Заповедь

Запоминала и Мирьям – все, с того момента, как неясная тень, оформившись в охранника, скомандовала, глухо и безучастно, «на выход». Память Мирьям начиналась с цифр – и зуда в левом бедре. Одна палочка на поясе у охранника. Это значит, что он волшебник. Пятнадцать шагов по коридору до лестницы. Десять ступеней вверх, первый этаж. Каменный пол сменился дощатым. Если ссутулить плечи и опустить голову, никто не заметит быстрого – доля секунды – взгляда по сторонам. Больше информации себе, меньше – врагу. Четыре двери справа. Пренебречь. Одно завешенное шторой окно, одна дверь слева, стекло фрамуги сверху темно и покрыто пылью, но из-под двери дует – она чувствует это босыми ступнями. Это входная дверь. От лестницы из подвала до входной двери восемь шагов, плюс поправка еще в два шага на расстояние от центра холла. Девять шагов от двери до лестницы на второй этаж. Еще пять шагов вперед, две двери слева, три – справа, в четвертую ее вталкивают. Дверь лязгает, по глазам бьет яркий свет. Полторы секунды на сбор информации и анализ – мало! Непростительно мало! Три стола - восемь стульев - трое мужчин - одна женщина - на полу когда-то был наборный паркет, но теперь он выщерблен и вытерт – окно не зашторено, но луны не видно - ВСЕ! Время вышло. Мирьям предпочла бы передохнуть и подумать, почему так важно то, что нет луны, но такой роскоши ей положено не было. Полагалось совсем иное, удовольствие для ума высшего сорта – запомнить то, что забывала восемь дней подряд: каждое слово и каждую интонацию, все движения, которые удастся разглядеть, все заклинания. Заголовок для фантастического романа: «Пожиратели Смерти и куда они бьют». Заявка на бестселлер. Первое действие в уравнении выживания: узнай максимальное количество переменных; боль выносится за скобки и становится величиной, которой для решения уравнения следует пренебречь. Статистическая погрешность. - Милорд… - многоголосый выдох Зашелестели одежды, заполнили воздух едва уловимые звуки движения – поворачиваются и почтительно склоняются головы. Перед глазами Мирьям, опущенными в пол, мелькнули черные одежды. И – новый звук: люди один за другим опускаются на колени. Она даже не слышала – почти физически ощущала, как вибрирует воздух: губы касаются подола мантии. Жалкое подобие ладони, вскинутой от сердца к солнцу. Мирьям скривила губы: пока никто не видит лица, ты можешь позволить себе очень многое. Из глубины памяти, давно уже не полагающейся на сознание, выплыло лицо, неоднократно виденное за забытые восемь дней. Мирьям помнила, что тот, перед которым склоняют колени, очень красив. Мирьям сидит в башне. Мирьям – принцесса, ждущая принца. Она смотрит в щелочку в стене на серую-серую улицу, по которой проходит быстрым, чеканным шагом мужчина. Он высок, он ужасно красив и он почти всегда улыбается, но Мирьям – очень умная принцесса, которая внимательно слушает маму. Вчера она была глупой и думала, что это – принц. Но мама сказала, что на самом деле это – дракон, который только воображает себя принцем, а на самом-то деле, стоит ему увидеть принцессу, как он – ам! – и съест ее. Поэтому Мирьям сидит в башне и ждет настоящего принца. По ночам страшным шепотом говорят, что он уже совсем близко, и пришествие его возвещают взлетающие в небо со страшным свистом звезды. Одна из них – звезда Полынь. Как хорошо, что она не из сказки Мирьям. - Круцио! – голос лже-принца прошелестел на самой границе слуха. Алое. Непростительное. Из легких вышибает воздух, мироздание рассыпается мириадом осколков, как зеркало Злого Тролля, и каждый осколок проходит сквозь кожу, струится в венах стеклянным крошевом. Девять кругов католического Ада становятся раскаленными обручами, охватвыающими ребра, терновыми венцами, карой за отрицание прихода Мессии. Христианский Б-г ничуть не милосердней Б-га иудейского. Остается только страх – страх, что это не закончится теперь никогда, но бояться – нельзя. Никак нельзя бояться, говорит память, это все не по-настоящему. Страшно – это