношению к тем, кто имел для него определённое значение уж точно) человека, и это не забудется. Надо стараться, чтобы не забылось, по крайней мере. Неважно, что, возможно, он в чём-то ошибался раньше. Все мы время от времени делаем что-то не так, но именно это делает нас людьми. Важно то, что он помогал Чонгуку и был рядом даже тогда, когда тот помощи не просил. Всё. Чонгук находит Тэхёна этажом выше, на бетонном балконе. Одно из уцелевших мест. — В прошлом году я стоял на этом самом месте и жаловался на тебя Намджуну, — делится Тэхён, качаясь туда-сюда, держась за ограду. — А теперь готов сделать наоборот? — изгибает бровь Чонгук, становясь рядом с ним. — Подловил, но нет. Ты меня раздражал. — Классно, здорово, круто. — Теперь, конечно, нет. На полном серьёзе считаю встречу с тобой одним из самых лучших событий в моей жизни. Блять. Почему люди о таком не предупреждают? К некоторым словам нужно готовиться заблаговременно. Чонгук даже не может вдохнуть. — Правда? Нет, всё-таки может. Ему приходится это сделать. — Правда. И это как глоток свежего воздуха после времени, проведённого в зловонности. Это как глоток кристально чистой воды после вечных скитаний по пустыне. Как глоток самого вкусного на планете вина, сделанного на самой лучшей винодельне. Можно бесконечно сравнивать с самым прекрасным, что есть в мире, но на самом деле это не стояло даже рядом. Чонгук счастлив или вроде того. Покрытый дрожью, с сердцем, которое бьётся не 60 и даже не 90 раз в минуту, а все сто пятьдесят, с комом в горле и волнением, пронизывающим всё его тело, но счастливый. Где-то восходит солнце, где-то оно исчезает за горизонтом. Мир движется, дети трудятся за корку хлеба, женщины мечтают о праве на аборт, больные о лекарствах, одни пытаются разблокировать свою кредитную карту, другие мечутся между Армани и Гуччи, в итоге покупая Шанель, а кто-то запивает горе дешёвой выпивкой. Мир движется, и он всё ещё полон множества проблем и бедствий. Но Чонгуку впервые всё равно, всё равно на этот мир, которому он нужен. Ладно, может, он и не всему миру нужен, но хотя бы своей стране и своему народу, своим согражданам. Но не сегодня. Не сейчас. Желание помогать и спасать вернётся непременно, но прямо в этот момент в Чонгуке его нет. Его мир прямо перед ним. Бывший заядлый курильщик, обладатель седых волос, сломанный и сам себя по кускам собравший, с многочисленными рубцами там и там. Самый неоднозначный человек в мире. Жизнь с ним по определению не может быть простой, но Чонгук чувствует, что готов к любого рода сложностям. Быть с Тэхёном — значит проверяться на прочность, бросать вызов самому себе. Тэхён — это увлекательная книга, а Чонгук дислексик, делающий небольшие успехи. Мелкие шажки по направлению к большой цели. О, это должно того стоить. — И если чувствам ходу не давать, они мельчают от переполненья. Опять, снова, в тридцатый, кажется, раз за всё время. — Тебе стоит предупреждать меня перед тем, как ты начнёшь вновь цитировать «Гамлета», — хмурит брови Чонгук, внутри себя трескаясь от эйфории. — Зачем? Мне нравится видеть твоё недоуменное лицо. — Я его прочёл, кстати. — Правда? — искренне удивляется