Заповедь

К сожалению, рано или поздно в любое вычисление закрадывается ошибка и привычное равенство летит к чертям. Когда ты сидишь в кабинете в окружении учебников и монографий это совсем не страшно: всегда есть время перепроверить и перерешать. Но экзамен – событие иного толка, тебе дана лишь одна попытка. Последний шанс последнего из последних. Строгий экзаменатор заметил шпаргалку и отнял черновик – пиши набело. Ищи, пытаясь не смотреть на предательски отсчитывающие время часы, второй способ решения единожды не сошедшейся задачи. Тик-так. Предел превышен, интеграл переходит в категорию неопределенных. Следующая ночь немногим отличалась от предыдущей: все то же бесцветное «На выход», очередное повторение пройденного, цифры и факты, раскладываемые по полочкам в уме, пока босые ноги вышагивают положенные шаги любезного приглашения на казнь. Мирьям постигала новую науку: одновременно запоминать и вспоминать. «Я родилась в Аду». Как только это знание из мысли стало словом изреченным, оно вобрало в себя всю отпущенную профессором Коэн реальность. Ab ovo, жизнь из яйца. Все, что ты есть – не более, чем рука, протянутая из детства к ладони взрослого человека. У того из братьев, что помладше, самостоятельная работа выходила из рук вон плохо: это в паре он блистал точностью движений, а оставшись один - словно задумывался, нужно ли ему вообще происходящее. Поэтому спустя час Мирьям отдали ему в полное распоряжение, и примерно после десятого круциатуса женщина поняла, что сегодняшнюю ночь она может и не пережить. Задача – задачей, а человеческий фактор – человеческим фактором, эту величину никогда нельзя просчитать с хоть сколько-нибудь приемлемой точностью. Ей уже даже не было больно – заклинания, казалось, пережгли нервные окончания, оставляя после каждого взмаха волшебной палочки только чувство полного оцепенения – ей было обидно. Она могла решить самую сложную задачу, и решить довольно-таки изящно, и что в итоге? Один слабохарактерный юнец, не умеющий толком даже ненавидеть – и все летит в тартарары. Впрочем, то безболевое оцепенение, в которое она впала, позволяло обращать куда больше внимания на то, что происходит за пределами ее текущего круга Ада. Не то чтобы Мирьям, мысленно уже начавшая отчитывать по себе кадиш(1), видела в том какой-то смысл, но остановиться и перестать запоминать каждую мелочь уже не могла. Белесый сопляк и женщина коротали время за игрой в шахматы. Зачарованные фигурки кривлялись и бранились, и профессор Коэн могла их понять: если Светоносный еще худо-бедно пытался мыслить стратегически, то женщина явно поставила себе целью подтвердить ту поговорку, согласно которой волос долог – а ум короток. Но в целом, даже невзирая на старания белесого, это была не шахматная партия, а форменное издевательство. Однако всех их прервали – и уныло тренирующего пыточные заклинания младшего из братьев, и «шахматистов». Мирьям, прижавшись щекой к полу, пару секунд раздумывала, не попытаться ли встать, но довольно быстро от этой затеи отказалась. Всему свое время – время разбрасывать камни и время собирать камни. Пока же все камни летели исключительно в нее и разумней было пригнуться. Все той же быстрой, чеканной походкой принца-дракона из детства, в комнату вошел тот, кому они поклонялись и к подолу чьей мантии подобострастно прижимались аристократическими своими губами. Мирьям считала, что отсосать у оборотня – куда менее гнусная альтернатива, и серьезно подозревала, что в этой своей убежденности совершенно права. На расстоянии полуметра от пола, подчиняясь заклинанию, плыло бессознательное тело Эйрин Финниган. Мирьям перевернулась на бок, подтянув колени к груди – логичная для жертвы пыток поза эмбриона, в этот раз призванная хоть сколько-нибудь увеличить обзор. - Я тут вспомнил, - певуче произнес «принц», - что ты, Люциус, еще не пробовал самого главного. Женщина за шахматной доской хищно улыбнулась, светловолосый волшебник чуть склонил голову на бок. - Авада Кедавра, мой дорогой друг. Надо же когда-то начинать. А эта, - он кивнул на Эйрин, - уже почти ни на что не пригодна. Как забавно, - он брезгливо пнул Мирьям, заставив ту глухо вскрикнуть: – маггла оказалась выносливей волшебницы. Впрочем, зверье часто живучей человека. Так что она еще пригодится, а вот наша грязнокровная подружка… - тот, кого звали Милордом покачал головой. – На ней даже легиллименцию практиковать противно. Мирьям перекатилась на живот. Это было больно – вновь больно! Кто бы мог подумать, что когда-нибудь профессор Коэн будет радоваться боли. Однако маневр имел смысл: во-первых, так никто не мог разглядеть, как расходятся