когда лают готовые сорваться с привязи псы. Страшно – это огонек сигареты, пляшущий возле глаза. Страшно – это когда Дракон проходит мимо мамы – и замедляет шаг. А это – девушка по имени Эйрин, Эйрин, Эйрин Финниган объясняла – всего лишь фантомная боль. Как зуд в бедре. Память подсказывает: они ждут, что ты закричишь, но кричать нельзя, надо беречь дыхание, чтобы не потерять сознания, и голос – потому что голос тебе еще будет нужен. Для чего именно – вспомнишь потом. Среднее арифметическое: пронзительно вскрикнуть, чтобы поверили, будто порвались связки. Этот собственный крик, на предельно-высокой ноте, будто застревает в ушах монотонным звоном. - Обратите внимание, - голос добрался до сознания сквозь звон и шорох осколков в венах. – что я даже не смотрел на магглу. Когда вы только начинаете, Круциатус кажется заклинанием ненависти, но ваша цель – сделать его чем-то иным, бОльшим. Научиться ненавидеть быстро, расчетливо и не глядя, кого угодно и когда угодно. Прошу, господа. Тоненько свистнул воздух, рассеченный резким движением волшебной палочки, и Мирьям вздернуло вверх. Тело, подчиняясь законам новой переменной, вытянулось в струнку, зависло в нескольких сантиметрах над полом и она едва успела сделать взгляд пустым и безучастным – таким, которого от нее и ожидали. - Круцио! – прежде, чем взмахнуть палочкой, молодая женщина, яркая и красивая, смотрит с хищным любопытством. Когда по венам вновь заструилось толченое стекло, Мирьям закрыла глаза и попыталась представить, как та будет выглядеть спустя несколько лет, когда происходящее оставит свой след на бледном, породистом лице. В уголках глаз залягут глубокие тени, опустятся вниз уголки губ гримасой бесконечного презрения, еще четче проступят скулы. Красота выродится в нечто, более всего схожее с посмертной маской. Жестокость уродует принцев в драконов, а королев – в безумных коломбин. - Круцио! – в два голоса. Новые фигуранты еще не грянувшего процесса, неуловимо похожие. Этим интересно происходящее, им хочется быть красивыми и они каждый свой жест, разделенный по-братски на двоих, свершают с изысканной грацией умелых фехтовальщиков. Один чуть наклонился влево на развороте – правша, пытающийся переучиться в амбидекстера. У них свой стиль: толченое стекло истаивает апрельским льдом, застывая в суставах и затылке нестерпимым холодом. - Круцио. Тембр голоса был красив и выверен, как у опытного конферансье и Мирьям, во всхлипом втянув воздух в легкие, приоткрыла глаза. Еще один красавчик: белые волосы, тонкие чувственные губы, холеные пальцы поглаживают резную рукоять волшебной палочки. Если такому пожать руку – в ответ получишь легкое, чуть брезгливое прикосновение; вероятно, таки же касания достаются и любовницам. Память щелчком в висках подсказала имя: Люциус. В этом мире некуда плюнуть, чтобы не попасть в очередной замшелый христианский архетип. Некогда светоносный, ныне – падший, принявший своей нисхождение без энтузиазма – но и без сопротивления. Заклинание было слабеньким: словно после тяжеловеса тебя приложил по печени «мухач» - смех, да и только. Белесому скучно, невыносимо скучно. Прочих интересуют страдания, но этот здесь за другим. Ему неинтересен круциатус, ему, как Мирьям помнила, неинтересно было даже империо. Он хотел настоящей власти, игры, а для игры нужно нечто хотя бы более-менее равное. Мирьям подумала, что когда он доберется до Эйрин – той придется несладко. Дальше скучно было уже ей: в ход пошла базовая тренировочная программа. Инсендио, экспульсо, удары о стену, зияющие раны, появляющиеся на теле после короткий росчерков, натянутые на грани разрыва сухожилия – и так далее, и тому подобное. Лошадка ходит по унылому кругу, понукаемая злыми детьми. В конечном счете ее швырнули на пол, меланхолично бросив кому-то, пока еще невидимому, усталое и теперь уже сытое «Забирайте». Декорации сменились после спуска на первый этаж, за одной из четырех дверей: дубовой, массивной, в которую Мирьям втолкнули с силой, значительно