Тэхён. — И как тебе? — Интересно, красиво и трагично. А ты напоминаешь мне Гамлета. Чонгук выстреливает этим заявлением, как пушка. К такому выводу нельзя было не придти — Тэхёна с принцем датским действительно кое-что связывает. — Чем же? — Вы оба познали человеческую жестокость, и в этом заключается всё ваше горе. — Все мы её познали, и ты в том числе. — До тебя мне далеко. Свои проблемы ни в коем случае нельзя обесценивать, но если мыслить объективно, то разница имеется. В шестнадцать лет от Тэхёна, терпящего избиения, отвернулся весь мир, его собственная мать с промытыми мозгами исчезла, а отец сообщил о своей приближающейся кончине по телефонной трубке. Тэ не выходил из дома месяцами, не общаясь вообще ни с кем. Чонгук отверженным не был. Его школьное окружение и приятели были адекватными, а любящая семья поддерживала во время пандемии. И ему всегда будет далеко до Тэхёна. Тот не идеален, но в определённых аспектах он для Чонгука является примером номер один. Чонгук был чахнущей, медленно умирающей ланью (или с кем себя ещё можно сравнивать? Лань — это первое, что пришло ему в голову. Осёл? Это даже более подходит), а Тэхён богом воскресающей и умирающей природы, вдохнувшим в него жизнь и вдохновение, давшим ему ориентир. Это высший талант — уметь направлять других людей, причём в правильную сторону. Быть компасом. Даже если вокруг лужи, а не океан. Компасом. — Искренне надеюсь на то, что меня хотя бы не убьют. Как всегда. Шутки, смехуёчки, разбавление атмосферы. Это тоже один из его талантов. — Иди сюда, — еле слышно просит его Чонгук, чувствуя острую потребность в тактильности. Обнимая, Чонгук получает тепло, которое будет его греть очень долгое время. Он буквально заряжается им. Тэхён — это не Солнце, это добрая сотня Солнц, которые могут прожечь насквозь, а могут и просто согреть, оставив тебя в живых, продлив тебе жизнь. Дыра в груди Чонгука почти заросла. Его исцеляют. — Хватит на сегодня ностальгии, как думаешь? — Да. Поехали обратно.

***

— Ты знаешь, что делаешь, Чонгук? Да. — Вы всё продумали? Да. — Ты в курсе, что Контроль может тебя задержать? В курсе, что оказавшись за решёткой за такое дело, ты можешь из-за неё никогда не выйти? Тебе не дадут даже государственного адвоката. Я не помогу тебе так же, как ты помог мне. Я попросту не смогу это сделать. Да. Да. Плевать. И жаль. — Это то, чего я действительно хочу, — говорит Чонгук. — Это рискованно и кажется бесполезным, согласен, но лучше так, чем терпеть и сидеть сложа руки. Мне всего двадцать, но я устал смотреть на всё происходящее. Такой вот он я. Я лучше сделаю и пожалею, чем не сделаю вообще. — Чонгук, чем бы всё это ни обернулось… Знай, что я тобой горжусь. И твоя мама бы гордилась тобой тоже. Всегда есть такие темы, которые заставляют замереть на месте. Мама. Мама, мама, мама. Пальцы дрожат. Лёгкие сдавливает. Её образ в голове слишком ярок. Чонгук не знает, понравилось ли ей то, чем он занимается. Наверное, нет. Такое вообще мало кому нравится. В графе «хобби» не укажешь. — Спасибо, пап, — благодарит он. — Это лучшие слова напутствия. И пусть это будет не последнее, что Чонгук услышит от члена своей семьи.

