Итак, начнем!

Раннее утро, но Стайлз уже на улице. Когда холодный влажный воздух продувает тело, легче абстрагироваться. Как же сложно выносить чужие ожидания, особенно когда они никогда не смогут осуществиться, когда никогда не смогут оправдать себя. Просто ничтожество! Он никогда не сможет подобно матери выйти на сцену и зачитать речь, он никогда не сможет дать интервью десятку другому журналюг, что готовы грызть глотки лишь за единственный отвеченный именно его газетёнке вопрос. Пот струится по спине и лицу, слишком влажная погода для привыкшего к спортзалам мальчика, но совершенно обыденная для очередного утра поздней осени близ лесной местности. И вот уже частный сектор заканчивается за углом, где монументом стоит проходная часть. Там находится охранный пропускной пункт, где поднимают шлагбаум для машин, лишь если ты хозяин одного из особняков или гость одного из них. У Стайлза чешутся кончики пальцев от того, насколько ему хочется пересечь эту черту, у него лишь сейчас сбивается дыхание от того, насколько ему хочется пробежать на один километр больше и добраться до местного леса. Там наверняка пахнет влажной травой, подгнившей листвой, хвоей и ветром. Там наверняка не видно серого неба из-за застилающих всё пространство раскинувшихся веток, там наверняка не бывает той тишины, что вечно царит в этом мёртвом доме, где ему приходится вновь и вновь просыпаться, в том месте, которое принято называть домом. Стайлз разворачивается и бежит по прямой. Шаг, шаг, шаг — всё тот же размеренный темп. Он бежит домой. Трус. Он снова смотрит на свои умные часы, отслеживая пульс. Поворот налево, прямо, прямо, в гору метров пятьсот, поворот налево, и вот уже видна арка и до неё не пропускает живая изгородь. Перепрыгнуть? Шаг сбит, пульс слегка увеличен. Нет. Шаг, шаг и дальше до самой арки где плющ надёжно обвивает железную конструкцию. В голове крутятся слова матери о том, что опасно, что можно пораниться, что журналисты раздуют, будто она бьёт его или его любовник увлекается садо-мазо. Горечь скапливается в глотке, но из-за сухости во рту не получается сглотнуть неприятный комок, и Стайлз лишь заходится в кашле. Парень старался не думать обо всей ситуации, что не просто складывалась, а воздвиглась каменным монументом и падала на него. Сложно было отодвинуть от себя все те мысли, что рано или поздно всплывали, ведь он не был глухим или слепым. Он не был ущербным, но… Он не нужен ей, она видит ни его — лишь отражение, образ, созданный ею самой и тысячей статей, что писались ради наживы и продаж. Она не видит его с тех пор, как умер отец, она не слышит его с тех пор, как в первый и последний раз закончила детскую истерику звонкой пощёчиной. Идеальная семья. Такая же идеальная, как его укладка, как его ежедневный маникюр и овсянка доведённая до шестидесяти градусов, чтобы не обжечься, такая же идеальная, как и его костюм для выступления, такая же идеальная, как и его анализы у личного доктора. Такая же лживая, как и всё его стремление блистать на сцене, на льду, в жизни и под тысячами вспышек фотокамер. Как давно он перестал быть зависим от её близости, от её присутствия в его жизни? Когда-то давно он ещё мечтал о тёплых объятиях матери, о её тихом смехе и нежной улыбке, что когда-то давно она дарила ему безвозмездно, как и любая другая любящая мать. А потом случилось то, что случилось. Любимый мужчина в её жизни исчез и дальше оставалось лишь два выхода. И Стайлз видел оба решения, так сказать прочувствовал на собственной шкурке, хех. Он видел как она колебалась и в итоге выбрала одиночество, оставив лишь высокую стену между собой и сыном. У нее был и другой путь, но даже сам Стайлз с дрожью вспоминает, как через неделю после похорон мать напилась и предложила своему ребенку закончить со всем этим. При помощи лезвия. Это было похоже на чью-то глупую и абсурдную шутку. Лезвие от папиной коллекционной бритвы, что отдавало стариной и было далеко небезопасным, в отличие от современных аналогов, что пришли таким вот антиквариатам на замену. Что тогда заставило её одуматься, Стайлз не знал, но иногда он немного жалел об этом, ведь даже тогда она говорила лишь: «Мой милый малыш» и «Моё самое дорогое дитя, как жаль, что всё закончится вот так». И лучше бы оно закончилось так, порой проскальзывала мысль в его голове, так она бы вспоминала о его существовании как о своём сыне, а не как о компаньоне, чей контракт надо продлевать каждые три года. А теперь он стал лишь просто зависим от её мнения, как от хозяина своей жизни, ведь кто ещё возьмёт под опеку подобного спортсмена, что лажает, как будто это всё его призвание в жизни? Даже последнее интервью с Хейлом было больше похоже на фарс. Как бы не была возмущена Яра, она просто не знала, что именно Хейл не спрашивал у него напрямую, он задавал абсолютно банальные вопросы, а потом писал всё это в своей колонке журнала, обильно сдабривая статью своими размышлениями. Так произошло и на этот раз, только вот под удар попал отнюдь не Пабло. Получила Ярослава и от этого было не легче. Если уж семейство Марсинес было в курсе, что все эти слова из статей не что иное, как фарс, то на счёт жениха Яры, Стайлз ничего сказать не мог. Красочное описание о том, как запыхавшаяся девушка с шумом вышла из тёмной одинокой комнатки, громко хлопнув дверью, не рассчитав силы, откуда через пару мгновений вышел