превышающей человеческую. Вот. Вот почему было так важно отсутствие луны за окном. Мирьям выдохнула и осела на пол, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Она прекрасно знала, что дальше опять будет очень больно, но теперь можно было и впрямь расслабиться. Это было уже настолько привычно и обыденно, что для страха не осталось места. Оборотни. Эйрин объяснила, что это оборотни, но когда на небе нет полной луны – они опасны не сильней обычных людей. Рядовые, обозленные разве что на своих командиров, не дающих выслужиться и в жалких капралов. Задача, которую надо было решить в этой комнате, приятно радовала своей простотой – не злить еще сильней и просто делать, что велят. Тогда все последствия не слишком долгого пребывания в этой прокуренной и воняющей перегаром комнатке сведутся только к саднящей боли в промежности: те, наверху, брезгливы, а эти – ребята простые. - Эй! – рука, больше напоминающая лапу, приподняла ее лицо за подбородок, и Мирьям сощурилась – теперь почти любой свет отзывался мучительной резью в глазах. – Курить хочешь? Она кивнула – не без энтузиазма, помня по прошлым дням, что больше, чем на три затяжки времени ей не дадут, но это было неплохим перерывом. Удовольствий тут было совсем мало, чтобы отказываться хоть от какого. - Держи. – ей сунули в зубы тлеющий чинарик. – Отработаешь. Глубоко вдохнув горчащий дым, Мирьям вновь кивнула. Разумеется, отработает. Чего бы не отработать. Не первый год замужем. Нет, не простая задача – элементарная, за первый класс: задрать юбку, открыть рот и пошире развести бедра. Эти устроены не сложней кокни с Ист-Энда и берут всегда сзади: им не нужно видеть твое лицо, не нужны ни твой страх, ни твои страдания. Они просто хотят поразвлечься и кончить. Никаких изысков – обычное насилие. Смотри вниз, изучай зазоры между половицами, только сделай поправку на матушку природу и не кричи. От крика они звереют и вот в этом случае, вернувшись в камеру, придется стирать с бедер не только сперму, но и кровь. Но Мирьям было тридцать пять лет и она никогда не пренебрегала результатами собственных расчетов. Поэтому в камеру она вернулась на своих ногах. К тому моменту, как охранник втолкнул в камеру Эйрин, судорожно пытавшуюся запахнуть на груди остатки блузки, Мирьям уже успела оторвать полосу от подола юбки и с ожесточением обтереться ледяной ржавой водой из умывальника в углу. Запах меди и подгнивающих морских водорослей в камере, ставший чуть слабее, вновь заполнил помещение – на девушке и впрямь оторвались. - Очнись. Очнись. – Мирьям легонько хлопнула Эйрин по щеке, но та категорически не желала открывать глаз. - Ухандокают ее. – охранник впервые раскрыл рот не для глухой команды. – Жаль. Красивая. Мирьям резко повернула голову и сощурилась, цепко вглядываясь в охранника. Он был немолод и грузен и его явно не привлекали к развлечениям наверху. Серенькая охранная крыска. Несложный пример в голове проскочил слагаемые и подошел к знаку равнения. Вердикт: уязвим. С трудом подавив счастливую улыбку, Мирьям быстро оглядела сокамерницу: той тоже кое-как заживили магией самые тяжелые травмы, но выглядела она все равно скверно. В таком состоянии пользы из Эйрин не извлекалось. Профессор Коэн вздохнула – на большей части этапов ей все-таки приходилось делать все самостоятельно. - Погоди. Охранник, уже защелкнувший замок на решетке, недоуменно оглянулся: видимо, он не подозревал за магглой способность к человеческой речи. - Помирает она. – Мирьям сжала губы. – Рана загноилась. Ты можешь принести… что-нибудь заживляющее? - С чего бы? – удивление сменилось настороженностью, но не испугом. Значит, мог, и притом без риска. - Так жаль ведь. – она пожала плечами. – И мне жаль. Ребенок же почти. Слушай, - она пододвинулась ближе к решетке. – Принеси мазь, а? – Мирьям просунула руку между прутьев и легонько погладила охранника по голени. – А я заплачу. Я-то не ребенок. Я умею платить. Низ живота все еще болел, но за это она не переживала: использовать магглу