***

Фактор внезапности необычайно важен. Не предупреждай врага никогда — слишком много чести. Появись из ниоткуда, как ниндзя. Так они и поступают, в день Миссии начиная настоящую вакханалию в разных концах города и даже за его пределами — про сельских жителей с фермерским хозяйством забывать ну никак нельзя. Они окружают полицейские участки, здания министерств и правительства, оказываются даже в спальных районах. Кажется, что схвачено всё и быть им королями бала. У тех, кто будет идти по центральным улицам с призывами, есть возможность отправиться в обустроенный подпольной медпункт в случае угрозы здоровья. Зато остальные могут похвастаться наличием неплохих тачек и портативных маячков. …Взрывы, хлопки, беготня, потоки людей, сражавшихся и защищавшихся, движутся в хаотичном порядке. Чёткое разделение по внешнему виду отсутствует — чёрная волна теперь не одинока, а разбавлена новыми союзниками в чёрно-серой, и борется она против другой чёрно-серой. Чонгуку было интересно наблюдать за тем, как происходило это обособление — резко и внезапно. Ввиду этого иногда образуются путаницы и беспорядки. Всюду слышен мат, угрозы, непонятные обрывки фраз, клятвы и лозунги. Если люди смотрят трансляцию, то наверняка находятся в ужасе. Или, может, они заинтересованы и смотрят с замиранием сердца? В теории такое может быть возможным. Давно в их телевизорах не было чего-то подобного. Пришло время разбавить заказные передачи и бесконечный трёп о Сосредоточении и Отдаче. Они вернулись, ворвались, вторглись в надоевшую всем систему. За короткое время её не устранишь, но можно и нужно попытаться надломить. Мрачный, кровопролитный карнавал. Анархия против власти. Победа должна остаться за первым, они не согласны даже на ничью. Ничья — это невозможная утопия, потому что никто не договорится. Им же нужно разрушить антиутопию, которая слишком затянулась. Её хочется забыть, как кошмарный сон, но так делать не стоит. О ней нужно написать в книгах, чтобы потомки понимали, что с подобным мириться нельзя. Счёт времени давно потерян. Выроненные плакаты, взорванные коктейли Молотова, какие-то ошмётки, битое стекло и битые люди. Страшно. Детям лучше закрыть глазки, заткнуть уши руками или подушкой. Чонгуку тоже страшно, хоть он уже давно не ребёнок. В любую секунду его могут застрелить, сбить с ног, надавать по физиономии, превратить в большое багровое пятно или просто закинуть в автозак. В любую секунду его жизнь может либо знатно подпортиться, либо оборваться вовсе, он всерьёз висит на волоске, держась за него изо всех сил. Самое отвлекающее в такой ситуации — это волнение не только за собственную шкуру, а за остальных, за всех друзей, которые сражаются на этой улице вместе с ним. Кто-то бок о бок, кто-то в десятках метрах от него. Чтобы их увидеть, нужно прищуриться. В щиты Контроля летело всё. В основном, камни и мусор. Журналисты пытались подобрать место для своей съёмки и одновременно сберечь свои камеры. Люди, которые выглядывали в окна, слабо походили на живых. Зевак не было вовсе. А парней и девушек били полицейскими дубинками и ногами. Были замечены настоящие рукопашные бои и открытая стрельба. На это было невыносимо смотреть, это невыносимо было слышать, потому что внутренние органы готовы были съёжиться. Чонгук боялся впасть в ступор. Было бы очень некстати выпасть из этой реальности и зависнуть на одной точке даже на минут десять. Время не деньги. Время — жизнь. Не только твоя, но и чья-то ещё. Че Гевара говорил, что жизнь отдельного человека стоит в миллион раз больше, чем всё имущество самого богатого человека на земле. Чонгук согласен с этим, но жизнь людей, находившихся по ту сторону, он в расчёт не берёт. Свои важнее в разы. Люди привыкли думать, что