и юноша в весьма помятом виде, у которого лицо буквально горело, по весьма не понятным простым репортерам причинам. Тут даже самый верный и доверяющий своей возлюбленной парень засомневался бы, что уж говорить об этом недоразвитом придурке. Мэтт — этого человека Стайлз просто в душе терпеть не мог. Открытое отвращение выражали они по отношению к друг другу никогда особо не скрывая, а первое знакомство так вообще было в духе какого-то глупого подросткового комикса. Стайлз тогда чуть не попал на очередной прием к Эйдану. Вместо пожатой руки, он лишь получил кулаком по скуле и обидные слова о том, что «такому пидорасу в обтягивающих лосинах нечего делать рядом с чужой девушкой, не то что обнимать её, при её же женихе», на что Стайлз, кое-как отойдя от поднявшегося гула от удара в голове, ответил лишь, что:«Тогда такому латентному петушку нечего делать, в принципе, в приличном обществе, а то как-то ненормально, что тот ревнует так называемого „педика“ к своей так-то девушке, что в принципе противоречит само себе. Или тот вовсе не девушку ревнует, а, небесный ты наш?» После этого взбесившегося Мэтта отвела Яра на улицу, где попыталась успокоить жениха, а без того расстроенного от очередного провала на льду и увольнения тренера подростка вывели в одну из пустующих комнат. Там с ним осталась Мария, что так же высказалась, что она не в восторге от придурковатого парня сестры, но та влюблена и тут уж ничего не сделаешь. А вот Стайлз долго молчал, но когда начал говорить, его будто прорвало. Он рассказал, как волнуется по поводу первого впечатления, которое произвёл на тренера и всю его шумную семью, как ему сначала показалось здесь уютно, а затем жутко враждебно, что он, тот у кого собственная комната в два уровня и в шестьдесят квадратов площадью, не чувствует себя как дома нигде, даже в так называемом доме. Как он порой скучает по матери, но при этом когда видит её не чувствует абсолютно ничего. Это было с пол года назад, с пол года как у него появился первый, но далеко не последний близкий друг и с пол года, как у него появилось место, которое он в тайне мысленно называл домом. И теперь его снова вырвали из зоны комфорта, которую он только-только построил. Снова отборочные, снова вспышки камер и записи на диктофон, снова враждебность от соперников и снова обязательное присутствие с матерью на званных вечерах. Реклама, Стайлз, вот за счёт чего ты выживаешь. Реклама, не победы и не мастерство, лишь торговля лицом, не больше. Эти мысли появлялись постоянно, они окутывали его и днём и ночью, со стопроцентной вероятностью уничтожая медленно, но верно. Стайлз доходит до парадных дверей, но когда открывает их, он слышит лишь тишину. Его никто не приветствует, не желает доброго утра и не зовет завтракать. А зачем? Требование идти ко столу, приходит сообщением всегда ровно девять пятнадцать, а дальше его уже никто не трогает, если того не требует расписание матери. Никто помимо стилиста, визажиста, косметолога и менеджера. Как же Стайлз скучает по своему новому «дому». Там он просыпался всегда в шесть, но дремал до девяти. Не потому что надо по расписанию вставать в шесть, просто обязательно кому-то из домашних надо, а значит шумит душ, закипает чайник, говорит диктор в телевизоре, слышатся голоса возмущенных «явообще-тоспатьхочущих». А здесь лишь пустая тишина, одинокая и неприветливая. Прошло уже пять дней, как он здесь, и за всё время он уже устал от всех этих бесконечных вечеров. Спонсоры, спонсоры, спонсоры, словно по ошибке попавший на этот вечер папарацци, снова спонсоры и так по кругу. Ежегодной обряд, что уже достал до колик в животе, но такой необходимый для продаж. Он проходит в столовую и слуги замирают в напряжении. Стайлз оглядывает зал и понимает, что не видит ни одного знакомого лица. Похоже пока его не было кто-то опять украл что-то из столового серебра и произошло обновление штата прислуги. Нет смысла опять знакомиться и пытаться подружиться, ещё пара дней и он забудет их всех, кто-то опять оплошает и придут новые люди и так до бесконечности. Он идет дальше, в библиотеку. Нет, он не любитель посидеть в одиночестве и почитать, но он и не неуч, просто здесь еще местами обитают тёплые воспоминания. Когда он был здесь с отцом. Они никогда не читали, нет, они всегда резвились. Это казалось таким логичным и правильным играть в дурака, покер и монополию в библиотеке. Так всегда говорил отец, и в это верил Стайлз. Просто больше было не с кем играть, но посидеть и помечтать можно было, ведь гнать хозяйского сына было бы кощунством. — Мистер Стилински? -в дверях показался Клаус, новый дворецкий, с которым парень познакомился в первый день, когда вновь переступил порог дома, — Ваша мать наказала мне проводить вас к столу, так как вы не ответили на её сообщение и проигнорировали приглашение откушать в её обществе. — Я делал пробежку, ей не о чем беспокоиться. Я надеюсь на этот раз мне приготовили завтрак из того списка продуктов что я принес? Пабло расстроится, если режим питания опять собьётся и мне вновь придётся завтракать позднее на пол часа. — Да, на этот раз всё готово, однако ваша матушка попросила вас поспешить. Ей надо было Вам что-то сказать, но через час ей нужно будет отлучится по делам, так что… — Я вас понял, — перебил мужчину подросток. Да уж еще одна мозговыносящая беседа. Всего два дня. Осталось два дня.