по-настоящему он побрезгует, открывать решетку – не рискнет, а со ртом у Мирьям проблем никаких не было. - Аванс. Мирьям придвинулась еще ближе. - Штаны сам снимешь или это сделать мне? Пряжка на кожаном ремне была массивной, железной. Хорошая пряжка с острыми, не скругленными углами. Лучше, чем ложка. *** Эйрин пришла в себя от того, что Мирьям, что-то насвистывая себе под нос, растирала ее влажной тряпкой, и с удивлением отметила, что боль отодвинулась куда-то на задний план, отшагнув обратно, к тому пределу, на котором ее можно было переносить. - Ну что, Эйрин Финниган, - женщина улыбнулась. – Добро пожаловать домой. Рассказывай все, что запомнила. - Мне не больно. – в голосе звучало искреннее изумление. - И это хорошо. – сокамерница кивнула. – Мама Мирьям тебя полечила. Считай, что я тоже немножко волшебница. - Мирьям, - девушка приподнялась на локте. – Это все бесполезно. Они же могут прочесть мысли. - Мои не станут. – Мирьям покачала головой. – Я – расходник низшего уровня, манекен. Что им в воспоминаниях какой-то магглы? - А я?.. Я – паршивый окклюмент. Профессор Коэн призадумалась. Третий вопрос в билете всегда самый сложный. - А тебе я ничего рассказывать не буду. Впрочем, им хватит и того, что ты уже знаешь… Хм. Вот что. – уравнение, наконец, сошлось и она довольно щелкнула пальцами. – Если они полезут к тебе в голову - вспоминай их лица. Пусть каждое твое воспоминание начинается со слюнявых рож, с которыми они тебя насиловали. Не вспоминай о боли – вспоминай об омерзении. - Но они же того и хотят! – Эйрин попыталась заговорить чуть громче – и мучительно закашлялась. - Нет. – улыбка Мирьям стала жесткой. – Этого – не хотят. Они думают, что чисты и прекрасны. Поверь, никто не хочет видеть себя чудовищем. - Но они и есть чудовища. – девушка прикрыла глаза ладонью. Дети. Все дети плачут, когда им больно и страшно… Почти все. Принцесса Мирьям не плакала даже младенцем, потому что мама зажимала ей рот. - Нет. Они люди и не смей об этом забывать. Они вот забыли, что мы с тобой люди, смешали нас с грязью, сами встали на пьедестал, а нам оставив «Эй, ты!» и номера. – теперь улыбка стала жесткой. – Колоссальная стратегическая ошибка – их. Нам она на руку. Так не станем ее повторять: ни от чудовища, ни от порядкового номера не ждешь, что он обыграет тебя твоим способом. На твоем поле. И Эйрин говорила. Каждое второе ее слово было лишним – неизбежное зло. Тем, кого долго заставляли молчать, только дай раскрыть рот – и они утопят тебя в словах. Но даже самый глупый студент даст тебе куда больше ответов, чем и сам от себя ожидал, если задавать ему верные вопросы. К концу беседы Мирьям знала, что они находятся не в фамильном особняке (отсутствие говорящих портретов и домовых эльфов, вывод – здесь не будет сложной родовой магии), однако дом окружен антиаппарационным барьером (на ногах волшебников – уличная грязь, они вынуждены приходить пешком), и что все они заняты днем – работой или приемами, именно потому все случается по ночам. В дополнении с той информацией, которую собрала сама профессор Коэн, это делало арсенал почти готовым к переводу холодной войны в стадию ведения активных боевых действий. И к ним определенно стоило приступать как можно скорее – силы были на исходе не только у Эйрин. Мирьям поставила себе срок в трое суток. Я пребуду в доме Г-споднем многие дни* - но это определенно не его дом. - Отчего ты так уверена, что у тебя все получится? - Эйрин засыпала, положив голову ей на колени. - Отчего ты так спокойна? Отчего не боишься? Мирьям улыбалась. - Оттого, что они устроили здесь Ад, Эйрин Финниган. - пальцы перебирали длинные, почти до пояса, светлые волосы. - А я знакома с Адом. Я в нем родилась. Ладонь вновь потерла бедро. Мирьям знала что там, под одеждой, нестерпимым, но привычным с рождения зудом проступают цифры. На стену ложится еще одна бурая полоса. И была ночь, и было утро. День десятый. ------------------------------------------------------- * опять же, цитата из 23 Псалма.