семья — это только когда на бумажках, в свидетельствах, справках или заключениях медицинских экспертиз. Чонгук считает это брехнёй. Семейные связи могут установиться и в голове, без использования макулатуры. Они могут забраться в самую глубь души и остаться там на долгое-долгое время. Могут навсегда. Даже если жизнь раскидает их по Северу, Востоку, Западу и Югу, даже если кого-то она не пощадит прямо сегодня, даже если впереди будет много ссор и разногласий… Они семья. Семья, где есть место каждому и нет никаких уродов. Даже Минсоку хочется простить все его огрехи. Словно по щелчку необъятный существующий мир словно теряет актуальность, потому что Чонгук видит Джина, своего раненого друга, который еле двигает ногами. И осколок в его руке. Здоровенный такой осколок, вонзённый в ладонь. На это больно смотреть. Брр, брр, брр. Чонгук бежит к нему стремглав, не обращая внимания ни на что. Словить пулю именно сейчас как нехуй делать, но тормоза уже сорваны. Близкий человек в опасности? Пройди по минам, перелезь через колючие проволоки, испачкайся в грязи, заделайся мишенью сам, но сделай для его спасения хоть что-нибудь. — Как это случилось? Как? — Упал рукой прямо на битое стекло. У нас нет времени на разговоры… — Нет, нет, нет, ты не должен здесь оставаться, — бормочет Чонгук, хватая друга и моментально отводя его за угол, в место относительной безопасности. — Чонгук, не стоит, — просит Джин, убирая его руку со своей. — Я как-нибудь сам… О чём толкует этот парень с ОКР? — Ёбнулся? У тебя в руке стекло! Ты планируешь бегать с ним, пока всё это не начнёт гнить? Джин задумывается, и в итоге сдаётся: — Ладно, ты прав. От красной жидкости, которая даже не из собственного тела течёт, начинает кружиться голова. Может, это первый звоночек, и у Чонгука развивается гемофобия?* Кто знает. — Иди за мной, — велит он. Через несколько минут они оказываются в полуподвальном помещении одного из ближайших домов. Здесь всё как подобает: относительное хорошее освещение, нужное оснащение и двенадцать человек, оказывающих содействие. — Как снаружи? — спрашивают парней они, как только те входят в медпункт. — Терпимо. Пока, — отвечает Чонгук. — Подлатайте его, пожалуйста! Секунда, другая, и Джин уже сидит на кушетке, а его окружают три девушки, держащие в руках всё необходимое. Он морщится, когда ему пытаются вытащить осколки. А потом на его лице появляется… улыбка? — Ты чего улыбаешься? — Радуюсь тому, что стекло не оказалось в моей заднице, — отвечает Джин. — Вряд ли бы тогда эти прекрасные дамы стали оказывать мне помощь. — Не льсти нам, милый, — отзывается одна из девушек, занимающаяся обеззараживанием раны. — Мы бы в любом случае не оставили тебя умирать. — Просто мой лучший друг немного идиот, — говорит Чонгук, словно это всё объясняет. — А вот идиотизм мы не лечим, — произносит уже другая девушка. Юноша обращается к Джину: — Знаешь, что? Если дело выгорит, мы должны поехать куда-нибудь. С палатками, едой и спиннингом, только мы двое, больше никого. А ещё веселье, умиротворение, разговоры по душам, навёрстывание утраченного. Хороший такой набор. — Замётано, малой. Правда от жизни в деревне я немного устал и хочу разнообразия. Может, потом ещё куда заскочим? Позволим себе отель, хотя бы трёхзвёздочный? Чонгук улыбается так, что его вполне можно запихнуть в рекламу зубной пасты. Первая улыбка за всё это время. Если, конечно, чуть позже ему эти зубы не выбьют к хуям. Совсем не хочется ползать по земле и собирать их в ладошку. Ещё он скучает по прошлым временам. Кажется, что это было так давно… Конечно, он был немного (думает, что немного) заносчивым пиздюком, да и Джин иногда перебарщивал со своим беспокойством за него, но было много крутого. Одно их