Чай из хризантем

      На улице было очень красиво, светло и зябко.        Он поднял воротник шинели, втягивая голову в плечи, засунул руки поглубже в карманы, и посоветовал девчонке замотать посильнее шарф, но она — как обычно — не прореагировала. Не понимала.        — На том языке, который больше не мой, снег называется neve.        Они шли пустыми и мёртвыми улицами раннего Петербурга. Исаакиевский стоял, будто цельный кусок мрамора, и выжженным куполом отражал неясные блики. Голые деревья были такими же неестественными, ненастоящими.       Луна перекатывалась по крышам старых, уже повидавших многое домов, а небо было густо-синее, в белых мазках редких облаков. Светофоры безмолвно наливались пунцовой краснотой, а после раскалившийся огонёк будто лопался, и вместо него вспыхивал малахитовый зелёный.       Они шли молча, рассматривая витрины, в которых отражались луны-фонари, и казалось, что тысячи таких лун остались ночевать внутри магазинов. Иногда останавливались, чтобы он закурил. Он всегда ходил невероятно быстрым шагом, что, конечно, идеально отражало его натуру.        Ведь он был беглецом, самым настоящим беглецом, перекати-поле, бродягой, скитавшимся в одиночестве по огромному миру. Он сбежал из Италии, но не сбежал от воспоминаний.       Ареццо, Женева, Париж, Ливерпуль, снова Ареццо и Турин, Токио — и ещё бесконечная череда городов, в которые он нырял, пытался забыться, но не находил себе места.       — В Петербурге, — хрипло вдруг начинал говорить он, — когда-то жили мои родители. Теперь я живу в этом доме…       Она его слушала, внимательно слушала, буквально осязая тона и полутона его мелодичного, пусть и с хрипотцой голоса. Рыжая тянулась к нему, её влекло такое трепетное желание просто помочь этому грустному, да, несчастному человеку. И отчего-то ей самой становилось так печально, что она замирала, переставала дышать, будто незримая перламутровая переливчатая волна тоски и беспокойства накрывала её с головой.       Так они шли серо-цветными улицами рядом друг с другом, иногда случайно касаясь локтями. И вот бы уже поздняя зима, самый крайний её рубеж, в воздухе уже угадывались сырые ноты предвесеннего цветения, а он всё так же одиноко жил в круглогодичном холоде, и эти триста шестьдесят пять дней января не отпускали его и не пускали никого.       Ему было страшно, когда метафоричная зима стала годом.       Теперь уже не очень.       — Что же вы, такой иностранный, такой непонимающий, в Петербурге-то делаете, а? — грустно спрашивала она, глядя на него снизу вверх.       А он рассказывал, рассказывал, пересказывал всю свою жизнь. Спустя годы после смерти жены он впервые кому-то выговорился, честно и искренне выложил всё, что бесконечно душило и мучило его, и глядя в чистые серо-голубые глаза русской девчонки, которая по-итальянски знала только «Bella, ciao», видел родную ему меланхолию, тревогу и такое нужное ему… понимание, которое он не ощущал уже давно.