в улыбке окровавленные губы. Во вторых – из такой позиции проще было встать. Она знала, о чем идет речь – Авада Кедавра. Третье непростительное, единственное из всех действительно хоть немного заслуживающее этого термина. Смерть с изумрудными глазами. Звезда Полынь. Ее муж, вынужденный шестнадцать лет назад сделать предложение – о, погрешности контрацепции! – и к своему величайшему удивлению ни разу об этом не пожалевший, тоже был профессором. Они могли бы организовать научный тандем «Коэн в квадрате», к вящей радости всякого местечкового антисемита, но на пути неизбежно вставала разница наук: математика и психиатра перемешать непросто. Коэны даже браться не стали. Так вот, ее муж чаще прочего изрекал две максимы; первая из них состояла в том, что и всякую случайность можно обратить в пользу, если уметь считать – и их нелепый брак, помноженный на то, что в голове Мирьям логика брала верх даже над юношеской горячностью, это вполне наглядно подтверждал. Случайность, поставленная в безвыходное положение, была вынуждена обернуться любовью – ей не оставили иного выхода. Вторая же максима состояла в том, что если хочешь кем-то управлять – не пытайся изобрести пятиколесный велосипед вместо проверенного трехколесного. Оперируй самым явным, оставь глубину, работай с поверхностью. Бей по площадям. Так же, по площадям били звезды в сером небе ее детства. Она понимала, что чистой победы ей теперь не светит: после запланированного демарша, если удастся его пережить, количество воды в воображаемой клепсидре уменьшится на треть; но сейчас на одной чаше весов лежало время, на другой – лучшее оружие, что у нее есть, и выбор был очевиден. Мирьям ненавидела поспешность, она привыкла считать медленно и наверняка, но у весов не бывает третьей чаши – лишь рука слепой и слабоумной Фемиды, удерживающая цепь. Мирьям отжалась вверх на кулаках – и встала. У нее вновь было оружие, весьма приличный арсенал для человека в патовой ситуации. Пат. Забавно – потому как вооружение ее сводилось к чужим маленьким шахматам и чужой большой гордыне. - Черные… - она закашлялась и волшебники, до той поры на нее не смотревшие, повернули головы. Мирьям сжала губы: вот так, господа, все внимание на меня. В партию черный король против белого короля вступает Ее Величество Алая Королева – вчерашняя пешка, пробравшаяся к краю поля. - Черные ставят мат белым в четыре хода. – она сощурилась. – Или в пять, если белые поведут себя по-умному. - Как ты смеешь! – от неожиданности даже женщину с лицом хищницы покинуло самообладание. Это было предсказуемо: яростный крик и очередной круциатус. Мирьям было больно. Профессору математики Коэн было, пожалуй, скучно. – Ава… - Погоди. – белесый упреждающе взмахнул рукой. Человеческий фактор наткнулся на человеческий фактор. Равенство свелось к нулю. «Светоносный» медлил три старательно посчитанных Мирьям секунд, а затем тщательно направленные ракеты накрыли площадь. - Покажи. Все так же, жестом, он велел женщине встать с ее места. Мирьям опустилась на стул, мимоходом пожалев обивку – крови на ее одежде было предостаточно – и молча передвинула фигуру. Белые и правда могли повести себя по-умному. Более того, из их положения можно было и вовсе не допустить поражения, загнав черных в безнадежный угол – но об этом она, разумеется, распространяться не собиралась. Женщина в противницы ей была не нужна: ненависть в ней была много сильней гордыни – в отличие от белесого. Пяти ходов не случилось. Четыре. Литера «далет», суть – дверь. Г-сподь услышит, когда я буду взывать к Нему(2). - Вот как… - и белесый, дернув уголком рта, смел фигуры с доски. Надо сказать, очень вовремя, потому как Черный Король, уязвленный тем, что к победе его привела испачканная кровью рука той, которую он считал, как в прежние времена, не человеком, но номером, совершил свой последний на сегодня выпад – и сам себе поставил мат. - Смотри, Люциус, - на плечи женщины опустились затянутые в перчатки руки; в голосе «принца» послышалась интонация, в которой удивление в равных пропорциях было смешано с омерзением. – Наша домашняя зверушка умеет играть. – и человек, которого при ней никогда не называли по имени, с силой ударил Мирьям лбом о стол. В ушах тоненько зазвенело, перед глазами поплыли радужные круги. Один, два, три, четыре… круги обретают объем, становятся сферами – алые капли неслышно разбиваются о клетки шахматной доски. - Зверушке лучше знать свое место. Выбор за тобой, Люциус. Хочешь наказать ее? Или… Губы белесого растянулись в улыбке. - Нет. Я хочу с ней сыграть. Разумеется, если вы позволите, Милорд. Гордыня. Вот тут христиане были правы – смертный грех и плохой выбор. По счастью, магическое сообщество, по словам Эйрин Финниган, было чуждо любой религиозной мудрости. - Позволю. – в голос вновь вернулась безмятежность. – Но ради чистоты эксперимента – совместим игру с наказанием, и призом в этой маленькой игре будет наша грязнокровная подружка. Смотри, зверушка. – он присел на корточки и заглянул Мирьям в глаза; дракон увидел принцессу. – Если ты выиграешь – она останется в живых, правда, тебе придется ее подменить в наших сегодняшних изысканиях. Но ты, думаю, их переживешь. Проиграешь – девица умрет. А ты, разумеется, все равно подменишь ее в наших сегодняшних изысканиях, вот только пережить их уже не получится. И, в отличие от нее, легкой смерти проигравшим не положено. И даже не думай, что я дал тебе право выбора. А раз уж тебе так нравятся черные, я их тебе не дам. Играй, зверушка. Эйрин Финниган открыла глаза и кричала до тех пор, пока силенцио не решило эту проблему. Встают плечом к плечу солдатики, такие же, как сама Мирьям, расходные материалы. Белые, что иронично – так же белы были одежды коэнов, служивших в Храме. Она задумалась на секунду, прокручивая в голове все партии, которые они с сыном разбирали по вечерам на ходы, в те редкие моменты, когда ее дитя, здоровенный остолоп, закономерно для своего возраста не ставящий родителей ни в грош, соглашался все-таки уделить матери свое время. Но остолоп этот был далеко не глуп, и потому все прочее Мирьям волновало очень немного: дурной возраст пройдет, как краснуха, а ум – наставит на верный путь не хуже раввина. На стене в комнате шестнадцатилетнего Эфраима Коэна висел вырезанный из газеты снимок семьдесят второго года: людоедский матч в Рейкьявике. Ниже размашистым почерком отрок резюмировал всю суть происходящего: «Чемпионат мира по шахматам, 1972 год. На фотографии изображены Борис Спасский, Бобби Фишер и пиздец». Мирьям презирала обсценную лексику за ее простоту, но в данном случае возразить не могла. Значит, защита Нимцовича. На двадцать девятом ходу четыре года назад ошибся и сам «шахматный монах»(3). Профессор Коэн вздохнула и коснулась фигуры. а2 – а3. Демонстративная слабость, маскирующая то, что пешки могут подбросить пару действительно неприятных сюрпризов. Амен. Мирьям не запомнила, на каком ходу у черных не осталось ни единого шанса – в голове, все еще гудящей после удара, остались только шахматные клетки и мучительный просчет, как не победить слишком быстро. Волшебник с именем Люциус смотрел на безжизненно лежащего короля и, кажется, не мог понять ни что произошло, ни как это произошло. На долю секунды Мирьям подумала, что все-таки просчиталась, и чужой смертный грех выйдет боком уже ей, а зеленая вспышка отправит туда, куда она вот уже одиннадцать дней, как не собирается. Но цифры чужих душ в Число Зверя не сложились: выморочная аристократическая чистота вынуждала держать опрометчиво данное слово. Дракон расхохотался, взмахнул палочкой – и шахматы, оскверненные касанием нечистой руки, запылали. - Ну что же, господа. Поздравим зверушку с победой. Девчонку – в камеру. – и он печально вздохнул. – А вы, любезные, развлекайтесь. Зверушка на сегодня заслужила человеческое обращение. Правда, не думаю, что это доставит вам особенное удовольствие – Фенрир говорил, что они ее даже не порвали. Видимо, успела наплодить грязи… Впрочем, это объясняет ее желание спасти девицу – материнский инстинкт не чужд и зверью. «Человеческое» обращение не оставило ей ни единого шанса сорвать голос – Мирьям потеряла сознание уже на пятой минуте и никакие заклинания помешать этому не смогли. Что, впрочем, не помешало в свою очередь «благородному обществу». *** В камере она успела прийти в себя до того, как Эйрин потратила на нее всю оставшуюся мазь. - Прекрати. – Мирьям попыталась сесть и, коротко вскрикнув, рухнула обратно на матрас. – Прекрати, тебе говорят! Девушка смотрела на нее оторопело – и едва ли не влюбленно. - Ты спасла меня. – Эйрин обняла себя за плечи. – Нет. Лучше. Ты обыграла их. И впервые за все время, проведенное здесь, девушка улыбнулась. Мирьям устало закрыла глаза, с трудом сдерживая злые слезы. - Думаешь, этим можно гордиться? – губы скривились. – Зря, Эйрин. Какая, к чертовой матери, гордость? Я только что сократила срок подготовки к побегу до суток. СУТОК! – она бессильно сжала кулаки. - Но… - Эйрин растерянно хлопнула ресницами. – Как? Почему? - Потому что я их действительно обыграла. Я больше не расходный материал, Эйрин. Я стала противником. (1) Кадиш - еврейская поминальная молитва. (2) Цитата из четвертого Псалма. (3) "Шахматный монах" - прозвище Бобби Фишера.