совместное пребывание в его баре чего только стоило! Они были нарушителями всего и сразу и, конечно, не королём и королевой преступного Готэм-сити, и их легко можно было обидеть, но они являлись чем-то похожим. Чонгук переживал личную драму, а Джин, глотающий таблетки день ото дня, помогал ему отвлечься. И теперь они здесь, с раздробленными нервными системами и различными видами ран. Обновлённые версии самих себя. Одному из них, правда, придётся вернуться обратно на улицы и постараться обойтись без ещё одних повреждений. — Там видно будет. Трёп трёпом, но вечно находиться здесь нельзя. Чонгук медленно идёт обратно к дверям с мыслью о том, что сделал всё правильно. — Чонгук, — просит его Джин. — Береги себя, я тебя прошу. — Будет сделано, босс, — заверяет парень, щёлкая пальцами. — Всё будет сделано в лучшем виде. Это одно из тех обещаний, которое следует держать. В лепёшку расшибаться, но держать. Нечего сотрясать воздух просто так. На улице кто-то впопыхах сообщает Чонгуку, что многие отравились слезоточивым газом и потому находятся в бессознательном состоянии. Они теряют друг друга. И в связи с этим цель дня Х закрепляется в голове юноши прочнее. Нужно достичь вражеского коллапса и избежать своего собственного падения. Не потеряться в этом бесконечном дыме пиротехнических шашек. Не потеряться. Воздух кажется железным на вкус из-за крови. Крови, вытекающей из всех этих перебитых тел. Так и не поймёшь, кто именно перед ним — убитые или просто пребывающие в обморочном состоянии. С каждым ушедшим человеком непременно уходит что-то из тебя самого. Улетучивается, ускользает. Если сравнить свою душу с каким-нибудь цветком, у которого есть лепестки, то каждая потеря приравнивается к этому самому оторванному лепестку. Ты всё ещё остаёшься растением (человеком), но в тебе уже нет твоей важной части (лепестка). Чонгуку не просто жаль, ему жаль почти невыносимо. Одиночная слеза катится по его щеке, но след от неё быстро высыхает. Под шум он оттаскивает в сторонку трупы (перед этим щупая пульс и не ощущая под своими пальцами ничего), потому что неправильно оставлять их просто так. Почти кощунство. Какой-то мудак нападает на него сзади. А потом ещё один. Когда они уже поймут, что это бесчестно? Хотя они и есть бесчестье. Люди вне морали. Какое бы плохое слово ни пришло на ум — это всё про Контроль. Чистильщики, нарушители личного пространства, угнетатели, наживающиеся на рабском труде, убийцы, преследователи. У кого-то руки чисты, а у кого-то они по локоть в крови. Кто-то просто сидел и никого не трогал, тихо-мирно перебирая бумаги в архивах, пока другие допрашивали подозреваемых. Наказаны будут те, кто наказание заслужил. Не все подряд уж точно. Джин всегда говорил, что многие сотрудники Контроля просто не знают, что творят, а Чонгук видел в его словах разумное зерно. Так они и поступят. Потом. Почти сразу после того, как он вспоминает о Тэхёне, тот появляется на горизонте. Чонгук узнает его по глазам, потому что они единственное, что не скрывает маска. — Эй! Через секунд пять они оказываются за чёрной машиной. — Как ты? Откуда ссадина? — обеспокоенно спрашивает Чонгук, легонько дотрагиваясь до щеки Тэхёна, как только он опускает ткань. — Небольшая склока, — отвечает тот, пытаясь отдышаться. — Порядок. — Я выпал из жизни на полчаса. Джин ранен, мне пришлось отвести его к нашим.  — Насколько всё плохо? — Жить будет. Убью его, если не будет. Забавная шутейка, но Тэхён даже не улыбается. Кажется, что мыслями он здесь и одновременно где-то далеко. — Я поеду освобождать людей, Чонгук. И ты понимаешь, о чём я, — решительно говорит он. — Да, сначала я не хотел отправляться туда, но теперь… Это мой долг, в какой-то степени личный. Предназначение. Те, кто убил старика в туннеле… Я выйду на них. Рано ли, поздно ли. Не помню, как они выглядят, но на всю жизнь запомнил их голоса. Клянусь, я сделаю так, что они будут умолять меня о пощаде. Чонгук вздрагивает. — Будут, Тэхён. Будут. Они смотрят друг на друга какое-то время, словно сканируя. Чонгук не желает удачи, не пытается отговорить, а просит лишь об одном: — Пообещай мне, что выживешь. — Пообещай мне то же самое. И да, после этого они целуются. Всё делают не вовремя. Они даже родились не в своё время, не вписавшись в заданный иерархический формат. Контркультурность заложена у них в ДНК, вбита в подкорку. Всё наперекосяк и назло. Любое действие — плевок в сторону привычного, приевшегося. Так выглядит… нет, не прощание. Хочется думать, что не оно. Скорее, это их «до встречи». Напутствие, которое не хочется прерывать. Похоже на мечту какой-нибудь школьницы. Целоваться за автомобилем, на дверцах и окнах которого виднеются следы от пуль, на фоне горящих зданий, под звуки трескучего огня. Где-то неподалёку и вовсе лежат тела без сознания. Прекрасному суждено соседствовать с безобразием. И они — прекрасны. В любом доме, в любой чёртовой точке может сидеть снайпер и нацеливаться на них в эту самую секунду. Кто угодно может решить осмотреть машину со всех сторон и наткнуться на них. Это мгновение может стать конечным. Но даже при таком раскладе оно не перестаёт быть прекрасным. Сейчас они единое целое, сплошное чёрное пятно посреди грязно-жёлто-серых оттенков. Несколько часов этого дня порознь, но зато сейчас — вместе. Неописуемая поддержка, самая лучшая поддержка. Тэхён заставляет его на секунду забыть обо всём, а в следующую напоминает, что за это всё надо бороться дальше. Чонгук, может, и хотел бы сидеть так вечно, прижавшись к нему, слушая биение его сердца, пальцами впиваясь в спину, разделяя с ним время, которого ничтожно мало. Он, может, и хотел бы, но нельзя. Запрещено, исключено. Ситуация обязывает его отодвинуться от Тэ на полметра в сторону. — У тебя рот солёный, — жалуется Тэхён. Ну да. А разве можно сказать что-то иное в такой обстановке? — Прокусил щеку на нервах, — хмыкает Чонгук, содрогаясь. — А теперь иди, и я пойду. Нам нельзя терять ни минуты. Ни минуты, ни друг друга. Терять вообще нельзя, хватит. Забыть об этом слове. Оно плохое и печальное. Горькое. Городские улицы как поле боя, Контроль как не сдающийся враг. Такая вот она, реальность. Чонгук устал и хочет пить, а ещё больше хочет оказаться на другом куске Земли, более безопасном. Где-нибудь на Мальдивах, м? Не факт, что и там сейчас всё в порядке, но наверняка лучше, чем в их государстве. Мечты-мечты, иногда они не сбываются.

***

— Брат, да очнись же ты… Что это? — Чонгук!.. Голос? — ДА ПРИДИ ТЫ В СЕБЯ! На этом чернота сменяется светом. Головокружение и тиканье. Тик-так. Вокруг много ног. Они просто всюду. И Чонгук на земле. В каком-то странном положении, которое нельзя назвать полностью лежачим. Связано это с отсутствием свободного места. — Что со мной… — Тебя ебанули дубиной по голове. Полчаса отключки, спасибо, что живой. Замечательно. Лучшая весточка. — А теперь, пожалуйста, посмотри, в какую жопу мы только что угодили. Я тебя даже приподниму для этого. Сказано-сделано. Чонгуку, которого мутит, помогают подняться с асфальта и демонстрируют то, что он пропустил из-за удара. Они окружены. В прямом смысле. Контроль сзади, сбоку и впереди. С направленным на толпу оружием, от которого кровь стынет в жилах, настолько оно кажется мощным. Количество автозаков на заднем плане как будто увеличилось до доброй сотни. Ни протолкнуться, ни даже пошевелиться. Сам Чон стоит немногим дальше центра. — Нужна подмога! — шипит он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пусть кто-нибудь свяжется с другими группами по рации! — У нас тут только две рации, — тихо отвечают ему. — Одна не работает, а другая у кого-то из тех, кто стоит в самом начале. Если он её начнёт доставать, то по нему тут же откроют огонь. — Почему не работает?! — Китайское фуфло. — А мобильные? У кого-то же должны быть мобильные? — не сдаётся Чонгук. Он уже готов впасть в истерию. — Мобильные, может, и есть, но в ближайших рядах их ни у кого не нашлось. Будь спокойнее. — Спокойнее? СПОКОЙНЕЕ? На нас со всех сторон наведены пушки, а я должен быть спокоен? Вы в здравом уме? — Просто заткнись и жди, Чонгук. У нас был план B, и мы его похерили, но есть ещё план С. — План С? Да о чём вы? Почему я не знаю о нём? — Потому что появился он совсем недавно. Чонгук собирается таки докопаться до правды, но ему мешает выстрел. Отчётливый выстрел, расшибший воздух. И не только. Человека тоже. Кровь из него брызжет, как газировка, и растекается ручьём. Тихий гул проносится по их легиону. С молниеносной скоростью в Чонгуке меняется всё. Его оглушает, кружит, воротит, трясёт. «Лишь бы не кто-то из них», проскакивает мысль. Двое его любимых людей не здесь, но успокоения от этого не появляется никакого. Хочется отмотать время на лет эдак десять назад. Вернуться в детство. Не подозревать ни о каком вирусе и довольствоваться простой полицией. Быть относительно счастливым и безмятежным. Не совать свой нос в политические системы. Спокойно спать. Да, Чонгук знал, на что шёл. Все они знали. Просто…это тяжело. Увиденное юношей острым шприцом вонзается в него, пуская по вене испуг и отчаяние. И страшную неуверенность, неуверенность в их победе, закрадывающееся сомнение. Страх — это враг, но с ним и потому сложно бороться, что он не осязаем, в отличие от палящего Контроля. Какова их участь теперь? Будут расстреляны по одному, как в концлагере? Их развезут по участкам, допросят и впоследствии представят суду (что маловероятно)? Или сделают и так, и так, а тут уж кому как повезёт? Лучше пусть не делают никак, но если бы у Чонгука была возможность выбора, он бы предпочёл первое. Богом испытал на себе второе, и от него не осталось ничего после всевозможных пыток. Но он страдал вплоть до своей кончины, а Чонгук слишком устал от мук, чтобы терпеть изуверства. Поэтому да. Расстрел на месте был бы самым безобидным способом устранения. Быть спокойным? Об этом его только что просили? Быть спокойным? Да у него, блять, грудную клетку словно изрешетили. В горле ледяной снежок. Чонгук слышит какой-то рокот. В грязно-розовом небе появляется вертолёт. Вертолёт?.. Зрение его не обманывает? Сейчас на них что-то сбросят и их кишки вскоре будут разбросаны тут и там? Эта перспектива слишком чудовищна. Они этого не учли. Промах. Оказывается, Контролю ничего не стоит подорвать всё в самой сердцевине столицы. Чонгук садится на корточки, на всякий случай закрывая голову и уши руками. Если и умирать, значит, такова судьба. Обещания, данные Тэхёну, Джину, да и отцу тоже, оказались напрасными. Не надо даже ни о чём думать и жалеть. Не надо надеяться и ждать. Бессмысленно. Дело ведь лишь в каких-то секундах. Вот-вот их сотрут в пыль, потому что для Контроля это всегда было проще простого. Они выполняют приказ, а после получат мани. Порой в этом мире за уничтожение платят больше, чем за созидание. А вдруг Чонгук попадёт в другой мир, если таковой вообще имеется? Увидит мать и… Чимина? Что он тогда скажет им? «Простите, я облажался?». О, или «Я так скучал!». Что? Перед верной смертью весь атеизм и неверие будто испаряются. Были и нет. Ха. И смех, и грех. Его состояние сейчас — почти агония. Отбросить размышления и отпустить себя. Дать телу завершить свой срок. Признание поражения? Возможно. Проявление слабости? Пусть оно. В конце концов, погибнуть может только эта их часть, а остальные группы могут и справиться. Раны их будут глубокими и ноющими, но, может, вместе с ними они обретут и победу? Лишаешься, но зато потом получаешь. Без жертв никуда, и так было во все времена. Архи-истина. Но вместо бомб и ожидаемого расстрела сверху на них летит что-то другое. Пара мгновений, и в толпу приземляются… респираторы. Обычные респираторы. Чонгук не имеет ни малейшего, блять, понятия о том, что творится, но противник вряд ли бы снабдил их подобным. Значит, свои. Свои. Тот самый план С? — НАДЕВАЙТЕ ЭТО СКОРЕЕ! ПЕРЕДАВАЙТЕ ДРУГИМ! — БЫСТРЕЕ, МАТЬ ВАШУ! — У НАС МАЛО ВРЕМЕНИ! Юноша надевает дыхательный аппарат дрожащими руками и начинает наблюдать. Вертолёт не улетает в неизвестность, а продолжает парить, но уже не над их головами, а над Контролем. После в чёрно-серое месиво летят какие-то небольшие предметы. Опускаясь на землю, они взрываются, оставляя после себя зеленоватый дым. Хлор ли?.. Нет, хлор — это слишком просто. Сотрудники Контроля падают замертво. В Чонгуке чувство дежавю мешается вместе с огромным непониманием происходящего. Толпа его союзников рассеивается, люди разбегаются по разным точкам подальше от неизвестной химической херни, цель которой — поразить. И поскольку радиус её поражения находится под большим вопросом, Чонгук ретируется на самое максимальное расстояние. — Что это было? — спрашивает он у Санхёна, выискав его среди бесчисленного количества людей. С респиратором на лице бестолку говорить, поэтому юноша его снимает. — Это оно…то самое? Чонгук даже не знает, как «то самое» называется, но друг должен понять. — Парни сделали её за рекордно короткие сроки, закончили пару часов назад и доставили сюда. Даже знать не хочу, где они взяли вертолёт, да и разве это важно? Вау! Просто вау! Легенды, мать их! Слезоточивка просто ничто по сравнению с этой штуковиной! Респираторов на всех не хватило, так что ребятам, ну тем, что в первых рядах стояли, сейчас не позавидуешь. Но наши их откачают! Уважаемые правители, деятели государственной власти, ну как вам? Это то, что способно вас впечатлить? Или нужно продемонстрировать что-то ещё? Никто не посвятит вам панегирики.* — Сколько Контроль так пролежит? — На этот раз долго. Отлично. Даже более чем. — У властей есть не так уж много времени, чтобы во всеуслышание заявить о своём намерении предоставить всем лечение или средства на него. Для начала пусть хотя бы это выполнят. — А если они не выйдут на контакт? — Они должны. Как ни странно, Чонгука данный ответ устраивает. Перестрелка на фоне, до этого отдающая в ушах, завершается в пользу его людей. С этим наконец приходит и отрезвление. Разбивая армию, поддерживающую режим, ты почти побеждаешь. Полностью в выигрыше ты будешь временем позже. Непременно. Выхватив у кого-то рацию, всё ещё ошалевший Чонгук связывается с другой их группой, занимающейся освобождением людей, которым не повезло оказаться пойманными чистильщиками. Конкретно про Тэхёна, о котором он волнуется больше всего, спрашивать глупо, и потому он интересуется общим положением дел. — Контроль всё ещё атакует, но с каждой минутой их становится меньше! — говорит ему голос в рации. — Наверное, не видят в этом смысла. Или им приказали отступать, я не знаю. Сейчас только самые ярые рвутся в бой. Приём! — Каково соотношение сил? Примерно? Приём. — У нас тут шестьдесят человек, у них, может, тридцать-сорок. Не знаю, как долго это будет продолжаться. Ставлю на то, что к полудню закончим. Приём. — Наших много раненых? Приём. — Немного, но есть. Время ты слышал? Во столько примерно и выдвигаемся в штаб. Передай остальным. Приём! — Понял тебя, — произносит Чонгук. — Конец связи!